Текст книги "Иосиф Сталин. Последняя загадка"

Автор книги: Эдвард Радзинский

Шутки Кобы

Переводчик успел присоединиться к делегации, отправлявшейся в Кремль. Берия все рассчитал точно.

Мы с ним вместе поехали в Кремль, опять на одной машине.

Прием был в разгаре. Коба, само дружелюбие, беседовал с министром англичанином. Беседу переводил как-то сразу осунувшийся переводчик.

– В этом зале мы принимаем самых дорогих гостей, – сказал Коба министру, – знакомим их с лучшими людьми страны и нашими обычаями.

– Лазарь, – обратился Коба к Кагановичу, – подойди к нам.

Каганович подошел.

– Знакомьтесь, Лазарь Каганович. Замечательно руководит нашими железными дорогами. Выпьем за него, – Коба подождал, пока министр выпил. – Но если он не будет замечательно руководить нашими дорогами, мы его повесим, – закончил Коба совсем добро.

В это время к ним подвели толстого Маленкова.

– Это Маленков… Человек номер два в партии. Важный товарищ. Хорошо руководит нашими партийными органами. Выпьем и за него.

Министр с некоторой опаской выпил.

Коба со вздохом добавил:

– Если он не будет хорошо руководить, – приятно улыбнулся, – мы его расстреляем.

Англичанин смотрел на него почти с ужасом.

– Обо мне говорят, будто я чуть ли не монстр, – сказал Коба, – но, как видите, я шучу по этому поводу. Может быть, я не так уж ужасен?

Растерянный министр понял и счастливо расхохотался. Коба нежно улыбался.

– Я слышал, вы беседовали обо мне с генералом де Голлем. И даже цитировали его. Я тоже решил процитировать… но себя. Точно такую же сцену я разыграл когда-то для храброго генерала де Голля.

Когда прием заканчивался, Коба сказал англичанину:

– Я хотел бы подарить вам на память о посещении Кремля… – Он позвонил.

Тотчас вошел охранник с огромным свертком, торжественно развернул – это была великолепная шкура барса.

– Я очень ценю этого хищника, – заметил Коба, – Настоящие революционеры должны быть храбры, как барсы. Впрочем, их осталось немного – и барсов, и подлинных революционеров – в нынешнем тусклом мире.

Помню, той ночью я никак не мог заснуть, все прикидывал, все анализировал разговор с Берией. Если это была провокация, то все его откровенные рассказы, все эти приемы уж очень простодушны. Нет, он не мог действовать так тупо. Но, может быть, он и рассчитывал на мое подобное заключение? Однако чувство, которое есть у каждого разведчика, говорило: здесь другое. Лаврентий задумал нечто очень серьезное. И для этого «серьезного» ему требовался Фудзи.

Маргарита и Альберт

Итак, я включился в работу над бомбой. Как я и обещал, обо всем, что касается моих служебных дел, я рассказываю крайне схематично. Причем рассказываю только о тех делах, которые связаны с Кобой. Эта история – из таких.

Все началось с того, что переводчик оправдал надежды. Его брат часто приносил чертежи домой (ему приходилось работать ночью дома, когда не успевал на работе днем). Уже вскоре переводчик сумел переснять нужное нам. Вместе с ним поработал до сих пор оставшийся не раскрытым еще один агент в Лос-Аламосе. Так возникло подробное, последнее описание американского «Бэби». Этот последний чертеж бомбы был для нас важнейший – проверочный. Ибо все время оставались сомнения, не являлись ли провокацией чертежи, полученные прежде.

Этот должна была доставить из Лос-Аламоса некая Мери Х.

Помню, Берия показал мне ее большую фотографию.

– Хороша, – сказал он.

– Крашеная блондинка… Вообще-то она черненькая, – пояснил я.

Я узнал ее сразу. Хотя познакомился с нею, когда она была совсем девочкой. Училась она тогда, по-моему, в Принстоне. Для развлечений посещала салон Маргариты Коненковой, где мы ее и завербовали. Теперь с фотографии смотрела красавица, ослепительная блондинка, очень похожая на женский идеал Кобы – актрису Любовь Орлову.

У меня тотчас возникла идея.

Маргарита Коненкова была женой знаменитого скульптора. Они вернулись в нашу страну после многих лет жизни в Штатах, почти тогда же, когда я вернулся из лагерей…

Очаровательно вздернутый носик, губки чувственным бантиком… Нет, не могу ее хорошо описать, я ведь не писатель… Но главное – тот самый зов в глазах, от которого впадает в безумство истинный мужчина.

Теперь о Коненкове… Уже в начале века он был модным скульптором. Как и положено в то время, придерживался либерального направления. Его дипломная работа «Самсон (читай – народ), разрывающий оковы» показалась настолько революционной, что, кажется, была уничтожена. Это весьма способствовало удачному началу его карьеры в предреволюционной России. Гигант-красавец Коненков был героем бесконечных романов, но однажды в мастерскую вошла девушка из провинции. Он сразу потерял голову, как и все ее мужчины…

Коненкова называли тогда «русским Роденом». Союз немолодого скульптора и юной девушки напоминал роман Родена и юной Клодель. Коненков, как и Роден, бесконечно лепил нагое тело возлюбленной. Но, в отличие от безумной подруги Родена, Маргарита оказалась очень практична. Коненков – далеко не последний в ее любовной коллекции. Ее тогдашние любовники – это многочисленные звезды, от Рахманинова до Шаляпина. Причем она владела высшим искусством – не только заполучить их, но и умело расстаться. Любовники становились «полезными друзьями».

Уже перед Революцией Коненкова избрали в Академию. После Революции его мастерская стала центром московско-петроградской богемы. Коненков пил, ходил в домотканых одеждах, божился, что умеет разговаривать с деревьями и гладить поющих соловьев. Участвовал в наглядной большевистской пропаганде, сделал гигантскую памятную доску «Жертвам и героям Революции». Доска, по-моему, до сорок седьмого года висела у Сенатской башни, на Кремлевской стене. Он был тогда доволен жизнью, но не она. Голодная Россия ей наскучила, и она пришла к нам. Это был лучший способ легально покинуть страну. Держалась предельно деловито. Сразу объяснила: они хотят жить в Америке с возможностью вернуться. За это она будет присылать нужную информацию, а мы ей – нужные суммы.

Я должен был в это время ехать в Америку, меня это очень устраивало. Я переговорил с Кобой. Коненкову разрешили участвовать в выставке русского и советского искусства в Нью-Йорке. После выставки они остались в Америке и объявили себя «невозвращенцами».

Моя поездка в Америку состоялась в конце двадцатых.

(Из своего американского прошлого расскажу лишь о том, что связано с Коненковыми.)

В Нью-Йорке я понял, что мы не прогадали. Коненков стремительно завоевал славу. Он умело пугал эксцентричностью, расхаживал по Бродвею в косоворотке, с неизменным котом на плече. Его нью-йоркская мастерская получила такую же экстравагантную популярность, как прежде – флигель на Пресне. Марго полностью вписалась в стиль богатой американской богемы – роскошные платья, украшения из драгоценных камней, сделанные по эскизам Коненкова. Бывать в мастерской Коненковых стало модно. Когда я к ним пришел, он, пьяный, играл на гармони. Было множество столь же пьяных левых интеллектуалов. Помню, Коненков кричал:

– Поглядите на ее руки с изящнейшими пальцами… Таких рук не видел никто!.. Моя жена и я – вот и все, чем славен Нью-Йорк!

Потом поехали к Гудзону, и Коненков чуть не утонул, пожелав забрать из воды отражение луны.

Регулярное посещение мастерской принесло мне тогда нескольких новых агентов. Да и Маргарита, благодаря положению, снабжала полезнейшей информацией. Но, к сожалению, все изменилось буквально в один день.

Тогда Маргарита привела в мастерскую, на свое и наше несчастье, какого-то безумца-теософа. Побеседовав с ним, назавтра Коненков стал другим человеком. Он заплатил огромные неустойки и отказался от многих выгодных заказов. Перестал пить и, к сожалению, лепить и рисовать. Теперь все время и деньги он тратил на книги. Это были особые книги – по теософии, астрологии, каббале. Он практически отгородился от мира. Мастерская потеряла для нас всякий интерес. Как объяснила нашему агенту Маргарита, он помешался на предсказаниях о конце мира. Подобно великому Ньютону, Коненков решил исчислить день грядущего Апокалипсиса.

Однако с середины тридцатых годов Маргарита вновь сумела стать очень нам нужной. Именно в тот период Коненков согласился вылепить один портрет. Он не смог отказаться, ибо это был портрет самого Эйнштейна (заказал знаменитый Принстонский университет)! Вот тогда великий ученый и великий донжуан Эйнштейн увидел Маргариту. Он позировал, когда вошла она, и был повержен мгновенно.

Она была решительна и переспала с ним чуть ли не в день знакомства. Уже вскоре они не могли жить друг без друга. Узнав о ситуации, я тотчас ее вызвал. Встретились в Центральном парке. Я почувствовал сразу: она не в восторге от встречи. И решил вернуть ее на землю с небес любви – поздравил с удачной работой.Слово «работа» ее явно покоробило. Но я настойчиво говорил в том же ключе.

Следующую встречу внезапно назначила она сама. Оказалось, Коненков откуда-то узнал о ее романе и пришел в ярость.

– До этого он никогда не вмешивался в мои увлечения, как и я в его. – Она помолчала и добавила: – Он, видно, понял, что это очень серьезно, и требует, чтоб я больше не виделась с Альбертом, угрожает разводом… – (Она не хотела бросать Коненкова, да и не могла, мы ей не разрешили бы.)

Все было написано на ее лице – безумие, страсть. И счастье! И страх! Она рассказывала мне и смеялась… сквозь слезы! Видимо, Эйнштейн тоже обезумел. Он придумал… как им жить вместе, не разводясь. Именно жить, не просто встречаться. Великий ученый оказался великим авантюристом. Коненков должен был получить письмо от врача, в котором сообщалось, что Маргарита серьезно больна. К письму предполагалось приложить медицинские справки, по которым мадам Коненковой рекомендовалось проводить большую часть времени в благоприятном климате курортного Саранак-Лейка, любимого местечка Эйнштейна.

Но как добыть справки? Это Нью-Йорк! Здесь фальшивый документ мог поставить крест на карьере врача.

Помню, с какой мольбой она смотрела на меня…

Я усмехнулся:

– Видимо, ваш муж прав, это– серьезно. Но этоне избавляет вас от необходимости выполнять наши задания. Мы достанем вам справки от врачей.

Мы изготовили для нее подложные бумаги. Обеспокоенный Коненков тотчас отправил ее на отдых в Саранак-Лейк. Туда же вскоре приехал и Эйнштейн. Теперь влюбленные могли жить вместе. Домик, где поселились, они называли «гнездышком». Вещи, которые дарили друг другу, считались общими и именовались «Альмар» – по первым буквам их имен. Было и «Альмарово одеяло», и «Альмарово кресло», и «Альмарова трубка»… Что делать, подлинная любовная лирика безвкусна даже у великих… И счастливая Маргарита успешно мыла ученому его знаменитую густую шевелюру, которую не могла расчесать ни одна расческа…

Однако в тот момент я был вызван в СССР и вскоре посажен. По этой уважительной причине дальнейшие события романа развивались в мое отсутствие.

Сейчас мне требовалась полная информация о них. Я встретился с нашим тогдашним резидентом в Нью-Йорке, который работал с Маргаритой после моего отъезда. Он рассказал о том, что я пропустил…

Естественно, он решил завербовать Эйнштейна. Во время очередной беседы посоветовал Маргарите рассказать Эйнштейну правду о своей работе. Она ни за что не хотела, боялась, что это станет концом. Он объявил, что это приказ, иначе расскажем сами. Он справедливо решил ковать железо, пока роман в разгаре. Если Эйнштейн после ее покаяния не бросит ее, это будет шагом к его вербовке.

Она рассказала ему и конечно представила себя жертвой любви к родителям, а родителей – заложниками. Объяснение закончилось слезами и безумными объятиями. Тогда «наш товарищ» сделал второй шаг – заставил ее упросить Эйнштейна встретиться с ним. Эйнштейн согласился. Однако встреча разочаровала «нашего товарища». Эйнштейн был агрессивен, зло потребовал, чтобы его и ее навсегда оставили в покое. Угрожал: если этого не случится, он сделает так, что все консульство вышлют из страны (официально резидент был заместителем консула). Тогда тот начал придумывать, как надавить на Эйнштейна помощнее. Но неожиданно Москва приказала оставить парочку в покое…

Маргарита продолжала встречаться с Альбертом до 1945 года. Но как только закончилась война, Коненков объявил ей, что намерен вернуться в СССР. Возможно, так он решил покончить с романом. Она не хотела ехать. Да и наш резидент не желал терять такого агента. Но, к его изумлению, за скульптором был прислан из СССР целый корабль, который вывез Коненковых и все его работы. Это могло означать лишь одно: их возвращения захотел сам Коба!

На мой вопрос: продолжают ли любовники переписываться (вопрос, на который я знал ответ), резидент сказал, что переписка продолжается – активная, бурная и страстная. Он показал мне копии последних писем… Я выписал оттуда пару цитат для разговора с Кобой.

Такова была Маргарита Коненкова, о которой я решил поговорить с другом, чтобы предложить ему довольно забавный план.

Я приехал на Ближнюю в воскресенье.

На веранде сидели Коба и Берия. Стояло жаркое московское лето. Полыхали зарницы, приближалась гроза. Хорошо в такие дни сидеть на веранде и пить чай.

Коба был в отличном настроении (значит, был здоров) и напевал тогдашний шлягер «Казаки, казаки! Едут, едут по Берлину наши казаки».

Берия доложил об успешной вербовке переводчика.

– Что-то у тебя все ловко выходит. А не врешь ли нам, Лаврентий?

– Иосиф Виссарионович, я никогда не вру вам.

– Хватило ума или юмора добавить «вам».

Берия засмеялся и продолжал:

– У нас есть некоторые проблемы с доставкой чертежей, но мы их уладим.

Тут вступил я:

– Я думаю использовать в этой истории жену Коненкова…

– Как интересно, – заметил Коба, – мы о ней как раз говорили с Лаврентием. Ну, слушаем.

Я изложил довольно подлый план. (Я даже подумывал в этих своих Записках передать его авторство Берии. Как быстро я забыл все, что открылось мне в лагере. Впрочем, это так банально. Во время тяжкой болезни кажется: если выздоровеешь – начнешь жить по-другому. Но выздоравливаешь – и все забываешь, и живешь, как жил.)

Я сказал:

– Она до сих пор получает безумные любовные письма от Эйнштейна. Он не может без нее жить, пишет, что готов сделать все, чтобы ее вернуть. Вот какая у меня идея. Чертежи бомбы мы доставим сами. Но после того как мы их привезем к нам… начнем игру. Коненкова напишет Эйнштейну, что ее выпустят в Штаты лишь в обмен на его участие в доставке чертежей… Организуем дело так, чтобы он думал, будто участвует в их похищении. И конечно же после этого он у нас в руках!

Берия слушал меня с восторгом. Но Коба…

– Нет, – сказал он. – Ловкий ход, но… забудьте! И не трогайте больше знаменитостей. Никаких новых попыток завербовать Эйнштейна, Ферми, Оппенгеймера и Ко. – Он велел принести еще чаю. И объяснил: – Оппенгеймер, Эйнштейн и прочие будут впоследствии много полезней, если мы их не замажем. Уверен, как только мы испытаем бомбу и американцы поймут, как мы их провели, начнется такое! Скорее всего, товарищи американцы разгромят нашу агентуру. Тогда мы приготовим ответ – «движение за мир во всем мире». Наверняка его поддержат или примут в нем участие все эти либеральные знаменитости. Так что после разгрома наших нелегальных агентов «сторонники мира» станут нашими легальными политическими агентами. – И он повторил: – Потому никакой компрометации великих. Они должны быть безупречны, как жена Цезаря.

– А что же Коненковой писать Эйнштейну? – спросил Берия.

– Я думаю, то же, что прежде. О любви. Как мне доложили, именно это она и делает. – (Все знает мой великий друг!) – Получать чертежи в Штаты поедет наш товарищ Фудзи. Он давно у нас не был за границей. Посетит своих старых друзей, обновит связи. Мы заодно еще раз увидим, как он умеет ловить мышей. Ну а если попадется, менять не станем. Пусть посидит в их тюрьме, в нашей он уже сидел. Интересно ему будет сравнить, – закончил шутник Коба.

Когда Берия уехал, Коба сказал мне:

– Эта Коненкова недавно написала мне письмо. Жалуется, что о них говорят черт знает что, их травят… Ты, я слышал, собрался ее навестить. Скажешь, ваше письмо товарищ Сталин получил и просил передать: «Интеллигенция у нас всегда завистливая, и не стоит на нее обращать внимание. Но меры примем, никто более ничего плохого о вас не произнесет». Однако в конце намекни, что, возможно, все эти разговоры о них не случайны. Возможно, они с мужем делают какие-то ошибки… – Он помолчал, потом добавил: – Это очень не простая парочка… Товарищ Коненков с конца тридцатых начал писать мне письма… В них он показался мне помешанным. Я не отвечал, он продолжал писать. Но в 1939 году он сообщил, что, исходя из движения светил, Германия на нас нападет в 1941 году. И когда напала, я получил от него второе письмо, где он предсказал победу и дату, когда она случится, – май сорок пятого. Мижду нами говоря, я тогда очень разозлился. Письмо пришло в августе сорок первого, когда ты чистил нужники в лагере, а мы крепко обосрались на фронте, немцы подходили к Москве. Как видишь, не только твой жидок… оказался великим прорицателем. Когда весной сорок пятого Коненков попросился вернуться, я за ними послал целый пароход. Он заслужил. Вывезли все его скульптуры, мебель. Он мне продолжает иногда писать… Искренний человек. Но не совсем понимает, где нынче живет. Он называет товарища Сталина «братом во Христе». Разъясни ему, что большевики не очень жалуют эту легенду. Недавно он написал «брату во Христе», что закончил рисовать цикл графических композиций. Работающие у него обслугой ваши товарищи доложили, что эта, с позволения сказать, графика представляет какие-то зашифрованные пророческие послания. О них он постоянно треплется с посещающими его товарищами интеллигентами. Посоветуй ему немедля перестать болтать чепуху. Объясни, что мы страна атеистов…

Теперь я понял, откуда появились эти «таинственные злопыхательства» на Коненковых! Это было предостережение моего всезнающего друга.

На прощанье Коба сказал:

– Ты, Фудзи, слишком давно не был в Штатах, а у коненковской жены осталось много информации. Расспроси ее поосновательней. Я не учу тебя – просто не хочу тебя потерять.

Мне показалось, он сам был растроган своею заботой.

«Вернись!»

Я отправился к Коненковым.

Жили они на первом этаже в новом доме на углу улицы Горького и Тверского бульвара. На крыше дома на постаменте стояла знаменитая скульптура Мотовилова – балерина в пачке с изящно поднятой ногой (из-за чего дом прозвали «Домом под юбкой»). В окна их квартиры глядел памятник Пушкину… Короче, местечко было самое что ни на есть художественное. С их квартирой позже будет соседствовать магазин «Армения». Окно-витрина было и в коненковской квартире. Видно, это помещение также предназначалось для магазина. Но щедрый Коба отдал его необыкновенной чете.

Коненков сам открыл мне дверь. Седой богатырь, борода пророка. Из-под кустов седых бровей – молодые горящие глаза. В семьдесят с лишком лет! Увидев меня, вздрогнул и отступил. Я решил, что в полумраке маленькой прихожей он принял меня за Кобу. Теперь думаю, что совсем по иным причинам…

Из прихожей прошли в так называемую гостиную. Здесь стояли кресла – скульптуры. Кресло в виде удава, кресло в виде лебедя и громадное кресло-трон. Я видел их прежде – в их квартире в Нью-Йорке. И так же, как в нью-йоркской квартире, под пятиметровым потолком шла галерея, откуда можно было сверху оглядеть гостиную. На галерее находились жилые комнатки с низенькими потолками.

– Вы побеседуйте пока с женой. У нее к вам важное дело, – и Коненков удалился.

Она спустилась ко мне в гостиную. Боже мой, как изменилась! Лицо постаревшее, не накрашенное, затрапезное платье – она явно перестала следить за собой. Села в кресло «Лебедь» и, не поздоровавшись, набросилась на меня с градом негодований:

– Эти мерзавцы открыто обвиняют нас в том, что мы «пересидели войну за рубежом», а теперь получили мифические богатства! Я прошу оградить нашу семью от подлых нападок. У нас у обоих заслуги перед Родиной – его искусство и моя работа!

Бедная Марго не понимала, что у нас «просто так» ничего не бывает. Я должен был объяснить ей. И я объяснил:

– Да, я слышал, на вас гнусно нападают. Но это будет прекращено раз и навсегда. Если… – Я изложил ей все «если». – Вашему мужу необходимо прекратить заниматься предсказаниями в стране атеистов. Никто больше не должен видеть его работ на эту тему. Он сам не должен о них говорить. Я надеюсь, вы поняли?

Умная Марго все поняла. Приятно иметь дело с подобными людьми.

Она сказала кратко:

– Сделаю.

Позвонила в колокольчик. Как когда-то в Нью-Йорке, принесли кофе, коньяк и фрукты.

Она приступила к главному:

– Я хочу, чтоб вы послушали его письма…

На столе лежала гора писем. Она вынула из нее, будто наугад, несколько явно приготовленных к встрече.

Начала читать по-английски, тут же переводя. Это были стихи. К счастью, моя память впитывает, как промокательная бумага, которой в школьном детстве сушили чернила в тетрадках.

В переводе они звучали так:

 
«Милая! Тебе не вырваться из семейного круга.
Это наше общее несчастье.
Сквозь небо неотвратимо
Проглядывает наше несчастное будущее,
Голова гудит, как улей,
Обессилели сердце и руки…
Ты говоришь, что любишь меня,
Но это не так.
Я зову на помощь Амура,
Чтобы уговорил тебя быть ко мне милосердной.
Вернись! Вернись!»
 

Она читала и молодела. Глаза горели. Я видел прежнюю Марго!

– Вы слышите крик раненой души! Он хочет, чтобы я приехала к нему. Он пишет об этом и только об этом!

Изящно и бережно взяла другое письмо. И продолжала читать его мольбы:

– «Вернись! Вернись! Без тебя я просто одинокий старик. Я жду того момента, когда ты приедешь, когда поднимешь глаза, и я увижу в них Бога. Без тебя обессилели сердце и руки, ты для меня вся Вселенная… Вернись. Вернись!» – Она посмотрела на меня выразительно. – Он очень страдает. И если я приеду… – Она не закончила.

Как я и предполагал, она готова была обещать нам Эйнштейна, луну с неба! Что угодно! Ей смертельно надоела любимая родина, но, к сожалению, она не знала о новой установке Кобы. Я ей кратко объяснил, что знаменитых физиков следует нынче оставить в покое, и на этом фронте она нам не нужна. Она нам нужна при своем беспокойном муже. Чтобы он перестал наконец совершать опасные глупости.

Она молчала. У нее вновь стали глаза раненого зверя, как-то вмиг опять она постарела.

Я заговорил о моей поездке. Она вяло сообщила сведения о женщине, которая должна была передать мне чертежи в Штатах. Я не ошибся, это была та самая особа, бывавшая у них совсем молоденькой коммунисткой и тогда же нами завербованная. Закончив рассказ, посмотрела на золотые часы. Поймала мой взгляд, пояснила:

– Его подарок перед моим отъездом.

Долго сидела молча. Потом добавила:

– Наверное, надо уехать далеко от него, чтобы понять, как больно любить.

Она, видно, была очень одинока, если говорила это мне.

В гостиную вошел Коненков. Он повел меня смотреть мастерскую.