Текст книги "Волшебный пояс Жанны д’Арк"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Он преподнес Катрин шелка и бархаты, и чернобурых лисиц, и прекраснейший кружевной воротник… и кубок золотой, и сетку для волос с жемчугами.

Он приглашал в Тиффож купцов и говорил, что скоро они отправятся ко двору, а значит, Катрин должна блистать. Что ж, ради этого она готова была простить ему многое.

Отец, конечно, был недоволен, но смирился.

Да и Церковь, как и предсказывал Жан де Креон, брак благословила… Правда, в отличие от Церкви, Господь оказался куда более ревнив. И первенец Катрин прожил лишь три дня.

– Так бывает, – сказал Жан де Креон. – Пусть примет Господь невинную душу его…

Катрин плакала.

Впрочем, слезы эти ушли, как уходили и прежде, и все вернулось на круги своя.

Тиффож.

Жиль.

И Жан де Креон, полюбивший вести долгие пространные беседы о смысле веры и жизни.

Катрин старалась не обращать внимания на саднящую боль, поселившуюся где-то внутри. Дети часто умирают… у всех умирают… и один ушел, другой родится.

Но небеса не спешили утешать ее.

А затем Жиль все-таки решился отбыть ко двору.

Утром Жанна вновь почти решилась уехать.

Она вытащила сумку, которую убрали в шкаф, и одежду принялась складывать, радуясь, что этой одежды немного. Ей было совестно, что она, Жанна, вот так сбегает, но совесть совестью, а дальше находиться в доме было невозможно.

В конце концов, она же сразу сказала, что только на выходные…

– Сбегаешь, – Алиция Виссарионовна вошла без стука. – Слабохарактерная, как твой папаша.

– Оставьте его в покое!

Алиция Виссарионовна не услышала.

– Так и не набрался духу позвонить мне. Твоя мамаша была слишком упряма, а он… Я ведь предлагала ему деньги, и неплохие…

Она вошла, ступала медленно, подволакивая левую ногу, и на трость опиралась, и выглядела больной, бледной, если не сказать – серой.

– Очень неплохие деньги… Мог бы устроиться в этой жизни, и все были бы счастливы.

– Все или вы? – Жанна бросила в сумку платьице, купленное в прошлом году на распродаже. Тогда платьице показалось ей миленьким, но теперь она почти ненавидела его и другие свои вещи за то, что они были дешевыми.

Старуха же села на стул и, вытянув трость, ткнула ею в мягкий бок сумки.

– Я была бы счастлива. И твоя матушка, полагаю, когда очнулась бы от этого… любовного дурмана, тоже поняла бы, что я желаю ей исключительно добра. Сядь. Побеседуем.

И Жанна присела.

– Мне не о чем с вами говорить. Мне ваши деньги не нужны.

– Неужели? – Конец трости забрался в сумку. Алиция Виссарионовна разрывала вещи, вытягивая то одну, то другую. – Тебе нравится твоя жизнь? Которая от зарплаты до зарплаты? И сама эта зарплата, больше на подачку похожая? Ее ведь хватает еле-еле… И никакого отдыха, никакого просвета, никаких маленьких радостей, вроде приличного белья… ладно, белья… но посмотри, что за уродство на тебе надето! А обувь? Ненавижу неудобную обувь!

– Вы пришли сюда, чтобы сказать мне это?

– Я пришла сюда, – Алиция Виссарионовна оставила в покое сумку, – чтобы удержать тебя от очередной глупости. Кирилл – хороший мальчик. Воспитанный. Умный. С характером, что важно… Он сумеет тебя обеспечить…

В этом Жанна не сомневалась ни на секунду.

– Сватаете?

– Почему нет? – Кажется, Алиция Виссарионовна в сватовстве не усматривала дурного. – Или ты, как и твоя матушка, готова жизнь угробить за-ради великой любви? Жанна, не будь дурой. Любовь пройдет, останется привычка и человек, с которым как-то нужно будет уживаться. С Кириллом ужиться легко. Вы всегда сумеете найти компромисс…

– Что вам от меня надо? Скажите прямо.

– Прямо? – Алиция Виссарионовна оперлась на трость. – Хорошо. Кирилл – славный мальчик, но не из нашей семьи. Он не может быть наследником. Но иных наследников, кроме него, я не вижу.

– И вы тоже хотите, чтобы я вышла за него замуж?

– Тоже?

– Кирилл предложил.

– Я же говорю, славный мальчик. Сообразительный. – Алиция Виссарионовна улыбнулась, и от улыбки ее Жанне сделалось не по себе. – Но ты отказала?

– Я сказала, что подумаю.

– Значит, не настолько глупа, как мне показалось вначале.

Очаровательный комплимент.

– Деточка, – Алиция Виссарионовна откинулась на спинку стула и поморщилась, – уж прости, но времени у меня осталось не так много, чтобы тратить его на всякие глупости, вроде вежливой лжи. Ты и вправду сперва показалась мне недалекой девицей того самого курячьего склада, который я терпеть не могу.

– Какого, простите, склада?

– Курячьего, – любезно повторила Алиция Виссарионовна. – Есть такие… особи, которые к виду человеческому относятся исключительно формально. А на самом деле по состоянию души являются обыкновенными курами, у которых все мечтания сводятся к тому, чтобы найти петуха поярче и курятник потеплей. Ольга такая…

– Послушайте! – Жанна поднялась, не зная, чего больше хочет, выставить назойливую старуху вон, что вряд ли получится, или самой сбежать. – Как вы… Почему вы такая?

– Какая? – Алиция Виссарионовна приподняла бровь.

– Вы и в самом деле не понимаете?

– Расскажи.

– Вы… вы же их сломали! Всех сломали! Изуродовали… мама моя ушла… Да, вы можете говорить, что папу она не любила или что любовь эта была неправильная, но они были счастливы! И не надо утверждать, что я не понимаю… не знаю… Знаю! Я видела! Дома всегда было светло! И тепло… Курятник? Может, и курятник… Нашей квартире до вашего особняка далеко, только вот здесь люди не живут, а выживают! А дома… Я всегда возвращалась, зная, что там меня ждут. И любят. И… и мама улыбнется, а отец спросит о том, как у меня дела… и рассказать ему можно обо всем, он не станет смеяться, не станет говорить, что я глупая или неуклюжая… он поддержит…

– Вытрет сопли и напоет про то, что ты замечательная. А если что-то в жизни у тебя не ладится, то виновата не ты, а враги и злопыхатели.

– Вы и сейчас все пытаетесь извратить. – Жанна вздохнула, разом растеряв злость. – Вы не понимаете и не хотите понять… они ведь все несчастны. И Алла… и Ольга… и Кирилл тоже… Вы заставили их жить по своим правилам…

– Заставила, – согласилась Алиция Виссарионовна. – И по-моему, это справедливо. Они живут в моем доме, и странно было бы, если бы правила устанавливала не я. Но, деточка моя, если ты заметила, то я силой никого не держу. Они все вольны уехать. И если Кирилл и вправду с тобой разговаривал, то должен был поведать и о побеге Ольги… и о прочих… интересных моментах нашей семейной истории. Видишь ли, милая, как бы они ни кричали о том, что им здесь плохо, но правда в том, что там, на воле, им еще хуже. Идем!

– Куда?

– Покажу тебе пояс… Ты же хотела?

Хотела.

Но показать его обещал Кирилл… и какая разница? Жанна все равно ведь уедет.

– Кстати, мальчик не поделился с тобой размышлениями о…

– Убийце?

– Да. Он не отступил, верно? Вот за это он мне и симпатичен. Упрямый, что осел. Я потребовала бросить это его нелепое расследование…

– Меня пытались утопить.

– В пруду? Знаю. Рассказывал… Несчастный случай.

Она отмахнулась от Жанны и ее возмущения, которое от этого легкого взмаха рукой растаяло. И вправду, чего Жанна хочет?

Полиции?

Расследования?

Очевидно же, что Алиция Виссарионовна на него не согласится.

Она шла медленно, то и дело останавливалась, чтобы перевести дух. И на трость опиралась так, что в какой-то момент Жанна испугалась, вдруг да трость эта не выдержит веса Алиции Виссарионовны. Или она сама потеряет сознание.

– Будет лучше, если вы приляжете, – сказала Жанна.

– Кому лучше?

Вот упрямая женщина!

– Вам…

– Нет. – Алиция Виссарионовна посмотрела в глаза, и в собственных ее, темно-серых, Жанна увидела боль. – Я не могу сдаться… не сейчас…

– Вы привыкли воевать?

– Подожди. – Старуха вдруг превратилась именно в старуху, морщинистую и слабую, готовую рассыпаться от малейшего неловкого движения.

Она и вправду больна.

Она скоро умрет.

Уже умерла бы, если бы не исключительная сила воли.

– Скоро… все расскажу, если захочешь слушать… парадоксальное явление, моя дорогая… меня здесь слушаются, но не слушают… печально…

Она дышала мелко и часто, прижав руку к груди. И Жанна почти уже решилась позвать на помощь, но была остановлена повелительным жестом:

– Не паникуй. Я еще не умираю… умираю то есть, но не здесь. Не сейчас. Мы пришли. Открой дверь, – Алиция Виссарионовна протянула ключ. – Комната сделана по специальному проекту. Тут поддерживается особый микроклимат. Низкая температура. Постоянная влажность.

В комнате неуловимо пахло музеем.

Да и сама она… Жанна бывала в музеях с отцом и с мамой, во всяких: и в огромных петербургских, которые очаровывали роскошью, волшебством своим, и в маленьких, краевых, казавшихся скудными, но…

Запах во всех был один.

Пыли?

Нет. Времени? Пожалуй. Ушедшего, утраченного, оставшегося не памятью, но горсткой вещей, которые как-то рисовали картину прошлого…

В этой комнате висели портреты.

Сухой мужчина в военной форме держит под руку тонкую, полупрозрачную почти девушку. Она обманчиво хрупка и похожа на фею… если не смотреть на лицо. Лицо жесткое. Поджатые губы. Рубленый подбородок. И взгляд… точь-в-точь, как у Алиции Виссарионовны.

– Матушка моя, – сказала старуха, приветствуя девушку на снимке кивком. – Редкой душевной силы женщина. Пережила и блокаду, и послевоенные годы… И отец… сильный мужчина был. Многого добился.

Это вновь прозвучало упреком.

Могла ли Жанна назвать отца сильным?

Вряд ли. И добился… Ничего он не добился в жизни, во всяком случае, его достижения и достижениями назвать нельзя. Семья? Дом? Любовь жены и дочери?

Что это по сравнению с успешной карьерой?

Алиция Виссарионовна перешла к портрету седого благообразного господина, слишком уж благообразного, чтобы в это поверить.

– Мой супруг. В свое время он нам с мамой очень помог. К сожалению, после смерти отца мы оказались в… затруднительном положении.

– Он был старше вас?

– На тридцать пять лет, – не стала лукавить Алиция Виссарионовна. – И нет, я его не любила. Но уважала. А уважение порой куда прочней любви. Мы прожили десять лет… Он многому меня научил.

Она приветствовала и этот портрет.

– Николай был… предпринимателем. Теперь это называют так, но в то время заниматься бизнесом было… небезопасно, особенно когда бизнес валютный. За валюту и вовсе расстрельная статья имелась. Но Николай был осторожен. Он сумел организовать производство… женское белье… Тебе сложно представить, но в то время купить нормальное белье было проблемой. Советская промышленность производила множество товаров народного потребления, вот только употреблять их на деле было сложно… Николай… да и другие пользовались ситуацией. После его смерти дело перешло ко мне. Мне удалось удержаться и расшириться… добавила детскую одежду, позже – обувь… и кое-какие дамские мелочи… Ты себе не представляешь, какое состояние можно было сделать в то время на сущей ерунде. Потом наступила перестройка… кооперативы… приватизация… Я не упустила свой шанс.

Но упустила семью.

И себя.

И вряд ли она родилась такой вот, сухой и равнодушной, но Жанна прикусила язык: наверняка ее измышления будут неинтересны старухе.

Вот только та была слишком проницательна, чтобы не заметить Жанниных сомнений:

– Говори уж…

– Вы были счастливы?

– Только это тебя и волнует? Счастье?

– А что еще должно волновать?

– Успех. Я не только сумела выжить, но и добилась многого. Этот дом… Состояние немалое, за которым они теперь охотятся, утверждая, что если что и делают, то исключительно из великой ко мне любви. Я содержу и Ольгу, оплачивая ее капризы, которые, поверь мне, порой стоят весьма прилично, и Аллу с ее играми в бизнесменшу… Игорька…

– Вы их купили.

– Не я купила, – возразила Алиция Виссарионовна, отступая от портрета, который продолжал следить за Жанной, и почудилось вдруг, что дрогнули губы благообразного старика, скользнула по ним мерзкая улыбочка. – Они продались. А это, милая моя, как говорится, совсем иной коленкор…

Жанна о таком никогда не думала. И… и если терпят старуху… чего ради терпят?

Чего ради она, Жанна, забыла о сборах и теперь поддерживает Алицию Виссарионовну под локоток, слушает… не ради денег же?!

– Мой портрет… Галина писала, очень талантливая девочка. – Алиция Виссарионовна остановилась перед своим отражением.

А ведь она не изменилась.

Сколько портрету лет? С десяток, наверное, но женщина на нем и та, что стоит рядом, похожи, будто позировала Алиция Виссарионовна лишь вчера…

У этой женщины благородное лицо, которому идут морщины.

И мертвый змеиный взгляд. Губы ее сложены в некоем подобии улыбки, которая – тоже ложь. Она сама вся – ложь… и чем больше смотрит на портрет Жанна, тем больше понимает: старуха не говорит правду.

Не всю.

Не всем.

И эта ее экскурсия, она не случайна…

– Видишь, – со странным удовлетворением произнесла Алиция Виссарионовна. – Хорошо… Я очень на это надеялась…

– На что?

– На то, что ты увидишь. Говорю же, Галина и вправду была очень талантлива. Галочка видела людей и показывала это другим. Вот глянь, – Алиция Виссарионовна развернула Жанну к другому портрету, – Ольга…

Белокурая девушка, которая выглядит если не красивой, то прехорошенькой. Светлая. Яркая… и пустая. Жанна как-то сразу и четко это осознала.

– И Алла…

Не девушка – девочка в синем платье с пышной юбкой, тоже хрупкая и легкая, неуловимо напоминающая сразу всех балерин Дега…

Хищная.

Почему? Жанна сама не могла бы сказать. Она всматривалась в лицо девчушки, аккуратное, красивое, пожалуй, лицо с правильными чертами… Почему хищная? В глазах есть что-то такое… диссонирующее с красотой, с правильностью, неуловимое. Стоит приглядеться, и это что-то исчезает, расплывается…

– Автопортрет… – Алиция Виссарионовна остановилась перед картиной, на которой была изображена женщина в красном платье, столь ярком, что за платьем этим терялось лицо женщины.

Бледная.

Хмурая, словно ей в тягость позировать. А может, и вправду в тягость, может, портрет этот писан исключительно по настоянию матери, которой хотелось поместить его в семейную галерею. А лицо обыкновенное, круглое, не сказать чтобы некрасивое, но незапоминающееся, размытое точно. Лишь губы выделяются, яркие, в тон платья.

И руки.

Крупные руки, сложенные на коленях, безвольные совершенно.

– Она покончила с собой. – Алиция Виссарионовна отвернулась, и портрет на мгновенье ожил. Жанне показалось, что губы женщины дрогнули, словно она изо всех сил сдерживала неуместную в данных обстоятельствах улыбку.

– Из-за чего?

– Из-за болезни. – Алиция Виссарионовна уже шла к следующему полотну… И снова девочка, и тоже в синем платье, и платье это того же кроя, вот только на излишне полной Валентине сидит плохо. Оно морщит на груди, обтягивает круглый живот, и складочки на боках. В круглом вырезе видны ключицы. И шея кажется короткой, а руки – чрезмерно пухлыми. – Валентина…

– Вы верите, что она…

– Сидела на игле? Помилуй, дорогая, конечно нет…

Валентина… некрасивая… ее, должно быть, часто сравнивали с сестрой, повторяя, что она, Валентина, должна брать пример.

И не есть столько.

И заниматься балетом… или танцами… или чем там занималась Алла, а ведь она занималась, не потому, что любила, но чтобы порадовать бабушку. И доказать свою исключительность.

– Кирилл не понимает, что наша семья не может позволить скандала. Мы сами решаем проблемы…

Ее семья. Она и вправду не считает Кирилла частью этой семьи.

– Валентина была, как бы это выразиться, умной простушкой. С одной стороны – безусловный талант. Но с другой – совершеннейшая наивность… Но из них с Кириллом получилась бы хорошая пара.

– Как из нас?

– Именно, – Алиция Виссарионовна улыбнулась уголками губ. – Видишь, ты все прекрасно понимаешь, Жанночка… Кстати, а вот и Евгения… была самой талантливой из троих… подавала огромные надежды…

Не женщина, а девушка в сером строгом костюме, который ей несказанно идет. Светловолосая и светлоглазая, юная, но в то же время серьезная… Жанна не знала маму такой…

– Я очень на нее рассчитывала. – Алиция Виссарионовна остановилась перед портретом. – Мне она напоминала меня в молодости… не внешне, нет. Я не была такой красавицей, но сила характера… души… Увы, эта сила ее и подвела. С твоим отцом она познакомилась в университете. Она училась на «отлично», и не потому, что я требовала. Нет, у Женечки в крови было – побеждать… В доме где-то остались ее медали… разряд по плаванию… по шахматам… и танцевала удивительно…

Девушка на портрете смотрела сквозь Жанну.

Мама была… такой?

Другой.

Веселой. И жизнерадостной. И даже когда ей про рак сказали, она отмахнулась, ответив:

– Не спешите меня хоронить…

Не спешили, а… получилось.

– У меня были на нее большие планы. Я познакомила ее с хорошим мальчиком… не мальчиком, конечно, он был немного старше…

– Немного?

– На восемь лет. Это вполне приемлемая разница. Сергей имел свой небольшой бизнес и, как принято говорить, твердо стоял на ногах. Мне импонировали его хватка и талант вести дела… Он и собой был хорош весьма. Из них получилась бы красивая пара, если бы не это ничтожество, которое вдруг появилось из ниоткуда.

Голос Алиции Виссарионовны дрогнул. А она ведь до сих пор не простила отцу ни того, что мама ушла из дому, порушив честолюбивые планы Алиции Виссарионовны, ни того, что не вернулась.

– И Евгения вдруг заявляет, что замуж она не пойдет. Видите ли, она не любит Сергея… и он ее тоже не любит… Но какое это имеет значение?

– Огромное…

– И ты туда же! Выбрось эту романтическую чушь из головы. Она хороша в шестнадцать лет, а в твоем возрасте, Жанна, пора мыслить реальными категориями…

Интересно, это какими же?

Свадьба как сделка? Слияние капиталов и деловая договоренность? Вежливость по отношению друг к другу? И в рамках этой вежливости и уважения, которое, вероятно, станет заменой любви, игнорирование маленьких шалостей партнера…

– У Сергея сейчас миллионы…

– У вас тоже. Вам мало?

– Денег никогда не бывает много…

– Но бывает достаточно, – тихо ответила Жанна. И Алиция Виссарионовна рассмеялась хриплым каркающим смехом:

– А ты не настолько безвольное существо, как мне показалось. Есть характер… есть… это хорошо… Да, дорогая, денег бывает достаточно. Но в какой-то момент их может стать мало. И я не собираюсь тебя уговаривать. Ты взрослая. Должна отдавать отчет в том, что каждый поступок имеет последствия. И порой эти последствия можно предугадать… но не всегда – предотвратить…

Она замолчала, но от портрета не отступила.

И Жанна, глядя на маму, думала о том, что так и не поставила памятник… что надо бы заказать его, раз уж теперь она избавилась от гнета долгов… И хорошо бы, чтобы на граните был именно этот портрет.

– Почему за… этого вашего Сергея не вышла, к примеру, Ольга?

– Потому что уже была замужем… отдельная история. Тоже о большой любви… идем… мы ведь сюда не портреты разглядывать пришли… но если захочешь, то их много… есть мои бабка и дед… прабабка… видишь ли, дорогая, сила в нашей семье идет по женской линии… проклятье это или благословение, не знаю, но мужчины если и появляются на свет, то совершенно никчемными… Николай и Игорь.

Мальчишки в одинаковых костюмчиках мышастого цвета.

– Игорек, к сожалению, болен… а Николай – слаб… Боюсь, он скоро умрет…

– Почему?

Болен? Или…

– Потому, дорогая, что мужчины в нашем роду долго не живут. И смерть – это, пожалуй, благословение… Ты же видела Игорька? Уж лучше бы он умер, чем вот так…

Алиция Виссарионовна остановилась перед витриной:

– Вот он… пояс Жанны… cingulum militare, или так называемый рыцарский пояс…

Чего Жанна ожидала?

Чуда?

Или чего-то необыкновенного, что поразит воображение? Меж тем на бархатной подставке под толстым стеклом лежал широкий кожаный пояс, украшенный металлическими заклепками.

Он и старым-то не выглядел.

– Не все верят, что Орлеанская дева была простого рода. Крестьянская дочь, которая способна выстоять при перекрестном допросе богословов? Держится с должной свободой при дворе? Участвует в придворных забавах, вроде кентена и игры в кольца? А эти забавы, дорогая, требуют отменного владения оружием… И откуда оно у обыкновенной крестьянки? Нет… Жанна была героем, в котором нуждался и народ, и король… и этого героя дали…

Не железо.

Серебро?

Пожалуй. Жанна ничего не понимает в металлах и поясах, в исторических реликвиях, в которых разбираться должны историки.

Пояс манит, тускло поблескивают пластины серебра, между которыми видна темная загрубевшая кожа…

– Тебя он тоже… зовет?

– Притягивает, – вынуждена была признать Жанна. И Алиция Виссарионовна кивнула. Она откинула навершие трости и извлекла из тайника крохотный ключик.

Вставила в замок.

Что-то нажала, не в замке, но сбоку.

И с другой стороны, верно, отключая сигнализацию. Конечно, подобную вещь нельзя оставлять без охраны.

– Возьми, – предложила Алиция Виссарионовна, откидывая крышку. И Жанна не удержалась.

Пояс был… холодный? Прохладный по-змеиному и широкий. Кожа загрубела и гнулась плохо. Жанна жуть до чего боялась, что она треснет. Или пластины отвалятся…

– Подобные пояса вошли в моду в конце четырнадцатого века.

Жанна гладила пояс, и ему была по вкусу эта ласка.

– И носили их как мужчины, так и женщины, – продолжала рассказ Алиция Виссарионовна. – Притом не только поверх доспехов… Женщины часто прятали пояс под верхнюю одежду… Посмотри, там есть скрытая застежка… да, вот так.

Он оказался слишком широк и норовил съехать.

– Отпусти, – велела Алиция Виссарионовна. – Носили его не на талии, на бедрах.

Сел идеально.

И Жанна провела по неровной поверхности его ладонями. Странно было думать, что этот пояс носила когда-то та самая…

– Существовала версия… что Жанна не была крестьянкой… – Алиция Виссарионовна разглядывала Жанну пристально, и это внимание не вызывало раздражения. – Народ не принял бы героиню-аристократку. Народ устал от войны, которая длилась и длилась… Англичане, французы, бургундцы… и те, и другие, и третьи грабили одинаково… и одинаково плевали на простых людей, которых считали сбродом. Вот только без этого сброда в войне оказалось невозможно победить… и тогда кто-то придумал Жанну… юная девушка, чистая сердцем, прекрасная душой… архангел, ниспославший меч в руки ее… и к мечу – великую миссию привести короля к власти, освободить страну от врагов… и разве найдется кто-то, настолько очерствевший сердцем, что не услышит зова Жанны?

– Вы… смеетесь?

– Нет. Разве может быть смешным костер? Ее ведь сожгли. Сначала сделали героиней, после отвернулись… Все отвернулись: и друзья, и враги, которые не пожелали судить Жанну, как судили бы рыцаря, но превратили ее в еретичку, в ведьму… в одержимую.

Прозвучало жутко.

И Жанна потянулась было к поясу, чтобы снять… ей не нужен такой… но пальцы бессильно скользнули по металлу.

– Кем она была? Идеалисткой, которая и вправду верила, что несет освобождение своей стране? Монархисткой, готовой на все, чтобы истинный король занял свой трон? Безумицей, которой внушили, что отечество нуждается в спасительнице? Миссионеркой… впрочем, это в шаге от безумия… или гениальной актрисой, которая до последнего держалась роли? Теперь не узнать…

Алиция Виссарионовна обходила Жанну по дуге, ступая медленно, осторожно. И взгляд ее был затуманен.

– Теперь не узнать… но этот пояс… Ты же чувствуешь его силу?

Жанна чувствовала его тяжесть, которая росла с каждой секундой, словно сам металл преображался, тянул ее к земле, требуя встать на колени.

Глупость.

Не хватало еще… Жанна выстоит… Жанна понимает, что эта тяжесть мерещится. Должно быть, с нею, с Жанной, происходит непонятное… может, за завтраком съела что-то не то… отравилась… или не за завтраком, но в комнате этой, где странно пахнет музеем… Что это? Какой-то газ? Или сам пояс отравлен? Жанна читала о таких вещах… и если отравлен… но какая старухе выгода от смерти Жанны?

Никакой.

Она, старуха, пожалуй, единственный не заинтересованный в ее гибели человек…

И Жанна стояла, вцепившись обеими руками в железные пластины. Металл был горячим, и, наверное, на ладонях останутся следы… и плевать, Жанна выстоит.

– Тяжело? – участливо поинтересовалась Алиция Виссарионовна.

– Нет, – ответила Жанна, растянув губы в подобии улыбки. Что-то непонятное, несвойственное ей прежде мешало признаться, что да, тяжело…

– Тогда стой.

– Стою.

Стоит и простоит столько, сколько понадобится.

– Как бы там ни было, – продолжила Алиция Виссарионовна, повернувшись к Жанне спиной, – я не верю, что Жанна была крестьянского рода… Хотя, кажется, я об этом говорила? Ничего, повторю. У нашей семьи есть своя история… своя легенда, которая никоим образом не претендует на историческую достоверность… Кирилл рассказывал про нашего… предка?

– Которого?

И говорить тяжело. В горле пересохло, язык сделался неповоротливым, и перед глазами плывет все, качается. Кажется, толкни Жанну, и она упадет…

– Жиля де Ре… маршала Франции… – Она, эта женщина, смеется. Или просто Жанне мерещится смех, сиплый надсаженный голос.

Она больна и скоро умрет.

– Жиль де Ре был осужден и казнен. Но стоит ли верить судьям? Однажды они уже ошиблись… – Женщина с узким птичьим лицом отступила, и лицо ее скрыла тень, будто вуаль. – Когда осудили Жанну… но подобные ошибки порой выгодны. Жиль стал неудобен. Совесть замучила. Того и гляди заговорил бы… К слову, искал он вовсе не тот эликсир, который продляет жизнь… нет, он искал средство, способное вернуть душу с той стороны…

– Чью?

– Своей любимой сестры, которую так неосторожно втянул в политические игры… Это очень поучительная история. У Жиля де Ре, когда он еще не был маршалом Франции, имелась сестра. Незаконнорожденная… В то время не самое удивительное явление, я бы сказала, обыкновенное даже. Мужчины никогда не отличались воздержанностью, а женщинам приходилось терпеть. Как ни странно, но дочь свою барон де Ре признал настолько, насколько сие вообще возможно… Девочку взяли в дом, на попечение двух доверенных людей, которых она позже и назовет родителями. Вот они-то и вправду были крестьянского происхождения…

Голос доносился словно бы издалека, он шумел морским прибоем, и Жанна с тоской подумала, что так и не выбралась на море. Она ведь хотела, планировала… но как-то все не получалось.

– Жиль де Ре, вопреки всем стереотипам, сестрицу свою полюбил. Наверное, помимо нее, не было человека, которому он по-настоящему был дорог. Жиль и Жанна росли вместе… Он учился, училась и она, во многом тому, что не надлежало знать женщине. Ей не запрещали. Почему? Кто знает. Не желали расстраивать будущего барона… или, напротив, угождали… или просто плевать было на странные увлечения девочки-бастарда… судьба распорядилась так… судьба же призвала Жиля ко двору… и, наверное, именно там ему в голову пришла замечательная идея создать героиню… или не ему, но кому-то, кто был достаточно умен, чтобы провернуть подобное…

– Это… выдумки.

– Конечно, выдумки, Жанна, – согласилась старуха.

Ведьма.

Ведьм сжигают на костре… и этот пояс помнит их боль… он должен был сгореть… нет, чушь какая… ведьме не позволили бы надеть его… и кажется, всего-навсего кажется… мерещится… яд или наркотик… конечно, травить Жанну нет нужды, а вот опоить…

– Семейная легенда, – сказала ведьма, улыбаясь широкой беззубой улыбкой, дыхнула в лицо Жанны зловонием и пеплом. – Семейное проклятье… ты имеешь право знать, Жанна… ты одной с нами крови, одной души…

Жанна не верит в проклятья.

И уж тем более не поверит ведьме! Господь милосердный защитит, и Дева Пресвятая… ее благословение развеет темные чары… надо молиться… но Жанна не помнит слов молитвы!

Это открытие, ужасающее в своей откровенности, привело ее в ужас.

Как она могла забыть?!

– Жанна была и вправду наивной девочкой, верящей искренне, яростно… ее легко было убедить в том, что она должна сделать ради страны, короля… брата… Брату она верила безоговорочно. А он использовал эту веру. Именно брат и подсказал ей, кто будет королем. Брат научил, что говорить… он ведь и с Карлом знаком был… отчаявшимся мальчишкой, который знал, что имеет права на корону, но что права, когда нет сил отстоять их?

Ласковый шепот, которому нельзя верить. И Жанна стискивает зубы, а руки сжимает так, что острые края пластин впиваются в кожу…

– Карл поверил… а следом за ним поверили и другие… это был великий заговор… во благо, Жанна… Верно?

– Во благо, – шепотом повторила Жанна, силясь отрешиться от головной боли и дурноты.

– Именно. Ее объявили посланницей Господа, а в Бога тогда верили иначе… и если Он, Всемогущий, снизошел до того, чтобы объявить Карла истинным королем, то в воле ли народа противиться? Людям пообещали мир и спокойствие, и всего-то надо, что восстать в едином порыве, сбросить ненавистных англичан… освободить Орлеан, что и было сделано… а потом… потом случилось непредвиденное… Жанна попала в плен.

Этот голос мешал уйти в забытье, он был и проклятием, и спасением. Жанна не хотела слушать, потому что все сказанное – ложь.

Не было заговора.

Не было…

…Во благо…

Чей-то шепот и теплое прикосновение, рука к руке… имя Божие… а архангела… меч, который не пристало поднимать женской руке. Он тяжел, неудобен, но Жанна привыкла…

…Что с ней?

Внушение.

Старуха гипнотизирует, не иначе… Жанна не верит в мистику, но гипноз – не мистика, а реальность. И надо противостоять…

– Ее предали. Почему? Король ли испугался, что посланницу Бога славят слишком уж рьяно? Или те, кто стоял за Жанной, решили, что настал ее час? Живые герои опасны… живые герои норовят сделать что-то, что развенчает их героический образ… живые герои не подвластны королям. И как знать, что у них на уме…

Сердце почти остановилось.

И в этот миг, когда Жанна почти умерла, пояс разомкнулся сам собой. Он змеей выскользнул из онемевших рук, упал, и Жанна смогла дышать.

Она и дышала вязким пыльным воздухом, в котором теперь отчетливо ощущался привкус мирры и ладана.

Пепла.

Костра.

– Вы… вы говорите… – Жанна потрогала свое горло, которое оказалось целым, а изнутри ощущение такое, что она огонь глотала.

– Рассказываю тебе небольшое семейное предание. – Алиция Виссарионовна потрогала пояс тростью. – Мертвый герой останется героем… удобным, послушным…

Жанна присела на корточки.

Надо было поднять пояс.

Вернуть в витрину, где ему самое место… а лучше передать его в музей… там будут рады подобному подарку…

– Но тот, кто должен был подарить ей смерть, ошибся… и Жанна попала в плен к англичанам… там состоялся тот самый суд… Жанну признали виновной и сожгли. А Жиль де Ре, до последнего веривший, что соратники помогут дорогой сестре спастись, понял, что его использовали… их обоих использовали…

– Почему они…

– Не выкупили Жанну? Прости, деточка, а зачем? Напротив, англичане сами сделали все, чтобы завершить сию историю максимально красиво. Суд. Обман. Подлог. И костер, о котором каждый знал, что жгут вовсе не ведьму, а святую. Да они канонизировали Жанну раньше папы… превратили Орлеанскую деву в великомученицу…