Текст книги "Проклятие двух Мадонн"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Александра

Я попала под дождь, вымокла до нитки, но была при этом совершенно счастлива. Ливень словно бы вычистил ту неприязнь, что окутывала меня в последнее время даже вне дома, поэтому возвращалась я с некоторым сожалением, которое при виде Ольгушки, с печально-отрешенным видом перелистывавшей альбом с репродукциями, усилилось в разы.

– Привет, – взгляд ее был привычно ясен и чист. – Дождь, правда?

– Правда, – я постаралась выдавить из себя улыбку, превозмогая непонятное чувство вины перед Ольгушкой. – Вымокла вот. А ты что делаешь?

– Картины смотрю. Я люблю картины. И открытки, но картины все-таки больше, – Ольгушкина ладонь бледным пятном лежала на темной странице. – Хочешь, вместе посмотрим?

– Мне… переодеться бы.

– Да. Иначе простудишься. Но я с тобой пойду, можно?

Очень хотелось ответить «нельзя», запретить, откреститься от тихого Ольгушкиного безумия, но поступить подобным образом не хватило духу.

Она сидела на кровати в обнимку со своим альбомом, терпеливо дожидаясь, пока я переоденусь. А дождавшись, счастливо улыбнулась и, раскрыв альбом на середине, ткнула пальцем в фотографию.

– Правда, они похожи?

– Кто? – На снимке Мадонна – снова Мадонна – обнимала младенца Иисуса, с печалью в очах взирая на мир.

– Портреты. И люди тоже. Кажется, что разные, а на самом деле одинаковые. Только ты никому не говори, потому что решат, будто и ты с ума сошла. Они когда не понимают чего-то или кого-то, называют сумасшедшим, а на самом деле все не так, – Ольгушка ласково погладила альбом. – На самом деле безумен тот, кто не только видит, но говорит о том, что видит.

– Не понимаю.

– Это потому что теперь ты – как все, – печально добавила она. – А раньше другой была. Жаль. Но ты не думай, я не в обиде, мама говорит, что ты сука и хитрая стерва.

– Неужели?

– Мне кажется, – Ольгушка пропустила мою реплику мимо ушей, – что ты просто не понимаешь, что видишь. Вообще я предупредить хотела. Они не такие, какими кажутся…

– Кто?

– Все. Тебе не позволят убежать… мне не позволят убежать… одной Мадонне не выжить. Это грустно и непоправимо. Не хочется умирать, там, наверное, холодно. Ты… ты не ходи за мной, хорошо? А то мама ругаться станет. И нож спрячь получше.

– Какой нож?

– Этот, – Ольгушка подняла подушку, демонстрируя полиэтиленовый пакет с ножом внутри, короткий, какой-то тупорылый, почти игрушечный с виду.

– Извини, я не хотела… случайно подняла, а он здесь. Но ты не бойся, я никому не скажу… я умею молчать, честно.

В светлых Ольгушкиных глазах переливалась многоцветьем радуга безумного счастья… а мне кажется, что я действительно сошла с ума.

Не сошла, вот он, нож, лежит, просвечивает сталью сквозь прозрачную пленку полиэтилена, можно рассмотреть и рукоять из темного дерева, и плоский пятачок обуха, и круглые стальные заклепки… и кровь. Я ни на секунду не усомнилась, что нож тот самый, которым ранили Любашу, но вот как он оказался в моей комнате?

Принесли? Несомненно. Но вот кто? Ольгушка? Сама подбросила и сделала вид, что нашла? Тогда выходит, что это она Любашу… невозможно. Или все-таки возможно? Ольгушка безумна, пусть все считают ее тихой и безвредной… вот именно, что безвредной, Ольгушка и мухи не обидит.

Или обидит?

И что будет со мной, если нож найдут здесь, в моей комнате? Кто поверит, что его подбросили? Нужно идти к Деду или к Игорю. Дед, может, и выслушает и даже прислушается, внуку я неприятна, он будет рад получить очередное подтверждение собственной правоты.

Проклятие! Выкинуть и забыть? Закопать в саду? Подбросить кому-нибудь еще? И дрожать каждую минуту, ожидая, что Ольгушка нечаянно поинтересуется, куда я подевала нож? Кстати, о нечаянном, а не в том ли дело, что Ольгушка гораздо более нормальна, чем пытается казаться?

С другой стороны, была больница, и долгое – лет пять, а то и больше – существование под врачебным присмотром, и диагноз, и карточка, и таблетки, которыми ее заботливо закармливала Евгения Романовна. Не понимаю, ничего не понимаю… а нож Деду отдам. Он единственный поймет, что мне не было резона убивать Любашу. И завернув пакет с ножом в газету – так, мне показалось, будет надежнее, – я спрятала его в кроссовок, а кроссовки – в коробку. Ничего умнее в голову не пришло, я лишь надеялась, что Дед появится вечером и избавит меня от необходимости принимать решение.

Но когда я спустилась к ужину, место Ивана Степановича пустовало. Значит, не вернулся из города или вообще решил прекратить игру, а про меня забыл… бывает, про меня вообще редко помнят.

– Добрый день, вы, наверное, Александра? – крупная, рыхловато-бледная девица близоруко щурилась. – А я Татьяна. Нас не представили, я днем приехала.

Она была не столько некрасива, сколько убийственно невыразительна: размытые, точно оплывшие черты лица, собранные в хвост волосы, растянутый свитер какой-то полудетской расцветки и вялая холодная рука.

– Татьяна у нас студентка. Отличница. Гордость семьи, – Мария почти нежно обняла сестру за плечи. – Дед ее любит, а она вот Деда избегает… дурочка.

– М-маша… – Татьяна залилась густым румянцем. – Перестань, пожалуйста.

– Ох, простите, все время забываю о том, что принято называть приличиями…

Пользуясь моментом, я отошла. Слушать перепалку сестер не было ни малейшего желания, кроме того, мне хотелось понаблюдать за Ольгушкой, попытаться понять, в самом ли деле она настолько безумна, какой пытается казаться, но то ли опыта не хватало, то ли наблюдательности – Ольгушка вела себя обычно. Тиха, незаметна, трогательно красива… да, единственно, что можно сказать – с каждым днем, проведенным вне больницы, она становилась все более очаровательной.

Ольгушка не похожа ни на кого из Бехтериных, она словно бы сама по себе, точнее сама в себе, а я по другую сторону ее мира.

Не понимаю. И она меня тоже.

Редкие свидания, ворованные ночи, когда душа то поет от радости, то стонет от печали, отказываясь принимать необходимость разлуки. Тяжкие дни, разрывающие такое недолгое счастье. Днем приходится жить «как раньше», то есть улыбаться, отвечать, иногда дерзить, иногда обижаться, а в мыслях одно – время. Час, еще один и еще, солнце уже клонится к закату, разливая по земле длинные черные тени, небо загорается багрянцем, значит, скоро уже…

Тяжелее всего последние минуты, когда только и остается вслушиваться в темноту дома. Вот хлопнула дверь – маменька отправилась к себе… и снова – почивать ушел отец. Тихий скрип половиц – ложатся спать слуги, еще немного выждать, моля о том, чтобы скорее все заснули, а сердце уже там, в беседке, в мягкой весенней ночи, напоенной запахами, богатой лунным светом и нежной тем теплом, что земля успела собрать за день.

Каждый раз Настасья боялась, что Дмитрий не дождется, уйдет. И каждый раз, завидев темный силуэт на старом месте, готова была плакать от счастья. Правда, по-настоящему заплакала она лишь единожды, в тот самый раз, когда столкнулась с приземленной стороной возвышенного чувства. Было больно и стыдно, будто в грязь упала, но Дмитрий уверил, что это пройдет, что боль естественна, а стыд – лишь отголосок мира благочестия, тогда как мир любви бесстыден.

Он оказался прав, и теперь Настасью не смущали моменты близости, да и тело ее, казалось, постепенно привыкало и даже стало отзываться на прикосновения теплом в крови и тягучей сладкой истомой, так напугавшей Настасью на первом свидании.

Как же давно это было… почти два месяца тому.

– Анастаси, ты меня слышишь? – Лизонька недовольно нахмурилась.

– Прости, немного замечталась. – Настасья выдавила из себя виноватую улыбку, на самом деле, если ей и было за что стыдно, то лишь за то всеобъемлющее яркое счастье, которое приходилось скрывать от домашних.

– Я просила, чтобы ты чуть повернула голову к окну, да, вот так. И не шевелись.

Лизонька третий день кряду пыталась написать портрет сестры, но что-то там не выходило, отчего сестра впадала то в уныние, то в несвойственную ей прежде раздражительность.

За окном не то весна, не то уже лето, раннее, только-только по-настоящему готовое полыхнуть, разлиться по округе жаром, подсушить чрезмерно яркую весеннюю зелень да изукрасить ее мелким бисером полевых цветов. Сад по ночам иной, запахов больше, звуков тоже, будто все вокруг спешит, торопится жить.

Дмитрий называет весну временем падающих звезд.

– Все равно не выходит, – Лизонька отложила кисти в сторону. – У тебя лицо такое вдохновенное, как… как у Мадонны.

Сомнительный комплемент. К картинам Настасья так и не привыкла, пусть прежний страх исчез, но и счастья от созерцания исполненного гневом лика она не испытывала, а в последнее время вообще только и видела, что исходящее кровью, а не огнем, сердце.

– Мари устраивает катание на лодках, – Лизонька тщательно вытирала руки полотенцем, на котором раздавленной травой оставались зелено-желтые пятна. – Завтра, матушка просила напомнить… ты ж у нас в последнее время все забываешь. Нервы не в порядке?

В Лизонькином голосе звучал неприкрытый гнев, и это было столь странно, что Настасья очнулась от размышлений. Лизонька, и сердится? Разве возможно такое? Возможно. Узкая нитка губ, сведенные над переносицей брови и обида в синих глазах.

– Прости. – Настасье стало совестно, неужто она настолько замечталась, что и вовсе о сестре забыла? Поднявшись, она обняла Лизоньку. – Прости меня, пожалуйста.

Лизонька всхлипнула и, вырвавшись, выбежала из комнаты. До чего все странно… непонятно. Кисть упала, и полотенце тоже, поднять надобно, заодно и поглядеть, что в картине до такой степени расстроило Лизоньку. Может, если похвалить работу, она успокоится.

С холста желто-зелеными русалочьими губами улыбалась женщина, смутно похожая сразу на обеих Мадонн, в одной руке она держала розу, во второй – сердце.

Настасья ладонью зажала рот, чтобы не закричать. Господи, нужно непременно сказать маменьке… нет, молчать, нехорошо жаловаться. Матушка запрет Лизу в комнате, будет поить горькими отварами, от которых клонит в сон, и запретит выезжать. А Лизонька любит балы… картина же… нервы, всего-навсего нервы.

И обмакнув кисть в черную краску, Настасья поспешно замазала неудавшийся портрет. А с Лизонькой она поговорит, вот после лодочной прогулки.

Игорь

Ужин проходил почти в траурном молчании, которое выводило из себя больше ставших привычными ссор, а из головы все не шел Машкин рассказ. Может, и вправду дело не в наследстве, а в самой Любаше? Точнее, в ее вопиющей беспечности и умении влезать в неприятности? Игорь злился и в то же время отчаянно хотел, чтобы все оказалось именно так, чтобы не свой напал, не тот, кому привычно верить и невозможно подозревать. И успокаивал тем, что Любаша непременно очнется и расскажет правду, даже если не захочет говорить, Бехтерин эту правду силой вытряхнет.

Но тогда что произошло с Мартой? Нет, не увязывается, очень уж нехорошее совпадение выходит…

После ужина Игорь заперся в кабинете, в присутствии книг и в отсутствие родственников думать было легче. Еще бы картины убрать, но Дед против… привязался. А к чему тут привязываться? Обыкновенные портреты, правда, мать говорила, что Игорь органически не способен воспринимать искусство, может, поэтому и не понимает этой странной одержимости?

Тихий стук в дверь нарушил плавное течение мыслей.

– Можно? – Белобрысая стояла на пороге комнаты, не решаясь зайти внутрь. Смотрела исподлобья, с опаской и явным разочарованием.

– Заходи. Дверь закрой. – Игорь сам удивился тому, что разрешил войти. А она переступила порог и, плотно притворив дверь, подошла к картинам.

– Сегодня они другие.

– Кто?

– Мадонны. Всякий раз, когда захожу сюда, они другие. Ждут, наблюдают… загадка, правда?

– Неправда. – Игорь повернулся к картинам спиной. – Что надо?

– Все еще сердитесь? Извините, пожалуйста, я не хотела обидеть. А когда будет Иван Степанович? – Тихий голос, извиняющийся тон. Демонстрирует послушание?

– Завтра. Или послезавтра. Или спустя неделю… что надо?

– Да… дело к нему, разговор, точнее. Или не совсем разговор. – Александра запнулась. – Но, может быть, вы тогда передадите… вы ведь в курсе, что затея со свадьбой – фарс, что у меня не было причин нападать на Любу, я вообще в это время была в доме и не выходила. Правда, никто не подтвердит, они, наоборот, будут рады сказать обратное, лишь бы я убралась подальше отсюда и…

– Стоп. – Игорь понял, что еще немного, и он окончательно запутается в сбивчивой речи. При чем тут Любаша? И кто собирается врать? Белобрысая послушно замолчала, а на лице такое растерянно-беспомощное выражение, что сразу понятно – дело серьезное.

– Вон, садись куда-нибудь и рассказывай, только внятно и по порядку.

Она кивнула и, присев на самый краешек кресла, принялась рассказывать, Игорь же слушал, пытаясь понять, врет или нет. Если по логике, то врать ей резону нет. Но в этом доме с логикой сложно.

– Я не нападала на Любашу, ну зачем мне это? – Александра вопросительно посмотрела в глаза, и Бехтерин, неожиданно для себя самого, смутился. Ну не знал он, что ответить, да и взгляд этот вдруг показался чересчур откровенным, наверное, поэтому Игорь и спросил первое, что в голову пришло.

– И где теперь нож?

– В кроссовке, – ответила Александра и покраснела.

– Значит, думаешь, это Ольгушка?

– Не знаю. Она же ненормальная… или нормальная, но притворяется. Я наблюдала сегодня, и в больнице, она другая какая-то… а Евгения Романовна таблетки пить заставляет, и врач говорил, что Ольгушка… не совсем в себе. А комната не закрывается, любой мог.

Любой, в этом с белобрысой нельзя не согласиться, вот такой у Бехтериных странный дом, в котором комнаты, кроме кабинета, не запираются на ключ.

– Она и вправду… ненормальна? Простите, если лезу не в свое дело, но вы же муж, вы лучше знаете… я не хочу обидеть, просто я не понимаю, как к ней относиться.

– Как к человеку. – Разговор повернул на опасную тему, но странное дело, обычного гнева, который вспыхивал всякий раз, стоило кому-то заговорить о ненормальности Ольгушки, не было. – Все говорили, что они разные с Мартой, ну вроде как сестры родные, по отцу, а на самом деле не больно-то похожи. Дед шутил, что одно надвое разделили, одной светлое, другой темное…

– Смотри, Игорь, не ошибись, выбирая, когда до того разные, то поневоле задумываешься над тем, что похожи, – старик глядел в окно. Сизые нити сигаретного дыма свиваются диковинным узором, который того и гляди осядет, осыплется пеплом на ковер. Дед доволен, даже улыбается, а вот Игорю не до смеха, предстоящая свадьба не то чтобы пугает, скорее уж смущает своей невозможностью.

Ольгина мать категорически против, она уже подыскала дочери пару… партию. А Игорь – не партия, у Игоря денег нет и перспектив тоже, но Дед неожиданно поддержал, и Ольгин отец тоже, отступить невозможно – не поймут. Да и причин отступать нет, он же любит Ольгу.

Наверное, любит.

– Парень ты толковый… к тому же Бехтерин, – Дед стряхивает пепел прямо на ковер. – Поэтому на первых порах помогу, а там или выйдет из тебя человек, или нет… ну все ж таки до чего похожи-то… прям дрожь берет.

Игорь кивает, хотя никакого особого сходства с Мадоннами не видит, но Деду виднее… Деду не принято перечить.

– А потом что было? – светлые глаза Александры оказались слишком близко.

Как и… когда? Бехтерин не помнил, но вот они, с черными пятами зрачков, тонкими серо-голубыми нитями радужки, словно сотканной из того давнего сигаретного дыма, со светлыми ресницами и крошечной родинкой в уголке левого глаза.

Значит, он ей рассказал? Сейчас взял и рассказал о том, о чем не рассказывал никогда и никому? Стыд и злость вспыхнули, но тут же погасли, продавленные этим дымно-печальным взглядом.

Дальше? Свадьба была, красивая, пышная, хрустально-хрупкий ангел в белом платье, туман фаты и золото волос, лето, солнце на подаренных Евгенией Романовной запонках, неудобный пиджак и желание, чтобы все поскорее закончилось.

Дядин дом, семейная жизнь между тихим Ольгиным светом и ярким пламенем Марты. Нет, он не изменял, хотя Марта намекала на то, что не против романа, но Игорю подобные отношения казались даже не подлостью, а чем-то несоизмеримо худшим.

Не изменял, но сравнивал. Постоянно, каждый чертов день сравнивал, снова и снова раздумывая над словами Деда. Убеждал себя, что лучшей жены, чем Ольга, трудно пожелать, но вновь смотрел на Марту, которая смело, не стесняясь, отвечала взглядами на взгляды.

Намеками на молчание, прикосновениями на попытки избежать общения… Ольга ревновала, молча, тяжело, запирая раздражение внутрь себя. Игорь пытался объяснять, что между ним и Мартой ничего не будет, никогда, ни при каких условиях, но Ольга не верила. Не упрекала, не скандалила, но не верила.

А потом нелепое письмо и авария. Больница. Еще больница… и Ольгушка вместо Ольги, тень… половинка, неполноценная в своей индивидуальности.

Из двух Мадонн осталась одна… это дед сказал. И с этих самых слов Игорь возненавидел картины.

– С тобой все в порядке? – В глазах белобрысой сочувствие. – Ты сидишь и молчишь…

Ее рука на его плече, приятно. Непозволительно. Стряхнуть, получилось излишне нервно, и тут же стало стыдно за подобное поведение. Александра поняла, вернулась на свое место, и только красные пятна на щеках выдавали не то злость, не то смущение.

– Извини, – Игорю отчаянно хотелось вспомнить, что же он ей рассказал. И почему рассказал, именно здесь, именно ей, человеку, которого почти не знал и, пожалуй, не доверял.

– Это вы извините. – Белобрысая вновь стала вежливой. – Пожалуй, мне не следовало беспокоить чужие воспоминания, иногда они причиняют боль. Я пойду?

– Да.

– А нож? Что с ним делать? Принести вам?

– Принеси, – согласился Игорь. Он на многое был согласен, лишь бы убралась, и Александра ушла, в кабинете стало тихо, вечерние тени поползли по полу, придавая пространству сказочную многогранность.

А на картинах пойманное кистью мастера мгновение, полет слезы и лепестка иссохшей розы, застывшее пламя чужого сердца на ладони… как вчера, позавчера и сто лет назад. Это люди меняются, но не картины…

Левушка

Серьгу Левушка нашел на тропинке, не той, которая вела к остаткам церкви, а другой, направлявшейся к дому Бехтериных. Удачно получилось, он как раз шел, подыскивая подходящий предлог, чтобы наведаться в дом, а тут сережка, круглая розовая жемчужина на длинной цепочке, сразу видно – дорогая вещь.

Положив находку в карман рубашки, Левушка ускорил шаг. Идти к Бехтериным одному, без серьезного и обстоятельного Петра, было страшновато, да и неизвестно, как он отреагирует на Левушкину самодеятельность. Но с другой стороны, Петр как уехал позавчера, после того разговора с Василием, так с тех пор и не объявлялся, и на звонки не отвечал. И Любаша из больницы пропала, говорят, что перевели, а куда – неизвестно. И промаявшись в неизвестности, Левушка решил, что ничего плохого в его визите нету. Ну зайдет, ну поговорит, про Любашу узнает… серьгу вот вернет.

Дом появился из-за пригорка неожиданно: нелепая громада с несимметричной крышей и длинным балконом, который причудливой спиралью обвивал кирпичное тело.

Залитый солнцем двор блестел остатками позавчерашних луж, и стол из белого пластика с ярким зонтом смотрелся совсем уж чудно, особенно рядом с легким, сложенным из тонких деревянных дуг креслом-качалкой.

В кресле сидела незнакомая Левушке девица в черных джинсах и лениво просматривала газету.

– Утро доброе, – поздоровался Левушка. Стоять, дожидаясь, когда же девица сама обратит на него внимание, показалось глупым. – Я Лев Сергеевич Грозный…

– Неужели? – Тонкие губы девицы растянулись в улыбке, а вот глаз за темными стеклами очков не видать, но Левушке все равно казалось, будто новая знакомая смотрит на него с крайним неодобрением. – Так уж и Лев Сергеевич… и сразу Грозный. Из органов… Тань! Та-а-ань! Тут к нам из милиции пришли, не знаешь зачем?

На крик не ответили, и Левушка поспешил объясниться.

– Вот, по дороге нашел, – он достал серьгу, протягивая неприятной девице. – Наверное, ваше. В деревне таких не носят.

– Я таких тоже не ношу, – отрезала незнакомка. – Не видите, у меня уши не проколоты.

Но все-таки она взяла серьгу, аккуратно, двумя пальцами, будто дохлую мышь, розовый шарик жемчужины испуганно завертелся на цепочке, подставляя свету перламутровые бока.

– Может, Танькина… Та-а-нь! – Голос у девицы громкий, командный. – Сюда иди! Тетушка Берта, вы тоже!

Тетя Берта появилась раньше неизвестной Татьяны, и Левушка вежливо поздоровался, радуясь, что поговорит с кем-то более общительным.

– Ой, моя, – тетушка зарделась. – Машенька, спасибо тебе огромное… а я уже и не чаяла найти, как потеряла, так и все… искала, искала, а ее нету. Цепочка порвалась, вот здесь, видите?

Левушка видел, и порванную цепочку, и необъяснимое беспокойство тетушки Берты, которая суетилась, объясняла что-то, хотя никто объяснений не требовал.

– Это не мне, это ему спасибо. – Мария села в кресло и, отгородившись газетой, добавила: – Наша милиция нас бережет…

– Вы извините Машеньку. – Тетушкина ручка легла на рукав. – Она воспитанная девочка, но за сестру волнуется… мы вам так благодарны, если бы не вы, страшно подумать, что бы могло произойти с Любашей…

Из-за тонкой бело-черной газетной стены донеслось презрительное фырканье.

– Не обращайте внимания, – доверительно пропела тетушка, сжимая обретенную серьгу в кулачке. – Лучше пойдемте в дом, я вас чаем напою… пирожные есть, покупные, правда, но кроме Любаши никто выпечкой не увлекается… а скажите, вы ничего такого не заметили?

– Где?

Тетушка всполошенно всплеснула руками.

– Ну там же, где вы Любашу нашли!

– А что я должен был там заметить? – Левушка окончательно запутался.

– Убийцу, – понизив голос, сказала тетушка. – Или улику. Всегда ведь остаются улики, правда?

Левушка пожал плечами, насчет улик он не знал, это у Петра спрашивать надо, а не у него. Он – простой участковый… и с наблюдательностью всегда было плохо.

Дневной свет проникал сквозь тонкие шторы, расцвечивая комнату мягкими солнечными красками, теперь здесь было даже уютно. Вот только людей многовато, кроме тетушки Берты чай решили пить тетушка Сабина и Евгения Романовна, которая в отличие от подруг встретила Левушку настороженно-мрачным взглядом.

– Сабиночка, представляешь, этот молодой человек нашел мою сережку, – тетя Берта продемонстрировала жемчужину на цепочке. – Помнишь, я потеряла?

– Помню, – Сабина разливала заварку в изящные чашки из полупрозрачного стекла, мутновато-белого, скрадывающего насыщенную черноту крепко заваренного чая.

– Я так благодарна…

– Не сомневаюсь, – Евгения Романовна рассматривала Левушку с брезгливым любопытством, ему моментально стало стыдно и за нечищеные ботинки, и за слегка мятую рубашку, и за веснушки, которые, вне всяких сомнений, придавали ему вид совершенно несерьезный. – Какой воспитанный молодой человек… и достойный. Любашу спас. Сережку спас…

– Ну зачем вы так говорите! – возмутилась тетушка Берта. – Ваша недоверчивость к людям поражает.

– А меня поражает ваша наивность… верите каждому проходимцу. Кстати, не понимаю, чего переживать из-за куска пластмассы?

– Дорогая Евгения, это не пластмасса – жемчуг… подарок Георгия.

– И что из того? Уверяю вас, жемчуга здесь не больше, чем в этом куске сахару. – Евгения Романовна аккуратно взяла вышеупомянутый кусок щипчиками. – У настоящего жемчуга блеск совершенно иной… если хотите, порекомендую ювелира, он даст профессиональное заключение, хотя не сомневаюсь, у вас – пластмасса. Я еще тогда, за ужином, заметила…

Белый кусок замер в миллиметре от горячего чайного озера, на лице Евгении Романовны появилось выражение задумчивости, даже печали.

– Странно, что только тогда… а раньше? Я ведь видела эти серьги раньше, но как-то не обращала внимания…

– Наверное, слишком заняты собой были, – ввернула молчавшая до сего момента Сабина. – А вы, Лев Сергеевич, не обращайте внимания, обычные семейные дрязги… мы вам так благодарны… и Любаша тоже… она просила поблагодарить вас…

– Она очнулась? Когда? – Чашка в руках вздрогнула, проливая содержимое на белоснежную скатерть. Стыдно и… плевать, главное, что Любаша очнулась. И тут же обида кольнула – Петр не мог не знать, а не сказал. Почему? Не доверяет? Или просто не счел нужным?

Тетушка Сабина промокнула чайное пятно бумажной салфеткой и спокойно ответила:

– Вчера. Ох, вы не представляете, сколько нам пришлось пережить. Врачи говорили о черепно-мозговой травме, сотрясении мозга, коме… ужасно. К счастью, все обошлось. Конечно, плохо, что она отказывается говорить о нападении, но мы думаем, что это из-за психологического шока…

– Из-за дурости это, врожденной, – Евгения Романовна встала. – А вам, молодой человек, делом заниматься надо, а не чаи распивать в рабочее время. Конечно, понимаю, Люба – завидная невеста, но на многое не рассчитывайте.

Левушка почувствовал, как краснеет, густо, нелепо, жаром стыда и обиды, подымающимся изнутри к коже… и поделать ничего нельзя. Сочувственные взгляды обеих тетушек лишь ухудшали ситуацию.

– У нее напрочь отсутствует чувство такта, – заметила Сабина.

– Зато его с успехом заменяет самодовольство и самоуверенность, – поддержала ее Берта. – А Любашу вы все-таки проведайте, если, конечно, вам несложно… лежать в больнице чрезвычайно тоскливое занятие.

И подумав, невпопад добавила:

– А жемчуг у меня натуральный… настоящий жемчуг, никакая не пластмасса.

Лодка чуть покачивалась, скрежетали в уключинах весла, негромко, точно опасаясь нарушить покой этого места, даже капли воды, срываясь с лопастей, падали в мутно-зеленую, будто шелковую, гладь пруда бесшумно.

До чего же красиво… старые ивы склонились к воде, любуясь собственным отражением, зеленая стена воротами подымалась по обе стороны причала, выбеленные доски которого ощутимо нагрелись на солнце. Настасья тогда еще подумала, что хорошо было бы просто сидеть, глядя на воду, и в лодку ступала не то чтобы неохотно, но с некоторым разочарованием. Зато теперь оно исчезло напрочь. Круглые листья кувшинок покачивались на волнах, длинные плети рдеста тянулись по воде, а у самого берега торчали белые цветы стрелолиста, над которыми то и дело проносились суетливые стрекозы.

– Смотри, Анастаси, какая бабочка, – Лизонька счастливо улыбалась, будто и не было вчерашней обиды и портрета, испорченного Настасьей.

На самом носу лодки цветным пятном сидел махаон, крупный, красивый и, как показалось Настасье, в полной мере осознающий собственную привлекательность. Он важно чистил усы, лениво шевеля крыльями, и не собирался улетать.

– Вот бы в коллекцию такого.

– Вы собираете коллекцию бабочек? – поинтересовался Дмитрий. Сегодня он был отчужден и молчалив. Признаться, Настасья весьма удивилась и обрадовалась, увидев его, но вот поведение… поздоровался холодно, будто с чужой, а Лизоньке сказал, что выглядит она незабываемо… правда, потом Настасья поняла причину – Дмитрий заботился о ней, ведь если он будет чересчур внимателен, то все вокруг подумают, будто… щеки полыхнули знакомым жаром.

– Они красивы.

– Жестоко убивать красоту.

– Я сохраняю ее, – Лизонькин ответ был несколько поспешен. – Придет зима, и бабочка умрет, тогда как в моей коллекции…

– Она будет столь же мертва. Но не смею судить. – Дмитрий поднял весла, закрепив их в уключинах. – Все мы что-то собираем, добро ли, зло, или красоту… у каждого свои интересы и свои способы.

Слушать этот разговор было неожиданно неприятно, как и смотреть на счастливую Лизонькину улыбку, и Настасья отвернулась, сделав вид, будто любуется пейзажем. Стянув перчатку, она коснулась рукой водяного покрывала. Холодное, ласковое… спокойное. Зачерпнуть горсть, поднять вверх, позволяя мутноватой зелени просачиваться сквозь пальцы. Мимолетное удовольствие… господи, о чем она думает?

Лодка качнулась чуть сильнее, Лизонька испуганно охнула.

– Не стоит волноваться, сударыня, я же с вами.

Да, с ними, с обеими, один на двоих… не поделить, как привезенную отцом куклу, как платье, как колье… до чего же пошло и неуместно.

– Эй, эге-гей! – донеслось слева, там лодка Мари и Александры, а чуть дальше – сестер Выховских…

– Ау! – Кто-то, издали лица не разглядеть, приветственно взмахнул зонтиком, и Лизонька поспешила ответить, движение получилось резким и неловким, лодка покачнулась и… Настасья не заметила, как и когда это случилось, просто вдруг полетела вниз, разбивая мутное стекло воды весом собственного тела. Звуки исчезли, оставшись там, наверху, вместе с солнцем и воздухом, что цепочками пузырьков срывался с губ… позвать на помощь, но рот моментально наполнился водой, а вмиг отяжелевшее, точно свинцовое платье тянуло ко дну. Руками цепляться за гибкие стебли кувшинок, карабкаться вверх, с каждым движением опускаясь все ниже и ниже… задыхаться… она умрет, обязательно умрет, потому что не умеет плавать, потому что юбки влажнотканной сетью оплели ноги, а рукам не за что ухватиться, вода проходит сквозь пальцы и воздуху не осталось… в груди горит, душит, требует вдоха…

Когда Настасья почти сдалась, почти смирилась, почти умерла, чьи-то руки, жесткие, почти жестокие, потянули вверх.

Солнце горячей плетью ударило в глаза, а воздух… Настасья закашлялась, выплевывая воду и собственный страх, и дышала, дышала, дышала, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Сил на внимание не осталось, только на то, чтобы дышать, не позволяя мутной воде просочиться внутрь тела. Ее тянут вверх, юбки до того тяжелы, что и шелохнуться невозможно, кто-то зовет, спрашивает, но Настасья не станет отвлекаться на вопросы, ей нужно дышать.

Сознание померкло.