Текст книги "Хозяин ее судьбы, или Если свадьба состоится"
Автор книги: Екатерина Гринева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Тата криво улыбнулась.
– Пытаешься утешить меня, да?
– На фиг он тебе сдался? Как девочка-подросток, честное слово! Ну нахамил, ну маленько руки распустил. И что? Таких хамов полным-полно на каждом углу. Из-за каждого переживать – нервов не хватит. А они нам еще понадобятся.
Тата ворчала еще несколько минут. Я с трудом открыла замок двери. Был момент, когда я подумала, что придется вызывать сторожа, наверное, он уже пришел из магазина, или куда он там отлучился, оставив свое хозяйство на попечение ханты-мансийского чемпиона по вольной борьбе. Но после очередной атаки с моей стороны ключ вошел в замок, и дверь с трудом подалась. Я секунду помедлила и закрыла глаза, а потом вошла на веранду. Здесь все оставалось точно таким же, как и три месяца тому назад. Без изменений, как будто я, как в сказке о спящей красавице, вошла в заколдованный замок и нашла застывших гостей в тех же позах, в каких их заколдовала старая колдунья. Все было на своих местах. Слева у окна стоял стол, накрытый яркой, в подсолнухах, клеенкой, справа – вешалка и длинная тумбочка из красного дерева. Напротив стола – буфет…
И на секунду, всего на какие-то доли секунды я увидела мысленным взором Русю: как она сидит у стола, пододвинув тарелку с едой, и ее торчащие «хвостики» разлетаются в разные стороны. А Слава на улице чинит машину… Я прижала руку к груди: сердце сильно колотилось, во рту стало сухо. Во мне зарождался отчаянный вой, рев, я закусила уже начавшую подрагивать нижнюю губу, чтобы не разреветься.
– Ты пока не думай ни о чем… – тихо сказала Тата, подошедшая ко мне сзади. – Просто не думай. Так ведь и свихнуться можно! Мы приехали сюда провести определенную работу, подходи с этими мерками ко всему. А если ты снова раскиснешь – не выдержишь.
– Я не знаю, как терпела все это время, – призналась я. – Не жила, а лишь существовала.
– Не надо. – Тата крепко сжала мою руку. – Все! Ищи для меня одежду потеплее, можешь даже теплые бабушкины носки мне дать. Дело уже к вечеру клонится, а простыть после холодной ванны этого козла мне как-то не хочется.
– Ладно. Пойду поищу. Ты пока сумки из машины выгрузи, или тебе неудобно в таком виде?
– Каком виде? – озорно блеснула глазами Тата. – Я вообще на нудистском пляже загорала! И ничего. Так что все нормально…
Наверху я нашла теплые вещи, которые мы привезли сюда еще с Костей, и спустилась вниз. Тата уже выгрузила продукты на стол и колдовала над щитком, пытаясь включить холодильник. Я отстранила ее, и после небольших манипуляций на щитке холодильник заурчал-завибрировал, как бы негодуя, что его заставили работать.
Тата переоделась в теплый норвежский свитер с узорами и в спортивные штаны. Мы наскоро соорудили ужин, и я уже поставила на плиту чайник, как вдруг услышала какой-то шум, возню у калитки.
– Кажется, к нам кто-то идет, – заметила я вполголоса.
– Посмотри, кто там.
Около калитки мялся-топтался какой-то мужичок в застиранной рубахе и большой кепке, надвинутой почти на самые глаза.
– Вам что нужно, гражданин?
– Вы Юлиана Берсенева? Или это… Кириллова?
– Я.
– Я – сторож. Здрасьте. Знакомиться будем или как? Я Петр Васильевич. Мне о вас уже доложили.
– Володя из Ханты-Мансийска?
Сторож сосредоточенно кивнул, при этом осматривая меня своими маленькими глазенками-бусинками:
– Вы, значит, того… приехали…
– Приехала, – эхом откликнулась я.
– Надолго ли?
– Не знаю. А что? Вам лично я мешаю?
– Нет, что вы, – опешил от моего напора сторож. – Просто зашел… поинтересоваться. Вы отдыхать приехали?
– Отдыхать! – выросла за моей спиной Тата. – Мять траву, валяться на лужайке и пить вино из одуванчиков.
– Каких одуванчиков? Они уже отошли!
– Отдыхать приехали. На курорт. В деревню Гадюкино. Еще вопросы есть? – подбоченилась Тата.
– Вы, я гляжу, уже оклемались, – раздался рядом мурлыкающий голос «ханты-мансийского козла». Он вынырнул из зарослей облепихи, разросшейся около забора; при появлении своего мучителя Тата кратко ойкнула и ринулась обратно в дом.
– Какие у вас есть еще вопросы? – повысила я голос. – Вы здесь допрос устраивать пришли, или как?
– Он просто познакомиться пришел. – «Ханты-мансийский козел» почесал в затылке и уставился на меня своими голубыми глазами. – Как и я.
– Мы с вами уже познакомились. Разве вы забыли? – парировала я.
– А с вашей подругой – еще нет. Она куда-то убежала. Стеснительная девушка!
– После ваших оскорблений вряд ли она захочет с вами знакомиться и общаться. Так что увольте.
Чемпион по вольной борьбе еще немного постоял у калитки, усмехнулся и зашагал прочь. Только колыхание золотых шаров указывало направление.
– А у вас что?
– Так, это, туды… – мялся сторож. – Взносы у вас неуплочены! И за газ. Мне ихний председатель сказал: как появится – требуй.
– Заплачу! – отмахнулась я. – Что еще?
– Пока все. А это… помощь какая не нужна? Ну, там, огород вскопать или… – он скосил глаза на участок, – траву покосить. Вон как все вымахало! Беру я немного. По-божески.
– Хорошо. Разберемся. Буду иметь вас в виду.
Сторож ушел, и я пошла на веранду.
Тата сидела, нахохлившись, на глазах ее блестели слезы.
– Ты что?
– Да как вспомню его слова о кошке драной, так обидки и берут.
– Ду-у-урочка! – протянула я и, подойдя ближе, обняла ее. – Какая ты дурочка-то! Сама все время говорила: не надо давать мужикам спуску. А здесь от слов какого-то мужлана разнюнилась.
– Сама не понимаю, почему так получилось, – пожаловалась мне Тата. – Только обидно, и все. Как никогда в жизни! И сама не пойму – отчего так? Вроде бы не нервическая я барышня, ко всему уже привычная. Жизнью бита-перебита, а слезу пускаю, как курсистка.
– Сейчас мы твою обиду чайком с мятой зальем. Мята у меня еще с прошлого года сохранилась. Ты хоть согрелась?
– А покрепче что-нибудь есть? – спросила Тата, смахивая слезу рукавом кофты.
– Где-то что-то было. Не знаю только, найду ли?
Я прошла наверх. Водку я нашла в комнате. Две бутылки. Нахмурившись, я обвела комнату глазами. Я вспомнила, как мы здесь стояли с Русей, какой красивый вид открывался из окна и как она меня спросила: «Ты меня никогда не обманешь и не предашь?»
– Нет, моя девочка, – сказала я вслух. – Никогда! Не предам и не обману.
Проснулась я оттого, что солнце вовсю светило прямо в глаза. Я не сразу сообразила, где нахожусь, но постепенно все всплыло в памяти: и Тата, и наш вчерашний приезд сюда, и перебранка с «ханты-мантыйским козлом»… и вечернее чаепитие.
Я посмотрела на часы и ахнула. Уже двенадцать часов дня! Здорово же я храпанула! Да и Татка, видимо, от меня не отстает: лежит небось и дрыхнет без задних ног; иначе давно бы стянула с меня одеяло. Я свесила ноги с кровати. Накинув халат, вышла на веранду. К моему удивлению, Тата стояла у плиты и жарила яичницу.
– Проснулась? – спросила она, не повернувшись ко мне.
– Как видишь. А отчего ты ко мне не пришла и не разбудила?
– Я заглянула к тебе, – пояснила Тата. – Но ты так сладко спала, что будить тебя – означало бы навлечь на себя смертный грех, а поскольку за мной и так грехов водится немало, то вешать на свою душу еще один я не захотела. Так что решила позавтракать в одиночестве. А ты тут и явилась.
– Говоришь, как будто и не рада мне.
– Ага! Лишний роток. Еще и на тебя яичницу теперь готовить надо.
– Обойдусь. Кстати, я ее и не очень-то люблю. Бутерброд с копченой колбасой меня вполне устроит.
– Ну и отлично. Чайник сейчас вскипятим и обдумаем план действий. – Тата сняла с плиты сковородку, на которой пыхтела и шкворчала яичница, и, взяв деревянную подставку, с размаху поставила сковородку на нее.
При этих словах я невольно поежилась. Мысленно я оттягивала этот момент, но и прятать голову в песок, как страус, было глупо. Я ведь приняла решение приехать сюда, приняла его я добровольно (хотя и под нажимом Таты, съехидничал мой внутренний голос), и поэтому отступать было поздно.
Тата как будто почуяла мое состояние.
– Эх, Юля! Трусиха ты настоящая. Раз мы уж взялись за это дело, идти нужно только вперед. Смелость города берет, так, кажется, нас в школе учил историк Святослав Викентьевич, светлая ему память!
– Все в порядке, – попыталась переубедить я ее. Еще не хватало – показать подруге свою слабость! Татка, конечно, очень близкий мой человек. Но на язычок ей лучше не попадаться. Сгнобит в два счета. – Просто я не представляю, как мы будем… действовать.
Тата издала звук, похожий на фырчанье:
– Все уже продумано, подруга, не боись! Сначала нужно опросить свидетелей по второму разу. Авось кто-то что-нибудь и вспомнит.
– Прошло время, – засомневалась я.
Тата смерила меня снисходительным взглядом с головы до ног.
– Вот именно: потому что прошло время, языки и развяжутся. Тогда они все были слишком напуганы. Полиция, то да се… А сейчас все расслабились. Прошло три месяца. Потом, мы – лица, властью не облеченные, и поэтому нас бояться незачем. А еще… – Тата замолкла и нахмурилась.
Но я слишком хорошо ее знала и поэтому спокойно сказала:
– Продолжай. Сказав «а», говори и «б».
– Я просто подумала… – Татка придвинулась ко мне. – Тот, кто причастен к этому, поймет, что за это дело взялись снова, и тем самым обнаружит себя. Мы как бы разворошим это осиное гнездо.
– Ты думаешь? – Я потерла большим пальцем указательный. – Мне кажется, искать концы нужно не здесь.
– Здесь! Не могла она пропасть незамеченной. Попомни мое слово, не могла. Здесь дача, и все на виду. А девчонка пропала именно тут…
Я поморщилась:
– Тат! Полиция уже все, что могла, прочесала и всех опросила. Руся исчезла – и словно концы в воду. Я уже говорила: не верю я в эту затею.
– Вот это плохо, – сказала Тата, прищурившись. – Вера всегда нужна. Вера, она, как говорится, горы сдвигает.
– Нет… – Я опустила голову. – Я верю, что Руся жива. То есть я ни одного дня не верила и даже не допускала мысли, что… – Мой голос сорвался. – Ты понимаешь, – уже шепотом заключила я.
– Понимаю, – спокойно кивнула Тата. – Если б не понимала, мы бы с тобой не дружили. Сигареты есть?
– Нет.
– Покончила с развратом? Образцово-показательная женщина?
– Костя не разрешал мне курить. Один раз застал с сигаретой и предупредил: увижу, мол, еще раз – губы вырву. Я и бросила. С ним, как ты знаешь, шутки были плохи. Обычно он дважды не повторял.
– Кремень мужик был, – протянула Тата. – Что тут сказать! Кре-мень. Ладно, вернемся в сегодняшний день. Для тебя яишенку все же сварганить?
– Обойдусь кофе. И хлебом с маслом.
– Дело хозяйское.
Тата заварила крепкий кофе и пододвинула ко мне чашку, встала и вышла в комнату. Вернулась она оттуда с толстым блокнотом в руках.
– Вот. – Она потрясла блокнотом в воздухе. – Мы будем сюда записывать все свои умные мысли и план действий.
– А глупые мысли куда денем?
– Глупых у нас не будет, – смерила меня снисходительным взглядом подруга. – Откуда такое самоуничижение? Этот козел, что ли, твою самооценку понизил?
– Тат! – рассердилась я.
Тата сдвинула было брови, но через секунду на ее лице засияла широкая улыбка.
– Мир! И прости…
– Предупреждаю! – Я подняла указательный палец.
– Какая же ты все-таки зануда, – вздохнула подруга. – Но – ладно. Молчу, молчу.
Расправившись с яичницей, Тата придвинула блокнот, вторично пошла в комнату за ручкой и, вернувшись, посмотрела на меня с победным блеском в глазах.
– Итак: кто у тебя идет под номером один?
– Что ты имеешь в виду?
– Господи! – нетерпеливо воскликнула Тата. – Ну, кто вызывает у тебя наибольшие подозрения? Как ты считаешь? Есть у тебя какие-то соображения по этому поводу?
– Стоп-стоп, – сказала я, отхлебывая горячий кофе. – Черт! Ошпарилась. Ты всегда такой кофе готовишь?
– Ага! Привыкла в Америке пить такой. Горячий и крепкий. Что ты хотела сказать?
– Так не пойдет! Если ты спрашиваешь: кто вызывает наибольшие подозрения, значит, мы уже предвзято отнесемся к этому человеку. А нам нужно все обстоятельства исследовать беспристрастно. Разве ты не говорила об этом? – напустилась я на нее. – А так мы будем сначала строить версии, а потом подгонять под них факты? Так, что ли?
Тата посмотрела на меня и сказала:
– Кажется, ты наконец-то начинаешь говорить умные вещи.
– Но-но-но! – притворно замахнулась я на нее. – Полегче на поворотах, подружка!
Я как бы играла в игру, предложенную Татой. Если я поведу себя иначе, то просто разрыдаюсь и буду плакать о Русе и Славе долго-долго. Вновь впаду в оцепенение, которое было моим постоянным спутником в течение всех этих трех месяцев. Я стиснула зубы. Тата права! Если мы ввязались в это дело – назад хода нет, и надо попытаться выжать из этой ситуации максимум возможного. А вдруг Тата права – этот вопрос преследовал меня и не давал покоя. Вдруг что-то было упущено тогда: какая-то зацепка, деталь, на которую в то время впопыхах не обратили внимания, а она-то и являлась истинным ключом к исчезновению Руси? В самом деле, что же получается: ребенок исчез среди бела дня – и никто ничего не видел?! Быть такого не может! Если вновь пройтись по всем опрошенным свидетелям, есть шанс, что мы узнаем нечто, что приведет нас к Русе. А потом – и к Славе. Я разволновалась и теперь уже не думала о том, что еще совсем недавно была скептически настроена по отношению к Татиной идее.
– Хорошо. Я согласна, – сказала Тата. – Мы никого не станем подозревать заранее, но с какого-то конкретного человека мы должны начать. Пусть он будет условным номером один. Кого ты предлагаешь на эту роль?
– Может быть, Виктора Петровича? Я его неплохо знаю. Полковник в отставке, честен, предан умершей жене. Грубоват, рубит правду-матку с плеча, но в душе – верный и даже несколько сентиментальный. На него можно положиться и все такое…
Тата рассмеялась:
– Но это нам не нужно. Нам требуются факты, то, что тогда ускользнуло от всеобщего внимания. То, что не видно другим. Ты меня понимаешь? – Тата разволновалась, ручка выпала из ее рук и покатилась по столу, свалилась на пол. – Боюсь, ты меня не вполне понимаешь, – уныло прибавила она, наклоняясь за ручкой.
– Нет, почему же? Кажется, я поняла. То, что мы все уже знаем, нам в этот раз не нужно. Нужна другаяправда!
– Вот-вот, – обрадованно схватила меня за руку Тата. – Ты подобрала очень точное слово! Другаяправда! Если мы очень постараемся, мы ее найдем. И наши поиски приведут…
Я закусила губу:
– Но это будет непросто!
– Ты подумай: может быть, вспомнишь его уязвимые места? Зло есть в каждом человеке.
Я испуганно посмотрела на Тату. Раньше она никогда не говорила так.
– В каждом, – убежденно повторила Тата. – Нужно только распознать это зло. А это нелегко. Для того, чтобы вычленить зло в каком-либо человеке, нужно знать, ради кого или чего он может переступить через себя и свои правила. Ради кого он пойдет на все. Зло – оно ведь многолико и вездесуще. И только ждет момента, чтобы ударить. Исподтишка!
Я слушала Тату со все возрастающим недоумением. О ком она все это говорит? О Джеймсе? Или об Андресе? Когда мужик уходит или предает женщину, он всегда кажется ей исчадием ада, воплощением всех смертных грехов. Тату тоже можно понять: она столько лет ждала своего женского счастья. Встретился ей этот Андрес – и она уже мысленно свила с ним гнездо: всякие там ребятишки-пупсики, свой домик, размеренный быт и все такое. Он ускользнул от ее планов – и поэтому она готова заклеймить его так жестоко. Очень даже понятно.
– Ты привыкла верить людям и думать о них лучше, чем они есть на самом деле, – безжалостно поддела меня Тата. – Все у тебя – добрые и хорошие. Зло ходило вокруг тебя, а ты его даже не разглядела, – неумолимо припечатала подруга.
– Прекрати! – невольно поежилась я. – Ты говоришь, как священник на проповеди.
– Скажи лучше, что тебе просто неприятно слышать эти слова. Кто является тем человеком, ради которого Виктор Петрович пойдет на ВСЕ? Понимаешь: на все! Подумай! Я полагаю, ты ответ-то уже знаешь? Этот человек – его племянник! Роман! – торжествующе воскликнула Тата. – Собираешься спорить?
– Нет, – меланхолично сказала я. – Хотя полковник… не такой. Границ совести он не переступит.
– Совести? – протяжно повторила Тата. – Есть, есть вещи, ради которых люди пойдут на все. А благополучие и здоровье близких людей относятся к таким вещам. Разве ты думаешь иначе?
– Пожалуй, нет, – согласилась я. – Ты права.
Виктор Петрович встретил нас не очень-то любезно, что меня крайне удивило. Обычно я привыкла к тому, что полковник – настоящий образец старомодной галантности, можно сказать, рыцарского поведения, которое давно уже сегодня не в чести. Иногда даже ручку даме поцелует, пусть мимолетно, губами едва-едва прикоснется. А все равно – приятно. На этот раз – никакого целования, никакого неизменно приветливого – «проходите и располагайтесь». Напротив: он сухо кивнул мне – и все. В былое время я бы голову поломала над такой внезапной сменой поведения, но в этот раз у меня были совершенно другие задачи, и поэтому я ограничилась лишь ответным: «Добрый день» – и замолчала. Полковника я не видела три месяца, пролетевшие для меня, как один час. Конечно, я ожидала, что перемены будут, но что они станут такими разительными – нет. Полковник как-то весь осунулся, постарел, под глазами залегли тени…
После смерти жены, Нины Петровны, как рассказывала мне Вера Васильевна, полковник целый год ходил удрученным, хмурым и сердитым, как будто был обижен на покойницу, что вот она взяла и так внезапно его покинула, без предупреждения и без согласия с его стороны. Впрочем, я читала, что в старости смерть партнера переживается особенно сильно, потому что возместитьутрату уже не получится. Нет времени. В молодости и зрелости запас времени еще большой, есть шанс найти нового человека. А в старости – увы!
Но, погоревав с год, полковник нашел некую отраду и отдушину в своих сотках. Они стали для него настоящим спасением от отчаяния. Он стал регулярно покупать журнал «Наш сад», оформил участок – в соответствии, как он выражался, с последними тенденциями ландшафтного дизайна – и даже посадил весьма редкие в наших широтах растения.
И вот мы с Татой стояли у калитки и смотрели на участок, главным украшением которого был пруд.
Пусть он был маленьким, и все дизайнерские ухищрения сводились к нескольким ступенькам, маскировавшим перепад уровня воды на участке, и к самодельному заборчику из обломков кирпича и обструганных бревнышек, но земля была очищена, трава подстригалась неукоснительно, участок выглядел ухоженным и уютным. Перед домом красовалась большая клумба, где цветы росли начиная с ранней весны. Особенно полковник любил астры различных цветов и оттенков. Когда мы ездили сюда с Костей, всегда любовались клумбами Виктора Петровича.
– Как дела? – кивнул полковник, но потом, видимо, устыдился неуместности своего вопроса и кашлянул: – Как жизнь в целом, хотел я спросить, – и замолчал.
Я смотрела на него во все глаза.
«Эх, Петрович! – захотела сказать я ему. – Как ты можешь мне такие вопросы задавать?! Уж ты-то ли не знаешь, что семья – самое главное. И если ее нет, то и жизнь не в жизнь. Как ты после ухода своего Андрюшки горевал, с лица весь спал, Вера Васильевна мне говорила. Да и после ухода Нины тосковал-кручинился. А теперь ты меня спрашиваешь про жизнь?! Хреновая у меня жизнь! И не жизнь это, вообще, а так – существование без цели и смысла».
– Ладно. – Тата слегка толкнула меня в спину. – Мы хотели с вами поговорить. Здесь пообщаемся или зайдем на веранду? Подальше от чужих глаз и ушей.
– Лучше в беседку, – встрепенулся полковник. – Она у меня в конце участка стоит. Никого там нет. Место почти безлюдное. Рядом соседи, но они только на выходные приезжают. Так что давайте туда. Может быть, чаю… Кофе я не признаю. Да и сердце не позволяет.
– Чай, – сказала Тата. – Мне – зеленый.
– Не держу. Черный, с добавками, могу предложить. С мятой, с листьями смородины…
– С мятой. Ты тоже будешь с мятой?
– Что? – встрепенулась я. – Ах да! Тоже.
Мы прошли в дальний угол участка, миновав скульптуру русалки «под мрамор», и оказались в небольшой беседке, которую полковник сколотил собственными руками.
– Вот. Прошу, – пригласил он нас. – Сейчас чай принесу. Одну минуту. Вы пока располагайтесь.
Через пятнадцать минут полковник принес чашки, блюдца, электрический чайник (сокрушенно заметив, что, если бы мы предупредили его заранее или заглянули вечером, он бы непременно поставил самоварчик) и вазочку со свежим клубничным вареньем. Отпив по паре глотков чая, мы с Татой посмотрели друг на друга. О чем говорить с ним, мы не знали. Точнее, знали, но как начать разговор – предполагали с трудом. Молчание затягивалось. Наконец, я кашлянула (под строгим взором Таты) и приступила:
– Виктор Петрович! Как вы помните, Руся три месяца назад пропала. Никаких следов. Словно она испарилась, – я замолчала.
Полковник наклонил голову набок, как бы говоря этим: помню, и еще этим жестом он как бы выразил мне сочувствие.
– Так вот… – Я поставила чашку с душистым чаем на деревянный круглый стол, сделанный все тем же рукодельным дачником. – Я хотела спросить: может быть, вы что-то вспомните, произошедшее в тот день или накануне?.. Или за неделю до этого. Что-то, показавшееся вам странным или непонятным? Все имеет значение!
– Вроде бы я все тогда полиции рассказал, – после недолгой паузы сказал Виктор Петрович. – Что здесь может быть нового-то?
– Да-а… я понимаю… – Я упала духом и подумала, что Тата зря затеяла все это. Я ее с самого начала предупреждала, но она не слушала меня. Все – зря! Что можно узнать спустя столько времени…
Но тут в наш разговор встряла Тата:
– Э… Василий Петрович, вы понимаете…
– Виктор Петрович.
– Виктор Петрович! Как правило, какие-то детали люди начинают вспоминать не сразу, а спустя какое-то время. Вот вы… Мужчина крепкий, память у вас хорошая. А тогда пришли сотрудники полиции и напугали всех. Вы могли что-либо и не припомнить…
– Напугать? Меня?! – полковник произнес эти слова с расстановкой. – Вряд ли! На память не жалуюсь.
– Что было три месяца тому назад? Это же были длинные майские праздники.
– Ага! – кивнул полковник. – Да. Помню. Ясно, – он кашлянул в кулак. – У меня записи есть. Я посмотрю сейчас…
Мы с Татой переглянулись. Это была неслыханная удача!
– Я записи вел, для себя. Ну, там, нечто вроде краткого дневника… на календарных листиках.
– И у вас все это сохранилось? – спросила Тата.
– Да. Я же говорю: сейчас принесу. Минуту!
Когда мы остались вдвоем, Тата крепко сжала мою руку:
– Вот видишь, все получается!
Я молча пожала плечами.
Вернувшийся полковник держал в руке пачку листиков из отрывного календаря. Он сосредоточенно разбирал листы, складывая их в стопку. Там были какие-то кулинарные рецепты – полковник увлекался консервированием; записи времени показа телепередач, посвященных садоводству и огородничеству; записи о неотложных делах. Наконец, он крякнул и нахмурился. Мы поняли, что он нашел нужный листок. Из него следовало, что он, Виктор Петрович, был дома. Внизу имелась приписка: «Пропала Маруся Зубатова». И стояли три восклицательных знака… На следующих листках был описан визит полицейских. Я сидела, опустив голову. Внезапно из моих глаз покатились слезы. Виктор Петрович мотнул головой.
– Ну-ну! Не надо, – он был растерян и явно не знал, что сказать.
Тата притянула меня к себе.
– Все! Все! – проговорила она тоном, каким говорят с малыми детьми. – Не надо. Виктор Петрович прав. Перестань!
Я вытерла слезы и закусила губу:
– Значит, вы никуда не ходили?
– Нет.
– А ваш племянник? – спросила я.
– Ромка? Он хотел приехать, но не смог.
– Я хочу поговорить с ним, – решительно сказала я.
– Да я разве против? Нужно связаться с ним, вызвать сюда. Он собирался приехать на днях.
– Он часто сюда ездит? – вновь вмешалась Тата.
– Как часто? – полковник заморгал. – Когда как. Он – парень самостоятельный. Я ему уже не указ, – в голосе Виктора Петровича зазвучали горькие нотки. – Марина просила, если что, присмотреть за ним. Только вот присмотр не очень-то у меня получается… Боюсь, что он с каким-то криминалом связался. Парень вроде нигде не работает, а продал старую машину-развалюху и купил новую импортную тачку. На какие шиши, спрашивается? Вечно я тревожусь за него! – И полковник махнул рукой.
– Виктор Петрович! А можно один вопрос…
– Ну?
– У вас тут один хам есть. Некий Володя из Ханты-Мансийска. Чемпион по вольной борьбе, как он представился…
Полковник как-то неопределенно хмыкнул:
– Володька-то? Отличный парень.
– Я бы так не сказала, – нахмурилась Тата. – Хам редкостный! А что он здесь вообще делает?
– В гости приехал к другу. Я с ним уже познакомился. Парень как парень. Лучше многих других.
– Я…
Незаметно я одернула Тату. Она сделала мне знак: мол, заканчиваю.
– Послушайте, – полковник смотрел поочередно то на меня, то на Тату. – У меня есть на примете один славный малый, приятель Андрюши, – при этих словах голос Виктора Петровича дрогнул. – Он может вам помочь. Оставьте мне свой адрес и телефон, а я его к вам пришлю.
– Спасибо, но пока мы справляемся сами.
– Э, нет! – решительно сказал полковник. – Помощь всегда может потребоваться. И в самый неожиданный момент. Так что оставляйте координаты!
Виктор Петрович записал на листочке мои данные и, аккуратно сложив бумажку пополам, засунул ее в карман рубашки.
Мы решили пойти домой. Виктор Петрович не стал нас удерживать, и мы, допив чай, ушли. Напоследок же, когда я спросила его о Вере Васильевне, полковник сказал, что она уехала к двоюродной сестре в Саратов и вернется через неделю.
– Облом! – сказала Тата, не глядя на меня, когда мы побрели по грунтовой дороге домой.
– Что делать! – пожала я плечами. – Придется ждать. Я предлагаю съездить на пару дней в Москву, сделать кое-какие запасы, да и ванну по-человечески принять. Здесь-то условия аховые. Не успела я ничего построить, вся моя жизнь вдруг разладилась. Как будто не судьба!
Мы вернулись в Москву, и вдруг на следующий день, когда мы сидели и смотрели телевизор, в кадре промелькнул репортаж из деревни Хмельники. В мозгу моем что-то щелкнуло, в памяти промелькнуло некое странное название. Какая-то молния-подсказка из прошлого…
– Подожди! Подожди… – потерла я лоб рукой.
– Что такое?
– Стоп-стоп! Не торопи меня.
– А я и не тороплю.
Через пару минут я просияла и вскрикнула:
– Эврика!
– Что такое? – с подозрением посмотрела на меня Тата.
– Что-то мне подсказывает, что следы нужно искать в деревне Охмелино!
– Почему ты так решила? – спросила Тата, намазывая маслом кусок хлеба.
– Потому что… – я тряхнула волосами, – можешь считать это шестым чувством! Просто однажды я подслушала его разговор с кем-то. Я пришла пораньше, он говорил по телефону… и упомянул это смешное название Охмелино. И страшно был раздражен, что я этот разговор услышала. Свой гнев Слава не мог излить на меня, но по его лицу было видно – мужик не в себе. Я еще удивилась и спросила, что за странное название, может быть, Похмелино? Но он оборвал меня и сказал, что все это чепуха. И не надо мне забивать себе голову. А когда я спросила, с кем он говорил, Слава с трудом сдержался, чтобы не вспылить. А ведь он по большей части был нежным и спокойным. Меня это очень удивило, но он… – я запнулась. – Короче, Слава предоставил мне полный набор сексуальных услуг, и я обо всем забыла.
– Ты все еще его любишь? – тихо спросила Тата.
– Не знаю, – нахмурилась я. – Наверное, уже нет. Только вот зачем он Русю-то подставил? Заставил ее участвовать в этом обмане? Девчонке еще жить и жить! Когда я шла сюда из полиции и думала об этом, мне казалось: если он мне попадется под руку – разорву в клочья! А затем…
– Договаривай! – кивнула Тата. – Мне ты можешь рассказать все.
Я с благодарностью посмотрела на нее. Вот что значит – русская закваска! Сколько ни торчи в этих Европах-Америках, а русское нутро не выскоблишь и русскую отзывчивость не растеряешь. Сколько мы были знакомы с Татой? Всего лишь год! Потом она уехала. Несколько раз приезжала, мы перезванивались. Я считала ее своей хорошей знакомой. А она сразу откликнулась, пришла ко мне на помощь…
– Затем… – я говорила нехотя, слова не шли с губ. – Я все вспоминала нашу свадьбу. Какая она была красивая… Сказочная. И как все оборвалось, и самое интересное, я чувствовала нутром, что все это – ненастоящее, театральное какое-то… Наверное, я просто не заслужила это счастье. Золушка, которую допустили на бал, а потом выгнали.
Тата закурила, выпустила в воздух колечко дыма.
– Чушь! – От этого слова я вздрогнула. – Полная чушь! – спокойно припечатала она. – Русской женщине всегда кажется, что свое счастье она почему-то должна как-то заслужить! Да нас нужно одарить всеми сокровищами мира, и то будет мало! Наши бабы – самые героические бабы в мире! Помню свою бабку, которая после войны, оставшись одна – дед сгинул где-то в лесах Смоленщины, пропал без вести, – поднимала двоих детей, да еще двое на нее потом свалились – в виде «подарка» от тети Наташи, умершей от инфаркта. Бабке предлагали отдать их в детдом, но она – ни в какую. Так и тянула на себе четверых, на двух работах вкалывала. А детей подняла, все они выучились, в институты поступили. Сашка, сын Наташин, хотел работать пойти сразу после школы, чтобы бабке помогать, так она так на него орала – я до сих пор этот крик ее слышу! Я, мол, сказала бабуля, Наташке обещала, что, если что-то с ней случится, я вас всех подниму и выучу, и не смей мне перечить! Они поругались – в первый раз в жизни. Сашка хлопнул дверью и ушел. Потом вернулся, они помирились, бабка Нина долго плакала… Но Сашка все-таки пошел учиться. В военное училище. А второй парень – мой брат – после школы учился и одновременно подрабатывал. Сашка выучился и стал капитаном дальнего плаванья! Весь мир объездил и отовсюду «маме Нине» подарки привозил. У нее были диковины со всех концов света! Ну и деньгами, естественно, всю жизнь ей помогал. Когда она заболела, в лучший санаторий военный ее устроил. И каждый из четверых детей был по гроб жизнь благодарен бабе Нине, – Тата помолчала. – Жила праведницей и умерла праведницей. Когда ее хоронили, шел дождь, и вдруг он внезапно прекратился, и в небе показалась радуга. Небесное знамение! После ее смерти коллекцию Сашкиных подарков они хотели взять, каждый себе, а я сказала – не надо. Пусть она будет в целостности у меня, как память. Может быть, когда-нибудь мы семейный музей устроим… И я в Америку эту коллекцию увезла. У меня комната под нее выделена…
Так вот, – продолжила Тата. – Чего мы, русские бабы, заслужили, а чего нет… Что за рассуждения такие идиотские?! Зачем мы так униженно у мужиков любовь-то выклянчиваем? Посмотришь на англичанку или француженку? Морда – страшнее не бывает, а несет себя, как королева! Ей и в голову не придет, что она чего-то достойна, а чего-то не достойна. Она по праву берет самое лучшее! И мужики перед такими бабами гарцуют на задних лапках. И выкини все эти бредни из головы… – Тата затушила сигарету в пепельнице. – Я и сама недавно так думала. Каждый мужчина казался мне подарком небес. А сейчас… – Она пожала плечами. – Пле-вать! Пле-вать, и все!
