Текст книги "Разбитое сердце королевы Марго"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Вот зачем ты ее дразнишь?

– Затем, чтобы она разозлилась.

– Это я поняла.

– Садись… у тебя с собой случайно печенюшки нет? – поинтересовался Далматов.

А в кабинете ничего не изменилось, разве что убирали здесь нечасто, пыль на огромном столе, на гардинах.

– Случайно нет. И не случайно тоже.

– Знаешь, а я сегодня всерьез подумывал над тем, чтобы на ней жениться. – Далматов сел на низенький диванчик и ноги вытянул, закрыл глаза, руки сунул за голову. – Но потом меня стошнило, и в голове наступила удивительная ясность.

– Далматов, вот даже мне тебя стукнуть хочется.

– Стукни, – не открывая глаз, предложил он. – Тебе можно.

– Это еще с чего такие привилегии?

Далматов пожал плечами:

– Я к тебе привязан…

Такое признание многого стоило, но Далматов не позволил долго задумываться:

– Рассказывай, – велел он. – Нет… погоди… исполнишь мою просьбу?

– Предсмертную?

Выглядел Далматов не слишком хорошо, и обычная его бледность, пожалуй, перешла в какую-то синюшную, с темной каймой вокруг губ.

– Никак не дождешься?

– Не жду, ты же знаешь.

– Знаю. – Он вяло улыбнулся и похлопал по дивану: – Пересядь.

– Зачем?

– Чтобы я лучше слышал…

– Что-то мне это напоминает, – проворчала Саломея, но на диванчик перебралась, и Далматов, вздохнув, как показалось, с немалым облегчением, тут же пристроил голову ей на колени.

– Что? – Он закрыл глаза. – Между прочим, имею на то полное право…

Хотелось и подзатыльник отвесить, и погладить. Оба желания Саломея сдержала. Она перехватила вялое запястье. Пульс был учащенным.

– Илья, может, все-таки доктора?

– Обойдусь.

– Но…

– Пройдет. – Он поерзал, пытаясь устроиться поудобней. – А ты рассказывай… полагаю, наша Настасья – невинная жертва, павшая от коварства соперницы…

– Примерно так.

Саломея говорила тихо, перебирая короткие пряди светлых волос, и испытывала странное успокоение, словно все было именно так, как должно.

– Далматов…

– Ась?

– Женись на мне.

– С чего вдруг? – Он и глаза открыл, смотрел, правда, серьезно, без улыбки.

– Не знаю… с того, что ты все обо мне знаешь…

– И что?

– Ничего… просто вот… с тобой не надо притворяться. И то, чем мы занимаемся… нормальные люди этого не поймут. В лучшем случае посмеются.

– Нормальные люди, – наставительно произнес Далматов, – плохая компания для таких, как мы.

– А ты вот хорошая… и денег твоих мне не надо. У меня собственные имеются.

– Рыжая, еще немного, и я начну бояться.

– Чего?

– Твоих матримониальных планов. – Он поднялся. – Я и вправду слишком молод, чтобы безвозвратно сгинуть в пучинах брака…

– Прекрати кривляться. – Саломея все-таки отвесила затрещину. – Я серьезно.

– Серьезно мы с тобой потом поговорим, когда с этой историей закончим.

Далматов потер грудь.

– Плохо?

– Как-то… на сердце никогда не жаловался… а тут… я полежу…

– Она тебя достала.

– Не она, рыжая… не она… наверное, не она… в этой истории все как-то однозначно складывается…

– И тебе это не по вкусу.

– Именно. – Он с трудом, но перебрался в кресло.

– Лежал бы лучше.

– Лягу, потом. Надо расходиться… это пройдет. Надеюсь.

– Если станет хуже, я тебя сама в больницу отвезу.

– Ишь раскомандовалась. Рыжая, запомни, девушка, которая стремится замуж, должна быть мягка, уступчива и тиха…

И улыбнулся этак, криво. Бестолочь. А Саломея за него, между прочим, взаправду волнуется, потому как близкий человек. Не родственник, но когда и как получилось, что ближе Далматова у нее никого нет? И если Варвара причинит ему вред…

– Не спеши. – Далматов полулежал в кресле, сцепив руки на животе. – Я не люблю, когда все слишком однозначно. Вот смотри, какая вырисовывается история…

– Какая?

– Живет себе девочка… замуж выйти мечтает. Это я вообще… у многих девочек жизненная цель… ну да ладно, мечтает и встречает любовь всей своей жизни. Уводит у невесты, которая если не подруга, то приятельница…

Он рассказывал и пальцами шевелил, будто перетирая каждое слово.

– И главное, все в его окружении против этой девочки. Вообще все против, даже родной отец… мой вот тоже, помнится, сволочью был преизрядной, но не настолько, чтобы в монастырь меня отправлять за вымышленные грехи. Хотя… у меня и не вымышленных хватало. Да и у него не меньше.

Далматов потер переносицу.

– Эта девочка своего добивается, но вот… семейное счастье длится недолго. И муженек решает, что петля ему дороже этого самого семейного счастья.

– Ты циничный засранец.

– Знаю… но дальше у нас по расписанию похороны. И новая свадьба, если верить девочке, то она попыталась мыслить практично. Если верить остальным, то она – еще более циничная засранка, чем я, и заранее выбрала новую жертву. В общем, план удался. И девочка наша стала вдовой… только не настолько богатой, как ей думалось… и вот третья попытка… и третья неудача. Она дура?

– Варвара?

– А кто еще?

– С чего ты решил?

Далматов пожал плечами:

– Смотри. Допустим, она и вправду циничная хищница с семейным проклятьем на руках. Допустим, знает, что браку суждено быть недолгим… и тогда почему все три раза она в пролете?

– То есть?

– Хищница… настоящая хищница, если она не круглая дура, выбирает жертву очень тщательно. Она узнает о ней все. А наша Варвара? Сначала она умудряется выйти замуж за школьного учителя.

– Он выглядел состоятельным…

– Выглядеть и быть – разные вещи, рыжая. В том, чьи у него деньги, хищница разобралась бы через неделю-другую совместной жизни. И здесь уже два варианта. Или дружить с мамочкой жертвы, или искать другую жертву. А что делает Варвара?

– Выходит замуж… и устраивает пышную свадьбу.

– Ту, которая ей не по карману… более того, она действительно продолжает работать после свадьбы. А с квартирой ее попросту нагрели. Итак, после смерти первого мужа она остается ни с чем. Не скажу, что это меня сильно печалит.

Далматов наклонился и зевнул, не дав себе труда рот прикрыть.

– Итак… дальше… допустим, у нее и вправду любовь приключилась. Бывает такое и с хищниками. Но второй брак… здесь явно голый расчет. Вот только кривой какой-то опять… не учесть наличие взрослого сына и старое завещание… да любая нормальная баба в первую очередь озаботилась бы тем, чтобы завещание это переписали.

– Опыта мало?

– На втором-то муже? Нет, такие учатся быстро. Ну ладно, вдруг и вправду тупая оказалась… или, напротив, наивная слишком. Но третий супруг… смотри, она вновь повторяет фокус, правда, здесь не невеста, а жена. Но Варваре все равно. Добивается развода… потом суд… раздел имущества… и вынужденная продажа его. А дальше… дальше очередная глупость. Она позволяет мужу все вырученные деньги вложить в дело.

– Почему глупость?

– Потому что он должен был умереть. Сама посуди, если расчет был именно на это, то зачем позволять потенциально мертвому мужу тратить деньги, которые наша Варенька считала своими?

С этой точки зрения Саломея проблему не рассматривала. Далматов же, после долгой паузы, продолжил:

– А вот если она надеялась, что доктор будет жить, тогда да… тогда имело смысл позволить ему создать новый Центр. Тот бы стал приносить доход…

– Если она рассчитывала, что он умрет позже?

– Насколько позже? Первые двое умерли в течение года после свадьбы. Доктор прожил полтора… и так перебор… нет, дело в другом…

– Паук?

– Паук, – согласился Далматов. – Паучиха… паучихи после спаривания сжирают партнера. Знаешь почему?

– Нет. И не уверена, что хочу знать.

– Самцы пауков могут спариваться только один раз. Но продолжают брачные танцы… путают даму… вот, чтобы не тратить время на выбор, она его и сокращает. Заодно и ест, что тоже важно.

Саломею замутило.

– Извини, я… пожалуй…

– Это ты извини. – Далматов встал. – Мне надо думать, о чем говорю… знаешь, ведет, как пьяного… а главное, что я ничего не пил из ее рук. Не ел. И к чертовому пауку не прикасался… он не мог принадлежать Маргарите Валуа… слишком молодой… но вот если предположить…

Далматов подошел к книжным полкам и провел пальцем по запыленным корешкам.

– Медальон… в медальоне что-то хранилось… что-то важное… например, ее волос, тогда имеет смысл… она была очень красивой женщиной. Смертельно притягательной, я бы сказал. И сердца любовников она бальзамировала. На память. Рыжая, не смотри так, у каждого свое понятие о сувенирах. Но муж у нее был один. И с ним у Маргариты отношения сложились очень даже неплохие… он прятал ее любовников. Она заботилась о его фаворитках. Полная семейная гармония. И после развода мало что изменилось… Маргарита оставалась ему другом, у которого король всегда мог найти понимание… нет, она совсем не та, которая способна убить…

Далматов повернулся.

– Но вот завлечь… увлечь… ей всегда важно было почитание мужчин.

– Приворот?

– Возможно. – Он кивнул, соглашаясь с какими-то своими мыслями. – Но не убийство… убийство не вписывается… они все трое были нужны Варваре…

– Значит, убивал кто-то другой.

– Похоже на то. – Вымученная улыбка и пот на висках. – Рыжая… мне и вправду, похоже, стоит прилечь. И… посидишь со мной?

– Даже за руку подержать могу, только сестрицу свою выпровожу.

– Нет.

– Почему?

Отказ резанул.

Ему нравится Варвара… пусть даже у этой симпатии искусственные корни, но ведь нравится же! И Саломея прикусила губу, сдерживая обидные слова.

Он взрослый. Он сам прекрасно понимает, что происходит.

Разберется.

– Рыжая, – задумчиво произнес Далматов. – Мне вот, конечно, глубоко приятно, что ты так ко всему относишься, но дело не в твоей сестрице… дело в том, что тот, кто убивает ее мужей, вполне способен устранить и саму Вареньку. А мне кажется, что, если это произойдет, ты опечалишься.

И улыбка кривоватая.

Все-таки он сволочь, но сволочь близкая и родная в чем-то.

– Думаешь, дело в ней?

– Это наиболее простой вариант. Трое мужчин. Друг с другом у них мало общего, исключая разве что нашу красавицу… следовательно, дело в ней.

Варвара, конечно, не образец морали и нравственности, однако убивать, чтобы досадить…

– Если бы у нее были такие враги, она бы сказала.

Далматов покачал головой:

– Если ты не знаешь о своих врагах, это еще не значит, что у тебя их нет.

И в этом он был, несомненно, прав.

В таком случае здесь врагов искать бессмысленно. Надо отправляться на малую родину.

– Завтра, – сказал Далматов. – Отлежусь. Полегчает. И отправимся.

– Я и одна могу.

Он покачал головой: одну он Саломею не отпустит. Вот бестолочь…

Далматов плохо спал, с ним такое и прежде случалось, и слабость была знакома, и мигрень появилась треклятая. А с нею и вонь.

Воняло из-под кровати.

И от стен.

От самого этого дома, который не иначе как чудом на куски не разваливался. И Далматов с трудом сполз с постели.

Темень за окном.

И надо добраться до кухни… или для начала – до столика, на котором стоит заветный кофр.

– Слабак, – раздался над ухом такой до отвращения знакомый голос.

– А ты вообще мертвец.

Отец рассмеялся. Он и в прежней жизни смеялся много, заливисто, и смех этот был частью маски, а маски отец хорошо умел держать.

– Слабак… всегда был… я знал, что из тебя не выйдет ничего путного. – Он не уходил, держался рядом, и Далматов явственно ощущал гнилой запах его тела. Сквозь смрад пробивались ноты шафрана и сандала – любимой его туалетной воды.

До столика – пара шагов, но шатает. И кажется, вот-вот снова вырвет.

Далматов остановился, упершись в кресло, которое весьма кстати оказалось на пути. Он стоял долго, показалось, целую вечность, но на деле – не больше нескольких минут. Пульс бухал в висках, а голос сделался громким, оглушающим:

– И на что ты надеешься?

– Тебя нет.

– Ты всегда меня разочаровывал, – сказал брюзгливо, раздражение явное, от которого в пот шибает. – Весь в мать. Та тоже только и умела, что притворяться больной…

– Я здоров.

Здоров. Просто надо до столика добраться… проклятье, ведь прежде оставлял лекарство у постели, под кроватью. И на прикроватной тумбочке, чтобы только руку протянуть. А вот теперь расслабился…

– Несобранность. Неспособность мыслить. Ограниченность. – Отец перечислял недостатки с преогромным удовольствием, и для галлюцинации был вполне себе убедителен.

– Илья? С тобой все хорошо?

Саломея вошла без стука. В теплом халате она выглядела такой до отвращения домашней, что Далматов рассмеялся, правда, от смеха стало хуже.

– Бестолочь. – Кто это сказал, Саломея или галлюцинация, Далматов не знал, но на всякий случай согласился с обеими.

Как есть бестолочь.

Беспечная зарвавшаяся бестолочь.

Вспыхнувший вдруг свет ночника прервал смех. И боль стала почти невыносимой.

– Извини, я забыла. – Голос Саломеи доносился откуда-то издалека. И свет она выключила, но тот все равно остался разноцветной гудящей мошкарой. – Прости, пожалуйста… Илья, приляг.

– Стол…

Не приляжет, но просто-напросто упадет, если позволит себе отпустить опору.

Он не хочет падать. Не при ней.

– Что принести?

Саломея оказалась на удивление сообразительной.

– Кофр… мой… там…

– Сначала давай ляжешь. Обопрись.

Не время для глупой гордости, потому что он, кажется, вот-вот отключится, правда, в отличие от обморока, забытье будет тяжелым, болезненным.

– Ложись… будь паинькой. Может, врача?

– К-кофр.

Говорить получалось с трудом.

И кофр, который ему сунули в руки, Далматов ощутил не сразу. Проклятье, он не видит… вспомнит.

– Открой.

– Открыла. – К счастью, она не стала спорить и переубеждать. – Флаконы… опять ты за свое. Какой нужен?

– Второй ряд от крышки. Пятый по счету. Номер посмотри… семь дробь два.

– Есть.

– Три капли…

– В воду?

– Ложка там. Есть. В нее. Не надо растворять.

– Сделала.

– Первый ряд. Первый флакон. Два нуля.

– Есть.

– Хорошо… капля…

Раствор получился горьким, Далматов уже и забыть успел, какая это гадость. Но подействовало. Сперва отступил гул в ушах, и ехидный смех растаял. Разноцветная мошкара осыпалась пеплом…

– Спасибо. – Он сумел открыть глаза.

За окном по-прежнему темно… или это не за окном, а Саломея заботливо задернула шторы.

– Не за что. – Она сидела на краю постели и смотрела так… с сочувствием?

Жалости он бы не вынес, а сочувствие, странное дело, было приятно.

– Прости, пожалуйста. – Саломея запахнула халат поплотней. – Я… я забыла, что ты на свет плохо реагируешь и… и сделала только хуже.

Далматов кивнул, если бы не опасался, что кивок этот выйдет боком. Голова была неприятно тяжелой, и он сомневался, что сумеет оторвать ее от подушки. К счастью, этакого подвига от него сейчас не требовали.

– Посидишь? – спросил он.

– Конечно.

– Что, настолько плохо выгляжу…

– Ну…

– Ясно.

– Илья… а ты врачам показаться не пробовал? Эти приступы, они ведь… – Саломея замялась. – Нехороший симптом.

– Пробовал. – Он закрыл глаза, так лежать было легче. – Полное обследование… и неоднократное. Не только у нас… я здоров. Абсолютно здоров…

– Абсолютно здоровых людей не бывает.

– Не вредничай, рыжая, ты поняла, о чем я.

Можно попробовать перевернуться на бок.

– Поняла… все равно мне за тебя страшно, Илья.

– Хорошо.

– Почему?

– Потому что никому еще за меня страшно не было. Я посплю часик, ладно? А потом поедем.

– Куда?!

– На малую родину… мы же говорили. – Он зевнул. Тело охватывала приятная слабость, тело это вовсе становилось угрожающе легким, если бы не одеяло, того и гляди, воспарит.

– Ты никуда не поедешь в таком состоянии! Лежи… – Голос Саломеи доносился издалека. Смешная она, когда злится… и приятно, что волнуется, действительно волнуется. Он слушал этот голос, радуясь тому, что снова она рядом. Надо будет сказать… непременно надо будет сказать.

Далматов очнулся в темной комнате, и чужое присутствие ощутил сразу.

Саломея спала в кресле, забравшись на него с ногами, кое-как завернувшись в плед. И проснулась почти одновременно с Далматовым. Глаза открыла, подавила зевок.

– Привет, ты как?

– Нормально, – почти не покривил душой Далматов.

– Врешь небось.

– Если и так, то самую малость. – Он сел и прислушался к себе. Голова еще гудела, но мигрень отступила, галлюцинации, кажется, тоже. – Но поведешь ты.

– Может, останешься…

– Одну я тебя точно не отпущу. А с этим делом разобраться надо поскорее. – Он встал, с удовольствием отметив, что стоять на ногах вполне способен. – Рыжая… как ты вообще здесь оказалась?

Она пожала плечами:

– Ты позвал.

– Я?!

– Ну… мне так показалось, что ты зовешь, – вынуждена была признать она. – Я испугалась, что тебе совсем плохо…

– Совсем. – Далматов охотно согласился. – Мне совсем плохо… было. Собирайся иди.

– Завтрак.

– Я не…

– Завтрак, – жестче повторила Саломея. – Или мы никуда не поедем.

Завтракали в его комнате, и как ни странно, с немалым аппетитом, пусть и в полном молчании. Уже на выходе Далматова перехватила Варвара.

– Привет… – Зеленое платьице с оборочками, волосы собраны в два хвостика. Гольфы поверх белых колгот. Балетки розовые. Девочка-цветок, ей идет этот образ, привычен, изучен, и играет она искренне, почти не задумываясь о том, что есть игра.

– Доброе утро.

– Наверное, доброе… а куда ты собрался?

– По делам.

Нахмурилась и колечко тронула, простенькое серебряное, выглядевшее дешевым. И этот непроизвольный жест выдал беспокойство.

– Один?

– Нет.

– Помирились, значит?

– Вроде того.

Кивнула и губу прикусила, посмотрела сквозь ресницы, и взгляд такой, оценивающий, слегка раздраженный.

– Мне убираться?

– Нет. – Он поморщился: сейчас, после приступа, запахи ощущались особенно сильно, а духи Варварины были резкими, раздражающими. – Оставайся, если хочешь.

– Хочу… но когда вас ждать?

– Когда-нибудь.

– Я все равно тебя получу, – сказала она и ножкой топнула.

Вот же…

Варвару с ее желаниями Далматов выбросил из головы легко. Забравшись на заднее сиденье, он вытянулся и прикрыл глаза. Снова хотелось спать. И Саломея, чувствуя это его желание, не спешила заговаривать.

И лишь на подъезде к городку она поинтересовалась:

– С кого начнем?

– С родителей. Потом – соседи… одноклассники-одноклассницы… кто-то что-то должен был знать. – Далматов сел и зевнул во весь рот. – Проклятье, ощущение такое, что я месяц не спал.

– Может…

– Нет. Но к родителям сходишь ты… постарайся поймать ее мамашу.

– Ее мать умерла.

– Вот этим уже я займусь. Высадишь в центре?

– Может…

Далматов покачал головой:

– За руль мне точно пока нельзя. Я не самоубийца… как закончишь – набери. И, рыжая… будь осторожна.

С матерью Варвары получилось донельзя просто. Саломея позвонила в дверь и ей открыли.

Женщина.

Какая-то неправильная женщина. Не высокая и не низкая, не полная, но и не худая, неопределенного возраста и внешности такой же. И вроде бы нельзя сказать, что женщина некрасива, напротив, она вполне миловидна, но стоит отвести взгляд, и лицо ее исчезает из памяти.

– Саломея? – спросила она низким густым баском. – Вы очень на нее похожи…

– Или она на меня.

– Или она на вас. – Женщина посторонилась. – Проходите. Его… сейчас нет… сегодня нет.

– А где он?

– Уехал.

– Куда?

– Не знаю. – Женщина махнула рукой. – Он давно уже не говорит. Чужой человек… наш брак был ошибкой, и если бы не Варенька, мы бы эту ошибку исправили. Хотя… его вера запрещает разводы.

– Его?

– И моя тоже, только меня сложно назвать действительно верующим человеком. – Она улыбнулась, и невыразительное лицо ее сделалось почти красивым. – Но вы же не о нем хотели спросить. О Варваре… она теперь с вами.

– Да.

– И вы знаете ее историю? Возьмите тапочки.

Старая квартира, обжитая, с потертым линолеумом на полу, с обоями, которые переклеивались лет этак десять тому назад. Старая мебель. Старый ковер.

Чистота и запах свежего хлеба.

– Хотите молока? Я пряники испекла, а их лучше с молоком. Меня Анной звать.

– Знаю, – улыбнулась Саломея.

От молока она не отказалась, ровно как и от пряников.

– Всегда сама делаю… мед, патока… лучше магазинных получаются. Варечка очень их любит… вы не могли бы…

– Конечно.

Пряники передать несложно.

– Она хорошая девочка… взбалмошная очень, капризная… в этом есть моя вина. Он всегда был к ней так строг, а я вот баловала. Мне хотелось стать хорошей матерью. Своих у меня нет… но Вареньку я всегда считала своей, с тех пор, как на руки взяла… она была такой крохотной и постоянно плакала. А он злился… он тогда совсем страшным был. По жене горевал очень, потом уже придумал себе эту глупость, будто она была ведьмой… решил, что и Варенька тоже.

Она тяжко вздохнула.

– Варенькин дед просил отдать ее… а он… он ее никогда не любил, но не отдал.

– Почему?

– Не знаю. Может, мстил им так, а может, боялся, что ведьмой вырастят. Он все пытался Вареньку спасти. С младенчества в церковь таскал, заставлял молиться. Да только она упрямая… пару раз и за ремень брался, но тут уж я встала. Сказала, что если не одумается, заявлю в милицию. Он испугался… тогда бы дед точно своего не упустил. А может, не милиции, старика боялся… он был таким… даже меня в дрожь бросало. Но дед Вареньку любил очень. Часто к себе брал… и она к нему шла…

Интересно.

Помнится, Варвара о деде рассказывала неохотно.

– Дед ей покупал все, чего только хотела, а он злился. Тронуть не смел, но говорил… порой такое говорил…

– Вы терпели.

– Терпела. Я ведь хотела ее удочерить, а он не позволил. И получилось, что если бы развелась, то Варенька осталась бы наедине с ним. Он бы не разрешил нам видеться. А так я могла хоть что-то сделать…

Анна мяла клетчатый передник, точно сомневаясь, стоит ли говорить.

– Что вы знаете о ее… мужьях?

– Немногое.

И взгляд отвела.

– Понимаете… к ее выпускному они совсем рассорились. Он требовал, чтобы Варвара в монастырь ушла… глупость неимоверная! Так она и сказала, а он с каждым днем становился все более нетерпимым… кричали друг на друга. Срывались постоянно. Невозможно стало жить!

Анна разгладила фартук.

– И когда Варвара ушла, он ее проклял. Сказал, чтобы не возвращалась… она же пригрозила судом. Он ведь ее квартиру продал. Дед Варваре завещал, только ей тогда пятнадцать исполнилось, сама распоряжаться не может. А он… он взял и продал… деньги монастырю пожертвовал. На благотворительность… сказал, что квартира проклятая и деньги тоже… Варвара, конечно, когда узнала, плакала, она очень на эту квартиру надеялась. Но дома все равно не осталась… нет, она мне звонила, когда знала, что его дома нет. Несколько раз заглядывала, только что это за встречи, когда постоянно прислушиваешься, не идет ли кто…

Клетки на фартуке Анны были яркими, черными и красными, и она водила пальцем, переходя от клетки к клетке, находя в этом постоянном движении успокоение.

– Помню, среда была… по средам он в храме работает. Добровольно. И меня звал, но я отказалась. Вы не подумайте, он не фанатик. Его, конечно, огорчает, что я не разделяю веры… точнее, разделяю, но не так глубоко верю, как он. Но никогда не настаивает. Я ему безразлична.

Печальная улыбка.

И вздох.

– А вот Варвару он заставлял, хотя ей в храме не нравилось. Но тогда определенно была среда, я затеяла блины, и тут звонок в дверь. У Вари были ключи, но она все равно звонила, повторяя, что это – чужой дом. А гости сами ключами дверь не открывают. И я сразу поняла, что она пришла… уже три месяца не появлялась, звонила только.

Варвара стояла на пороге, с тортом в руках и букетом желтых хризантем.

– Его нет? – спросила она вместо приветствия.

– Нет.

– Тогда держи. Это тебе. Я, правда, не знаю, какие цветы ты любишь.

– Всякие. – Анна приняла хризантемы, огромные, пушистые и невероятно яркие.

Муж поймет, от кого они, и скандал устроит. Или не скандал, но замкнется, нахмурится и будет бродить по дому тенью. Скандалы Анна переносила не в пример легче.

– Пустишь?

– Заходи. – Она посторонилась и торт взяла. – Блинов хочешь?

– Хочу.

Варвара выглядела хорошо. В красной кожаной курточке, в брючках черных, как он решил бы – слишком узких, облегающих.

Откровенных.

В белой блузке с кружевным жабо.

– Прости, что давно не заглядывала. – Она коснулась губами щеки Анны. – И звоню редко…

– Ничего.

Главное, что с ней, суматошной ее девочкой, все в порядке.

– А здесь ничего не меняется. Знаешь, мам, сколько я себя помню, все такое же… – Варвара провела ладонью по старым обоям. – Ремонт бы сделал, что ли… для разнообразия.

– Некогда ему.

– Да, конечно. Он при храме занят. Там батрачит за спасибо, а здесь некогда… бросила бы ты его.

Анна лишь покачала головой: не бросит. И Варвара это прекрасно знала. И дело вовсе не в любви, потому как ее никогда между ними не было.

В привычке. В укладе, который не должен быть нарушен. В ее одиночестве. Его легче переносить рядом с другим человеком. Он тоже одинок, пусть и не дает себе труда признать это.

– А я вот замуж выхожу, – сказала Варвара и, вытянув руку, продемонстрировала кольцо. – Андрей подарил. Видишь? Золотое. И с бриллиантом настоящим!

Крохотный камушек, больше похожий на стекляшку, Анну не особо впечатлил. Да и волновало ее совсем другое:

– Ты его любишь?

И Варвара, которая с кольца не сводила взгляда, пожала плечами:

– Говоря по правде, не знаю. Иногда кажется, что люблю. А иногда он меня злит невероятно. Но он милый. И на него не похож.

Она никогда не называла отца отцом, да и имени старалась избегать.

– У него есть своя квартира…

– И это причина?

– Ничем не хуже любой другой. Если бы ты знала, как мне надоела общага. А снять что-то за те копейки, которые зарабатываю, нереально…

– Значит, дело в квартире?

– И в квартире тоже. Только не говори, что с любимым и в шалаше рай… шалашей я уже наелась, больше некуда. Нормальной жизни хочу. Мы друг другу подходим.

Она говорила так, убеждая не Анну, а себя.

– Конечно, он школьный учитель всего-навсего, но образование не только педагогическое. Мы уже говорили про то, что в школе ловить нечего… и он найдет себе работу.

– Кем?

– Менеджером. Они всяко больше зарабатывают. А там, глядишь, и мамочка его поможет. Она у него судья… правда, меня не любит, но привыкнет…

Варвара вертела колечко и нарочито бодрым тоном рассказывала о будущей своей жизни, которая, конечно, будет светлой и счастливой. Анна же надеялась, что так оно и сложится.

– Ты придешь на свадьбу, мам?

– Конечно…

– Муж не пошел. – На фартуке Анны не осталось ни одной, даже самой крошечной, складочки. – Он был зол… еще Настасья приходила. Я не знала, что Варвара у нее жениха отбила. Тоже глупая девица.

– Почему?

Пряники оказались сладкими, но с молоком было в самый раз.

– Зачем она к нему пришла? Жаловаться на Варвару? Требовать, чтобы жениха вернула? Сами подумайте, до чего это нелепо! Это ведь человек, а не игрушка… я вообще не понимаю… увела… так ведь сам ушел. Значит, решил, что с Варенькой ему будет лучше… влюбился в нее…

Она мучительно искала причины, оправдывающие Варвару, и Саломее было немного жаль эту женщину, которая и вправду любила Варвару.

А та?

Звонит? Заглядывает иногда? Поддерживает ни к чему не обязывающие отношения, потому что так удобно и привычно.

Любит ли?

На этот вопрос Саломея не знала ответа.

– Свадьба была красивой, хотя, конечно… мать Андрея не явилась. Он тоже не пошел. У Вари-то другой родни не было… то есть была, но она тебя тогда не знала, потому и не позвала.

– Ничего, я не в обиде.

– Друзья Андрея были, приятельницы Варвары… такое вот… не знаю, как сказать, будто случайные люди. И не венчались они. Варвара не захотела. Сказала, что уже наелась церкви… и не верит. Потом… потом она пропала из виду, а однажды появилась… тогда он дома был. И впускать ее не хотел, но я сказала, что если не впустит, то уйду. Что мне надоела их ссора, и вообще, если уж он так сильно верит, то пусть вспомнит, что Господь велел прощать.

Анна кривовато усмехнулась.

– С Господом он спорить не осмелился. И Варвару впустил. А она… она была…

– Взволнованной?

– Расстроенной, скорее…

Он ушел в свою комнату и дверь запер, тем самым показывая, что общаться с блудной дочерью не намерен. Оно и к лучшему, Анна лишь вздохнула с облегчением немалым, поскольку не могла представить себе откровенного разговора в его присутствии.

А разговор предстоял нелегкий, она видела это по глазам Варвары.

Пустые.

Блеклые и смотреть-то в такие больно.

– Идем. – Она взяла дочь под локоть и на кухню отвела.

Кухня – владения Анны, куда он не сунется, пока Варвара не уйдет. Он притворяется равнодушным, а на самом деле бродит по комнатушке своей медведем-шатуном, вздыхает тяжко, бормочет, верно, молится.

– Садись.

В его комнате всегда пахнет ладаном, а со стен грозно, угрюмо пялятся святые. Иконы он покупает в церковной лавке, переплачивая вдвое, зато полагает их истинными.

Его мир порой кажется Анне почти безумным. А в собственном ее всегда пахнет выпечкой, здесь тепло и солнечно, и герань на подоконнике вновь готовится цвести.

К герани она Варвару усадила.

Сунула в руки чашку с малиновым чаем – Анна сама сушила и веточки, и ягоды, смешивая их с магазинной заваркой.

– Рассказывай.

– Я… наверное, разведусь. Все не так… все совсем не так, как должно! – Она почти выкрикнула это, и он замер.

Стены в квартире тонкие.

– Тише, – попросила Анна и погладила бестолковую свою девочку по голове. – Вы поссорились?

– С ним невозможно жить… как подменили… он меня ревнует… очень ревнует.

– Все мужчины собственники.

– Нет, мам, ты не понимаешь… это просто безумие какое-то! Он постоянно звонит. Где я. С кем. Что делаю… если с клиенткой, то трубку дать… а если с клиентом… клиентов-мужчин у меня быть не должно. Знаешь почему?

Анна покачала головой.

– А потому что нормальные мужики маникюр не делают. Или извращенцы, или те, кто собирается с маникюршей переспать. Он скандалит… постоянно скандалит… то я на кого-то не так посмотрела. То вообще посмела заговорить, то ко мне обратились, наверняка любовник. Мне как-то клиентка подарила коробку конфет, так он… он вышвырнул ее в окно, представляешь? Решил, что я вру… что женщины женщинам конфеты не дарят… обозвал проституткой…

Она тоненько всхлипнула.

– А сегодня… я задержалась немного… и сотовый разрядился… а он, Андрей, кричать стал, что я… с любовником… пощечину… за что?

Анна только и смогла, что вздохнуть. Как ответить на вопрос?

Сказать, что брак этот изначально был обречен? Что Андрей не показался Анне столь уж завидным женихом? Молодой, избалованный, привыкший жить на широкую ногу, но за чужой счет? Что за Варварой он еще на свадьбе следил ревнивым взглядом, за каждым шагом, каждым словом, подмечая, что есть, а чего нет – придумывая? Тогда Анна убеждала себя, что ей просто-напросто мерещится.

– Разводись, – сказала она. – И если хочешь, оставайся.

– Спасибо… он… он не одобрит развода.

– Не одобрит. – Анна слышала и бормотание, и скрип половиц под его ногами. – Но вы же не венчались, значит, и брак ненастоящий… да и вообще, когда тебе нужно было его одобрение?

Варвара замолчала.

Она оттаивала медленно, и Анна не торопила, уговаривая себя, что жизненные неудачи случаются со всеми. И девочка ее – не исключение.