Текст книги "По-настоящему"

Автор книги: Екатерина Болдинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

9 февраля 2000 года

Утром в фойе школы появился приказ об исключении Ани. За «аморальное поведение».

Перед первым уроком класс жужжал и гудел, как растревоженный улей. Татьяна торжествовала (я не могу понять, откуда в человеке столько злости! Ведь Аня, насколько мне известно, ничего плохого ей не сделала!). На большой перемене все, кто ходил навещать Аню, дружной толпой направились в кабинет директора.

Директор благоухал. Иначе это назвать невозможно – в его кабинете было трудно дышать от стоявшего там едкого цветочного запаха какого-то парфюма. Мне нравится, когда от мужчины приятно пахнет, но не до такой же степени! При виде семнадцати старшеклассников, сгрудившихся в дверях, он даже присвистнул.

– Чем обязан, молодые люди?

Все загалдели, потом резко замолчали, кто-то толкнул меня в спину, и я поняла, что говорить от лица общественности придётся мне.

– Мы видели приказ об исключении Ани Симоновой. Это неправильно и несправедливо. В её поведении нет ничего аморального.

– Так… – директор сложил руки домиком и с усмешкой посмотрел на нас. – То есть вы считаете, что это достойно – в шестнадцать лет стать мамой? Бросить занятия? Растить ребёнка без отца? И вы предлагаете мне не исключать Симонову, оставить её в гимназии в качестве старшеклассницы, примера для младших гимназистов?

– Да, у Ани родилась девочка. Между прочим, просто замечательная! И Аня замужем, если уж вас так беспокоит моральная сторона. Но даже если бы и не была… Это что, имеет значение для школы? Она хорошо занималась и, даже когда уже не могла ходить на занятия, всё время звонила мне, спрашивала, что мы изучаем, чтобы не отстать. Она будет передавать тетради, и учителя смогут выставлять ей оценки. А потом – ближе к лету, вернётся в школу, чтобы сдать экзамены и получить аттестат, – сказала я. С лица директора сошла насмешливая мина. Теперь он смотрел на меня исподлобья, скрестив руки на груди.

– Да-да, – зашумели за моей спиной одноклассники.

– Вы посмотрите журналы, у неё же ни одной тройки нет, ни за одну четверть! – воскликнула Оля.

– Аня – хорошая девочка! – сказал Стёпа.

– А почему же тогда не исключили Тосю Плотникову из 10-го «А»? Она уже несколько раз была беременна от разных парней, и это все знают! – выкрикнула Юлька (это правда, у Тоси очень своеобразная репутация).

– Я не изменю своего решения, – сказал директор твёрдо. – Приказ уже подписан. Если Симонова придёт в школу и правильно себя поведёт, может быть, я найду возможность восстановить её. Но, вообще, у нас здесь гимназия, а не публичный дом! Всё, разговор закончен. Вам пора на уроки.

Никто не шевельнулся.

– Вы что, не слышали? – директор встал и стукнул кулаком по столу. – Марш на занятия.

Я открыла было рот, чтобы начать спорить, но Стёпа буквально отодвинул меня в сторону.

– А мы вам не стадо овец. И не надо нами командовать. Мы пришли заступиться за свою одноклассницу, с которой вы поступили несправедливо. И не уйдём, пока вы не отмените приказ об исключении Ани.

Когда он сказал это, моё сердце совершило невероятный прыжок сначала вверх, а потом куда-то глубоко вниз. Лицо Рудольфа Петровича покрылось красными пятнами. В воздухе повисла напряжённая тишина. И тут через нашу толпу в кабинет протиснулась… Татьяна Мироновна. А за ней шли Нина Петровна, Анна Леопольдовна, наша англичанка Любовь Игнатьевна… И ещё целая толпа учителей – фактически все те, кто вёл уроки у нашего класса и кто знал Аню как ученицу. Со стороны это выглядело, наверное, как в финальной серии каких-нибудь «Простых истин». Учителя молча встали перед директорским столом. Татьяна Мироновна положила на стол сорванную с доски объявлений бумажку – тот самый приказ.

– От лица всех учителей хочу вам сообщить: мы против, – сказала она. Мы одобрительно зашумели. – Никто не позволит вам отчислить девочку за то, что у неё родился ребёнок. Она должна получить образование.

– Бардак какой-то, – пробормотал директор, извлекая из кармана надушенный платок и вытирая вспотевший лоб. – Чего вы все от меня хотите?

– Отмените приказ, – ответила Татьяна Мироновна.

– Аннулируйте его, – поддержали Любовь Игнатьевна и Нина Петровна. Директор взял со стола приказ и разорвал его на мелкие клочки.

Потом поднял телефонную трубку, набрал несколько цифр и усталым голосом сказал: – Юлечка, аннулируйте приказ об исключении Симоновой.

Мы победили! Ура!

10 февраля 2000 года

Дружок, мне страшно. До боли, до дрожи во всём теле… Эти ужасные люди звонят каждый день. Чего они только не говорили! Знаешь, когда беру трубку, чувствую себя той самой маленькой испуганной девочкой, какой была десять лет назад. И не скажешь никому, не объяснишь, почему я не могу пойти туда или туда, почему дома зажигаю свет во всех комнатах, как только прихожу от репетитора, почему дёргаюсь, когда слышу звонок в дверь… Я говорю себе: «Не боюсь!» Нельзя, чтобы эти люди, кто бы они ни были, почувствовали, как мне страшно. Вчера папа принёс с работы определитель номера и специальную кассету – записать разговор. Номер не определился. Наверное, звонят из автомата. Зато родители узнали голос. И сразу как-то переменились в лице. Оба.

– Мама, папа, в чём дело? Что происходит, я не понимаю! Объясните же, наконец!

Молчание. А потом обсуждение того, каким образом обеспечить мне какое-то подобие охраны. Самое абсурдное предложение: не ходить в школу, а также на музыку, историю и английский. Пока всё не уляжется. К счастью, у меня есть хорошие аргументы против: последний год, скоро поступать и, в конце концов, не могу же я сидеть дома вечно!

– Лучше расскажите мне, кто нам угрожает. Ведь папа всегда говорил, что опасность надо знать в лицо…

Родители переглядываются.

– Это Кулковский, – говорит после недолгого молчания папа. – Брат того Кулковского, который получил пожизненное заключение за серию убийств и изнасилований. Дело расследовала мама. Он умер в тюрьме неделю назад.

После этого разговора меня снабдили хорошим электрошокером, ещё одним баллончиком и большим количеством советов. Ходить куда-то – только вместе со Стёпой. Дверь никому не открывать. Поздно вечером из дома не выходить…

Я понимаю, так надо. Только не хочу больше такой жизни. Ни себе, ни своей семье. Той, которая будет…

11 февраля 2000 года

А наш директор, Рудольф Петрович, уволился. Его обязанности пока исполняет завуч, Елизавета Петровна. И все этому очень рады. Она славная и, хотя бывает строгой, никогда не срывается на учеников и не выдвигает абсурдных требований. Хоть бы она стала директором школы!

12 февраля 2000 года

Полчаса назад от меня ушла Наташка. Полдня она проплакала у нас на кухне. Она всё-таки была в театре. И всё-таки переспала с Петровским.

Честное слово, от одной мысли об этом меня начинает тошнить. Я не могу понять, зачем она это сделала: ведь Ната прекрасно понимает, что у Петровского таких как она – вагон и маленькая тележка, и отдавать свой единственный первый раз такому вот человеку… Но я не осуждаю её.

Ещё две недели назад Ната сказала, что взяла билеты в Музыкальный театр, на «Мистера Икс». Это её любимый спектакль. Конечно же, с Петровским в главной роли. Я удивилась.

– Наташ, ты же сказала, что больше не хочешь видеть его! После той истории, в декабре!

– Маринка, Маринка, – простонала она. – Я не могу! Я скучаю по нему, ужасно скучаю! И просто хочу его увидеть, мне всё равно как. Мне даже всё равно, что со мной будет дальше. И, если он увидит меня и захочет, чтобы… между нами что-то было, Марина… я сделаю всё. Лишь бы хоть немного побыть рядом с ним.

– Но так же нельзя! Надо быть гордой, Ната! – закричала я. И кричала ещё долго. Я говорила подруге какие-то жестокие, обидные слова, суть которых сводилась к тому, что она просто не может идти туда, искать встречи с Петровским, что это бред, блажь, глупость и элементарное неуважение к себе.

Наташка молча выслушала меня, покачала головой и твёрдо сказала:

– Марина, я всё это знаю. Но я хочу его видеть, чувствовать, прикасаться к нему, понимаешь? Хотя бы один раз в жизни поцеловать его. Даже если потом он прогонит меня и навсегда забудет, кто я такая.

В театр мы пошли вместе. Вчера вечером. Наши места (кто бы сомневался?) были в первом ряду. Наташа купила для Петровского огромный букет цветов и после спектакля поднялась на сцену, чтобы подарить их своему «мистеру Икс». Он поцеловал её в щёку, и они обменялись несколькими словами. Когда Наташа спустилась ко мне, в зал, её лицо было пунцового цвета.

– Что такое? – спросила я.

– Он пригласил меня к себе в гримёрку. И я пойду, – сказала Наташа тоном, не допускающим никаких возражений.

– Ната, будь благоразумна, я тебя очень прошу! Не делай глупостей! – воскликнула я.

Она обняла меня и помчалась куда-то прочь из зала, по коридору театра, минуя бабушек-билетёрш. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась из виду. Зрители расходились, а я всё стояла возле своего кресла, в задумчивости теребя ремешок сумки.

Приехав домой, я сама позвонила Наташиной маме и бодро солгала, что она остаётся у меня ночевать. Да-да, завтра ведь суббота. Нет-нет, она никого не стеснит. Нет, не могу дать ей трубку, она в душе, но перезвонит, как только выйдет. К счастью, моих родителей ещё не было дома, так что никто не слышал, как я вру родителям своей лучшей подруги.

За всю ночь я так и не смогла сомкнуть глаз. Что там с Наташей? Где она? Эти мысли не давали мне покоя. С семи утра я дежурила у окна. В восемь к моему подъезду подъехало такси, из которого неуклюже выбралась девушка в красном пальто. Это была Наташка.

Я выбежала в подъезд, привела её в квартиру, сняла с неё пальто, шарф, шапочку и перчатки. Она ничего не говорила, повисая у меня на руках безвольной тряпичной куклой. Ната плюхнулась на мою всё ещё разостланную постель, с головой накрылась одеялом и пролежала так несколько часов. Я пыталась делать уроки, но в голову ничего не лезло.

Опять же к счастью для меня, у родителей с утра пораньше образовались неотложные рабочие дела, и уже в десять они ушли. Погружённые в свои профессиональные заботы, они не заметили ни Наташкиных вещей в коридоре, ни её присутствия в моей комнате. Наверное, впервые в жизни я порадовалась, что работа интересует их больше, чем я.

Около полудня Наташа зашевелилась, села и с удивлением посмотрела на меня.

– Как я к тебе попала?

– Не помнишь?

– Нет… – она попыталась собраться с мыслями. – Помню только, как садилась в такси и говорила водителю твой адрес.

Мы помолчали. Я не знала, что сказать, как задать волновавшие меня вопросы, не обидев подругу и одновременно дав ей понять, что я не одобряю такого поведения.

– Я была у него дома, – заговорила наконец Наташа. – Пили вино, ели шоколад. Я призналась ему, что хочу, чтобы именно он стал моим первым мужчиной.

– И?..

Нет, нет, нет! Наташка, зачем ты это сделала? Мне хотелось закричать на неё, встряхнуть хорошенько, чтобы выбить из Наты всю эту дурацкую влюблённость в Петровского.

– Он не заставил себя уговаривать.

Я села рядом с ней на краешек дивана и обняла её.

– Наташка… Тебе… тебе плохо сейчас? Больно?

Ведь я не знаю, как это бывает и что чувствует девушка, когда это происходит…

Она обхватила себя руками и задрожала всем телом.

– Не больно. Гадко.

Я обняла её крепче. Наташка положила голову мне на плечо, и я почувствовала, как моя футболка становится мокрой от её слез.

– Понимаешь, я хотела, чтобы в первый раз это было именно с ним… Не с кем-то там другим, а именно с ним. Думала, что это как-то свяжет нас, что он… не знаю…

– Полюбит тебя?

Она не ответила.

…Ната обещала мне, что больше никогда не пойдёт в Музыкальный театр и не будет искать встреч с Петровским. Но, уже уходя домой, она сказала, что ни о чём не жалеет.

– Понимаешь, я хотела, чтобы это случилось у меня именно с ним. Да, глупо, но когда мы это делали, мне казалось, что он только мой и больше ничей… Но я не знала, что мне будет так больно – нет, не физически, а… где-то в душе. Я теперь поняла, что это значит, когда говорят: «Душа болит».

Бедная моя Ната…

14 февраля 2000 года

 
Я нашла? Или нет?
Или тень принимаю за свет?
Или солнечный луч для меня слишком ярок?
Что со мной?
Я пою, я летаю, ЛЮБЛЮ…
Ах, спасибо, Судьба, за подарок…
 

Дневничок, похоже, я влюбилась. Не могу даже описать это состояние. Я думаю о Стёпке постоянно. Мне хочется видеть его, держать за руку, перебирать его вьющиеся волосы, слышать его голос в трубке. Твержу себе: «Не время!» Помогает слабо. Тем более что…

Сегодня Стёпа признался мне в любви. Да, Валентинов день. Я знаю, как тяжело быть одиноким именно в этот праздник. Собственно, 14 февраля праздником никто не объявлял. Пока это просто дата, которую отмечают. Повсюду разбросаны валентинки, яркие, разноцветные шарики, красивые мягкие игрушки. Так хочется подарить это любимому человеку. И когда такого человека нет, сердце просто разрывается на части. Я всегда ждала этого дня с тайной надеждой на чудо. И вдруг… чудо произошло. Оно позвонило в дверь, подарило мне огромный букет роз и хрустальную валентинку. Потом встало на колени и поцеловало мою руку. Мне казалось, я расплачусь от счастья.

…Весь день мы бродили по городу. Пили обжигающе горячий кофе в «Легенде» и смотрели из огромных окон кафе на вечерние, принарядившиеся фонарями улицы. Потом ходили по парку. Слушали, как скрипит под ногами снег… Я всё время боялась, что Стёпа меня поцелует. Точнее, даже не боялась – просто безумно хотела, чтобы его губы коснулись моих, и дрожала от мысли, что это может произойти. Он так меня и не поцеловал. Но даже от его прикосновений к моим ладоням ток шёл по коже…

16 февраля 2000 года

Влюбляюсь в него всё больше. Скучаю, когда он выходит из класса. Пишу глупые стихи на листочках для черновиков и совсем не слежу за объяснениями учителей. Дома не могу сосредоточиться на уроках и трачу на домашнее задание в два раза больше времени, чем раньше… Влюбляюсь… И от этого чувствую себя необыкновенно, волшебно счастливой. Как будто солнце сияет только для меня. Нет, для нас двоих…

И не могу не думать о подругах. Радуюсь за Олю и Дика. У Оли такие счастливые глаза. Она говорит, что они точно поженятся, как только Оля закончит школу. И не могу не грустить о Наташе. Она очень спокойная, сосредоточенная и какая-то… тихая. С того дня, когда она приехала ко мне ранним субботним утром, мы больше ни разу не говорили о Петровском. Наташа всё так же приветлива, мы бегаем друг к другу на переменах, созваниваемся вечерами и даже о чём-то говорим, пока в трубке не повисает тяжёлая тишина. Честное слово, я боюсь за неё. Боюсь, как бы она не сделала с собой какой-нибудь глупости.

17 февраля 2000 года

Дима приедет не 19-го, а 28-го. Так маме сегодня сказали на работе. И наконец-то доставили указ о её назначении судьёй. Ровно через неделю она выйдет на новую работу. Интересно, как это, когда оба родителя – судьи? Подозреваю, что весело. Особенно когда им обоим попадает «шлея под мантию».

До Димкиного приезда опять почти целая вечность…

Звонки с угрозами пока прекратились. Если честно, меня это даже пугает. Не думаю, что Кулковский хотел просто потрепать нам нервы…

Днём, после уроков, мы с Олей и Наташкой ходили в библиотеку. Обедали в кафе. Ната решилась рассказать обо всём, что случилось между ней и Петровским, Оле. Та была в шоке. И тоже призналась: они с Диком стали близки в новогоднюю ночь. Оля встречала Новый год у Дика и осталась ночевать. Его родители на новогодние дни уехали в Европу, так что Оля с Диком были одни. Атмосфера праздника, шампанское… Всё это вместе подействовало на них обоих, и, как она сама сказала, «всё произошло настолько естественно, что мы даже не удивились». Ну да, так и должно было быть. Они уже давно встречаются и, несмотря на периодические размолвки, очень любят друг друга. Понятное дело, что теперь Оля и Дик иногда остаются ночевать друг у друга. Родители с обеих сторон давно всё поняли, но поскольку «дети» дали твёрдое обещание, что поженятся сразу после Олиного выпускного, то никто никому не читает лекций о морали и нравственности. Тем более что в августе Оле исполнится уже 18 лет… Да если б мой папа узнал, что я с каким-то мальчиком в таких отношениях, я думаю, он бы сразу нас обоих убил… В этом смысле у меня невыносимо строгий отец.

Честное слово, я не знаю, правильно ли поступили мои подруги. Меня воспитывали по-другому.

Папа всю мою жизнь внушает мне, что девственность – это едва ли не самое главное, что есть у девушки до свадьбы. И расставаться с ней нужно только после «традиционного ряда событий»: белое платье, букет цветов, штамп в паспорте… С одной стороны, он вроде бы прав. С другой… А смогла бы я удержаться, если бы мы со Стёпой оказались в ситуации, когда это было бы возможно и легко достижимо? А вдруг не смогла бы? Это раньше, до появления в моей жизни Стёпы, мне казалось, что держать себя в руках просто. Сейчас я так не думаю. Мне хочется с ним целоваться. Я просто сгораю от желания прикоснуться губами к его губам. Жду этого каждый день. И понимаю, что за желанием целоваться последуют более серьёзные желания, справиться с которыми будет непросто. Я взрослею, влюбляюсь и хочу уже не только душевных, но и физических проявлений любви, причём эти желания с каждым днём становятся всё сильнее и ярче. Сегодня мне даже снилось, что мы целуемся со Стёпой и я снимаю с него рубашку. Я проснулась в смятении – слишком хороший был сон. И слишком неправильный…

Иногда мне кажется, что я испорченная девчонка, раз у меня хватает цинизма думать о таких вещах. Чтобы как-то успокоиться, я даже стащила у родителей несколько кассет с эротическими фильмами. Посмотрела и «Эммануэль», и «Греческую смоковницу», и «Девять с половиной недель». И, ужас, дневничок, когда я смотрела эти фильмы, я чувствовала что-то такое… Это сложно объяснить – меня накрывало горячей волной, и мне просто нечеловечески хотелось, чтобы рядом был кто-то, кого можно целовать, ласкать, с кем можно делать всё то, что делали там, на экране. И даже страх физической боли на какую-то конкретную минуту перестал меня пугать.

А тут ещё и рассказы моих девчонок. Оля говорит, что она испытывает какие-то невероятные ощущения. Наташа призналась, что у неё ничего такого яркого не было. Было больно, была кровь, и Ната не почувствовала никакого удовольствия.

– В следующий раз будет лучше, – со знанием дела просветила нас Лёлька. – Помните, мы поссорились с Диком после соревнований? Это было не только из-за ревности, но и из-за того, что в первый раз мне было больно, я отказывалась повторять «эксперимент», а Дик настаивал… Второй раз у нас случился в день примирения, и это было уже намного приятнее. А потом он стал делать такое… Я не могу это даже описать словами. Меня как будто на несколько секунд поднимают куда-то высоко-высоко, и я почти лечу… Это потрясающе, девчонки.

…Всё-таки я очень хочу испытать такие ощущения. Но для начала – пусть Стёпа меня поцелует… Пусть он меня поцелует…

19 февраля 2000 года

Дружок, я просто не могу в это поверить. Такое ощущение, что в мире нет места ничему светлому и доброму – потому что, как только оно появляется, тотчас же происходит какая-нибудь катастрофа…

Оля плачет второй день. Дик погиб…

Прости, дружок, не могу. Сил нет. Одни слёзы.

21 февраля 2000 года

Две смерти за несколько месяцев. Сначала Маша, потом Дик… И между ними – две страшных попытки самоубийства. Никогда не забуду, как Дима хотел выстрелить себе в висок и как Оля пыталась наглотаться таблеток. Мы с Наташей не отходили от неё несколько дней. Ирина Петровна взяла недельный отпуск. Надеюсь, ей удастся помочь Оле пережить это горе.

Дик, Эдуард, такой милый, всегда весёлый парень с непослушными светлыми волосами… Я просто не в состоянии поверить, что больше никогда его не увижу.

Оля и Дик, идеальная пара… Когда они шли по улице, прохожие оборачивались им вслед. Красивые, молодые, задорные… Они собирались пожениться этим летом. Ну почему, почему это должно было случиться именно с ним?

Не понимаю!!! Почему моя подруга должна рыдать, идя за гробом своего любимого, а сотни других людей – радоваться жизни?

Почему девятнадцатилетний мальчишка должен погибать на улице, от рук каких-то бандитов, а милиция при этом – говорить, что найти виновных нельзя из-за отсутствия свидетелей?

Почему мой брат должен подставлять себя под пули из-за того, что пьяный подонок сбил на переходе его невесту?

ПОЧЕМУ?