Текст книги "Благословение пана"

Автор книги: Эдвард Дансени

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава пятнадцатая
ОНИ ПРИШЛИ К СТАРЫМ КАМНЯМ ВОЛДИНГА

В тот день сразу, как стало темнеть, Томми Даффин потихоньку выскользнул из дома и не спеша пошел прочь, ускорив шаги лишь тогда, когда родители больше не могли видеть его из окон. Он шагал быстро, стараясь держаться незаметно, обходя дороги и полянки, предпочитая тень изгороди и деревьев, словно лис, бегущий по опушке; ловя на себе чужой взгляд, Томми застывал на месте, сливаясь с черной изгородью, но едва взгляд покидал его, он продолжал путь. Деревня оставалась позади, и обычно Томми удавалось покинуть ее незамеченным. Однако в этот вечер ему казалось, что он наделен мудростью дикой природы, знанием, отличающим диких существ от человека, и оно предупреждало его о слежке. Томми огляделся: все было как обычно, тем не менее он чувствовал на себе пристальный взгляд. Он сделал несколько шагов, после чего резко остановился и оглянулся. Никого. И все-таки неожиданно помудревший Томми чуял опасность.

Когда третья попытка обнаружить слежку оказалась безрезультатной, Томми, игнорируя свою новую мудрость, но не забывая о ней, отправился прямиком на Волд и поднимался наверх, пока вокруг не остались лишь высокая трава, эрика и шиповник, который как будто радостно здоровался с парнем. Усевшись там, где колючий кустарник скрывал его от окон Волдинга, и поглядев на дом, прятавшийся за дикими ломоносами, он поднес свирель к губам и призывно заиграл на ней. Едва звуки вечерней мелодии достигли гостиной, у Лайли захватило дух, ее старую хозяйку охватило волнение, потом викарий услышал мелодию и вздохнул, а она полетела дальше по деревне, будоража людей, и еще дальше, пока не стала почти неразличимой, но все еще продолжая будить странные фантазии в головах людей, которые даже не подозревали, что слышат ее. Лайли поставила поднос на стол и, не говоря ни слова, вышла из комнаты. На сей раз миссис Эрлэнд промолчала; у нее было время убедиться, что необыкновенная мелодия неподвластна ей так же, как, скажем, падающие метеориты. Викарий еще раз вздохнул. В деревне задумались о давно прошедших временах и старинных обрядах. Девушек потянуло на гору. Парней из банды Уилли Лэттена охватила нервная дрожь, как бывает, когда солдаты слышат вызов врага, неведомый им прежде. Томми заиграл вновь, и девушки прибежали к нему. Зная, что Лайли сидит рядом, а остальные расположились полукругом рядом с кустами шиповника, Томми стал потихоньку дуть в свою свирель, и из нее полилась мелодия, будящая воспоминания о лепете горных речек, каким он бывает во сне или в мечтах, об утреннем пении птиц на берегах, но таких птиц, которых мы не знаем и не узнаем никогда. Едва различимой была его мелодия, которая завлекала юных девушек, она была до того чарующей и необыкновенной, что, стихнув, оставила по себе воспоминание, как о сне, который исчезает, словно его не было, едва просыпаешься солнечным утром; ничего не осталось такого, что бы доказывало ее реальность, кроме расширенных зрачков в изумленных глазах покоренных девушек, внимавших Томми.

И он заиграл опять. На сей раз это было похоже на перекличку дроздов в далеких долинах; перебивая друг друга, они рассказывали счастливую сказку, слишком простенькую и незамысловатую для человека; и их голоса как будто доносились издали, из дальних долин, слишком дальних, чтобы звуки могли достичь наших ушей, они проникали в нас через воспоминания, которые хранятся в пыльном уголке среди других воспоминаний о прошлом. Пока восхищенные слушательницы сидели, не шевелясь, под стать шиповнику и терну, трое юношей, которые расположились ниже на склоне Волда, начали двигаться наверх.

Первой их заметила Лайли. Она вскочила и что-то крикнула Томми. Остальные девушки тоже повскакали с мест и, в гневе обернувшись, уставились на трех парней, словно обретя немножко от власти Медузы. Когда же они увидали парней, шедших к ним из зарослей ломоносов, и других парней, подходивших к ним с левой стороны, то застыли в нерешительности. Парни из банды Уилли Лэттена действовали по плану. Поднявшись с земли, Томми стоял, опустив правую руку со свирелью, тогда как Лайли вцепилась в его левую руку и пыталась тащить за собой. Однако Томми продолжал стоять с поднятой головой, как будто задумавшись и никого не замечая вокруг, хотя в голове у него не было ни одной мысли; он стоял неподвижно, с высоко поднятой головой, пока нечто с гор вливалось в его сердце.

Когда парни из банды Уилли Лэттена были уже совсем близко, Лайли поняла, что не может сдвинуть Томми с места, к тому же время все равно было потеряно, и она вновь, в последней надежде, доверилась ему; да и остальные девушки тоже стояли в растерянности, не произнося ни слова. Сначала парни шли медленно, но под конец заторопились. Тогда Томми Даффин вновь поднес свирель к губам и, едва парни окружили его, заиграл. Первые же звуки свирели оказали свое необычное действие на деревенских парней, и мыслями они полетели к ней, тогда как сами застыли на месте, до того ее мелодия была необычной; но вскоре они стряхнули с себя наваждение и сделали еще несколько шагов. И вот тут нечто таинственное из-за гор и из глубины веков поманило их, желая о чем-то рассказать, и они, внимая, опять встали как вкопанные. Теперь, казалось, громкая музыка звучала всюду, и они оглядывались, не понимая, откуда идет эта напасть, и ничего не видели, все же чувствуя, что из тьмы к ним приближается нечто в звуках, исторгаемых из свирели Томми Даффином. Неожиданно им стало ясно, что тайна гор и волшебство вечера обрели голос и говорят с ними. Не двигаясь, они внимательно слушали; их мысли унеслись далеко от утренней сходки у костра и от Томми Даффина, теперь они были заняты воспоминаниями столь давними, что им пришлось пройти через ворота, которые мы называем забвением, воспоминаниями о том, что было известно прапрадедам, старыми историями, которые жили в сказках, пока в них не поверили самые упрямые. Стоя на склоне Волда, деревенские парни вспоминали и вспоминали, а сгущавшаяся вокруг них вечерняя мгла была полна смысла, о котором прежде они и не догадывались. Все молчали, и девушки, и парни, разве что Томми Даффин играл на свирели, и ее звуки с великим вдохновением летели вдаль от одной тайны к другой. Потом наступила пауза, и Томми повернулся лицом к вершине горы и черному лесу. После этого он заиграл совершенно неведомую ему мелодию и зашагал наверх. Девушки и парни переглянулись, спрашивая друг друга, надо ли им идти, но никто не произнес ни слова, ни полслова. Все последовали за Томми. Ничего странного в этом не было, ибо новая мелодия была из другого мира. В ней был известный перелетным птицам зов, каким вожаки оповещают о ветре, который унесет стаю вдаль; в ней был трепещущий стихающий вой, собирающий звериную стаю; были звуки земных труб и ответ ясных волшебных рогов. Все приливы и отливы земной жизни подчиняются этой мелодии, и не было ничего удивительного в том, что девушки и парни последовали за Томми Даффином.

Следом за Томми Даффином они подошли к темному лесу, и свирель колдовским образом вдохнула жизнь в глухие и забытые места. Парни, что поджидали Томми в лесу, услыхали приближающуюся свирель: и им показалось, что тайны, притаившиеся среди старых деревьев, вдруг очнулись и после долгого молчания громко воззвали к ним. Ближе, ближе была свирель, и наконец даже папоротник запел в восторге. Молодые фермеры забыли о преследовании, забыли о своих планах, взлелеянных у костра; а всё потому, что лес был полон голосов старинных волшебств, на которые откликались голоса дальних легенд, и в тех и других было столько магии и красоты, сколько было лишь в сказках, которым внимают в младенчестве. Вытянувшись во весь рост, когда мимо проходил Томми со своей свирелью, они стояли молча, а потом шли за ним вместе со всеми. Томми и остальные поднимались наверх, переступая через шишковатые корни старых буков, пока не оказались на вершине Волда, после чего стали спускаться на другую сторону сначала между тесно стоящими соснами, но вскоре лес поредел, а потом лишь отдельные деревья чернели на фоне угасающего неба. Томми вел юношей и девушек через лес в долину, где на лужайке лежали Старые Камни, черные в вечерних сумерках.

Едва Томми Даффин разглядел Старые Камни, он понял, зачем поднимался на гору, а потом спускался вниз, он понял, что старинные обряды звали его на это место с другой стороны горы и из глубины веков. Тогда он заиграл мелодию, за которой никакое перо ни в силах было бы угнаться, которую никакие слова не в силах были бы превзойти, но которая без слов говорила с последовавшими за Томми девушками и юношами. Теперь мелодия стала похожа на ветер, проносящийся ночью над горами, проносящийся над веками, пронзительно-печальный ветер с голосом, в котором столько мудрости, что слова не нужны. Казалось, она хотела открыть людям давнюю тайну, словно одно лишь любопытство привело их в долину, где лежали Старые Камни; теперь ужас и торжество звучали в мелодии, благословлявшей старые камни, так что люди не могли сбежать и поднимали одну ногу, потом другую, ни о чем не думая, ибо их разум давно и крепко спал. Так, под звуки свирели девушки и парни пришли к Старым Камням Волдинга.

Глава шестнадцатая
ОНИ ТАНЦЕВАЛИ ПОД КАМЫШОВУЮ СВИРЕЛЬ

Сидя в своем кабинете, викарий вслушивался в чистые звуки, доносившиеся с гор. Его слух был обострен долгим и напряженным ожиданием, и ему казалось, что мелодия должна вот-вот оборваться, но нет, она лишь медленно стихала, наполняя собой дальние долины, чего он совершенно справедливо опасался. В деревне тоже слышали вечернюю мелодию, ее просто нельзя было не слышать. Важные события всегда происходят незаметно, и на них обращают внимание, лишь когда природные катаклизмы или войны уже внесли изменения в жизнь тех людей, которые не ищут изменений; вот и теперь деревенские жители вдруг обратили внимание, что ни на улице, ни в домах не осталось ни одного юноши и ни одной девушки. Уже довольно давно начали случаться странные вещи, довольно давно звучала странная мелодия и довольно давно родители не верили своим дочерям, когда те рассказывали, куда отправлялись по вечерам; однако люди продолжали жить в соответствии со здравым смыслом и давними традициями, не утруждая себя попытками узнать, что происходит на самом деле, хотя происходящее противоречило и здравому смыслу, и традициям; и вот уже горе заглядывало им в глаза. На улице не гуляли парни, девушки не сидели дома, и на горе Волд звучала мелодия, эхо которой оживляло тени неизвестных людей на знакомой улице и под родными крышами. Тем временем, пока фермеры судили да рядили, нечто необыкновенное происходило на другой стороне леса, тень которого уже накрыла деревню. Когда Томми Даффин подошел к Старым Камням, он опять изменил мелодию и пошел в пляс вокруг камней, прыгая то внутрь круга, то за его пределы, обегая один камень с внутренней стороны, а другой – с внешней, и таким образом он обежал все двенадцать камней. Томми сделал три круга, и все остальные следовали за ним. Им это не составляло труда, хотя прежде никто не знал этого танца, зато мелодия казалась знакомой, словно была с ними еще с тех пор, когда никто не думал ни о каких переменах. Серебряным светом светила великая планета, и все звезды сияли на небе. Томми Даффин подошел к продолговатому плоскому камню посередине и встал рядом с ним, все еще играя на свирели, тогда как остальные продолжали танцевать. Через некоторое время Томми заставил всех пройти в танце мимо плоского камня, ибо такова была власть его свирели, и все прошли мимо этого камня и поклонились ему. Ни у кого в мыслях не было кланяться старому камню, и все же никто не спросил себя, почему он сделал это: так поступали в прошедшие времена, а музыка как раз просвещала молодых людей насчет этих времен. По мере того как мелодия будила прошлое вместе с обрядом, когда-то привычным Старым Камням, в долину после долгого забвения возвращались неведомые танцы и забытые ритуалы, ибо музыка будоражила спящую память, чего не могла сделать история. Итак, все танцевали вокруг старых, ничего не забывших камней, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, как им велела необыкновенная мелодия, и это напоминало кружение листьев, подхватываемых ветром; танцевали Уилли Лэттен и все парни из его банды, которые собирались мановением руки сломать свирель, и вместе с ними танцевали девушки, которых они хотели освободить, ибо была в свирели сила, влекшая людей к Старым Камням, как лето влечет ласточек на север. Во все глаза смотрели на них лесные звери, их касался обычно неощутимый, неосязаемый, легкий ветерок, по вечерам прилетающий в долину с тайным поручением природы, ведь это он опылял цветы и приносил с собой зеленоглазую мошкару; вокруг танцующих собрались все, кто перешептывается по вечерам. И не просто вокруг, а ближе, чем когда бы то ни было, потому что человек, придя к Старым Камням, быстро и не таясь отринул страх, которым окружал себя много веков.

Свирель заиграла едва слышно, и танцоры отдыхали, а над ними плыла ночь – ветры, ароматы цветов, белая сова, стая мошкары, так как это был ее час, звезды в неуловимом параде. Как бы ни были они утомлены танцем и переполнены чудесами ночи, колдовством камышовой свирели и тайнами Старых Камней, ни одного из них не покидало чувство, что им предстоит что-то еще. Взгляды были устремлены на продолговатый плоский камень, все с тревогой смотрели на него, и все же никто не отвел глаз от камня, казавшегося серым в свете звезд. Наконец заговорил Уилли Лэттен, выразив чувства остальных:

– В этом древнем камне нет ничего особенного.

– Нет ничего особенного, – сказали все.

Но думали они о жертвоприношениях, окрашивавших плоский продолговатый камень в красный цвет в те времена, о которых им никто не рассказывал.

Свирель продолжала тянуть свою тихую мелодию, будя воспоминания, которые никто не тревожил много веков и которые в наше время так же редко всплывают на поверхность, как редко показываются на свет нежные белые существа, живущие под бессловесными камнями.

– Нет ничего, – повторили юноши и девушки.

А парни Уилли Лэттена заговорили о жертвоприношении. Один из них предложил зарезать овцу, но сказал это тихо, словно боясь продолговатого камня.

– Надо зарезать быка, – сказал другой.

И парни из банды Уилли Лэттена, которые собрались вместе, чтобы сломать свирель и положить конец странностям, принесенным ею в Волдинг, стали спорить о том, чьего быка положить на плоский продолговатый камень. Большинство было за то, чтобы немедленно бежать в деревню за единодушно выбранным быком, привести его на заклание в честь непонятных бессмертных, о которых им ровным счетом ничего не было известно, и положить на плоский камень в темноте, чтобы никто не подсмотрел, чем они занимаются. Но тут Уилли Лэттен проговорил громко и отчетливо, заглушая их голоса:

– Сейчас не время приносить жертву.

И тотчас все ясно осознали, что жертвоприношение следует совершить на рассвете.

Но они не могли сделать это, когда люди не спали. Их бы заметили с дороги. Некоторое время они еще спорили приглушенными голосами, как никогда прежде понимая, что будущее полно загадок.

После этого опять начались танцы под камышовую свирель, которая сначала звучала тихо, лишь намекая на странные мелодии, а потом все громче и громче; и чем громче она становилась, тем необычнее, пока у танцующих не появилось ощущение, будто играет невидимый музыкант неземного происхождения, сотворенный из гор и лесов и прячущийся за спиной Томми Даффина.

Неожиданно колдовское очарование словно покинуло звезды, видно, у них больше не было сил тянуть ночные часы, после чего танцоры побежали через лес в свою деревню, а свирель в предрассветных сумерках слала им вдогонку затихающую мелодию; и одна лишь Лайли не покинула продолговатый плоский камень.

А ведь язычество было изгнано из Волдинга еще во времена святой Этельбруды.

Глава семнадцатая
МАРШ СТАРИКОВ

Когда наступил предрассветный час, посягнувший на ночную тьму, парни и девушки, которые танцевали вокруг Старых Камней, вернулись в деревню, где еще не зажглась ни одна свеча и не запела ни одна птица. В домах было еще тише, чем на ночной улице, и среди множества случайных звуков, наполнявших ночную долину, эти дома стояли чопорными памятниками безмолвию. Правда, внутри возмущенно скрипели половицы, и к скрипу тотчас присоединялось эхо, недовольное ночным вторжением, однако родители, не дождавшиеся своих детей, уже спали, и те незамеченными улеглись в свои постели. А вскоре дрозды разразились неожиданной песней.

Но когда наступило утро, предсказанное птицами, когда оно набралось сил и разбудило взрослых жителей деревни, никто из тех, кто танцевал за горой, не избежал вопросов, и лишь немногие смогли дать ответы, удовлетворившие их родителей. Между поколениями всегда существует пропасть непонимания, так как старшие успевают забыть то, что младшим еще только предстоит узнать. Иногда случаются спокойные времена, и мостики, которые устоявшиеся обычаи перебрасывают от одного поколения к другому, спасают положение; зато в другие, бурные времена пропасть ширится и мостики рушатся. Вот и теперь пришло такое время, однако не для всего мира, понятия не имевшего о затерянной в горах долине, а для деревушки под названием Волдинг.

Поначалу лишь девушки ходили на гору послушать странную музыку, скажем, достаточно юные не только для романтических мечтаний, потому что этого у них не отнимешь, даже когда их скрючивает ревматизм, но и для конкретных действий; а потом отправились и парни, достаточно юные для того, чтобы затеять драку и спланировать у костра приключение. Из старшего поколения еще никто не ходил вечером на гору послушать свирель; и теперь, задумавшись о деревне, о тихой жизни, о заведенных издавна порядках, о прежних поколениях, о множестве историй и сказок, похожих на вьющиеся растения, которые захватывают крыльцо, родители допрашивали своих детей, мысли которых все еще были поглощены голосами ночи, шепчущим в ветках ветерком, дикими лесными существами, звучной мелодией, проникающей в глубь времен и будящей ото сна Старые Камни Волдинга, чтобы получить от них, издревле молчавших, понятный ответ. В один момент пропасть между поколениями стала неодолимой.

Однако и старики кое о чем знали, хотя их дети думали иначе. Они тоже слышали свирель и тоже слышали странный призыв, однако явившееся им было так дико и фантастично, так разительно отличалось от издавна привычной жизни, что они не пожелали думать об этом и сказали себе: надо быть рассудительными, здравомыслящими и благонамеренными; тем не менее, хотя они ничего не знали наверняка, некое подозрение не давало им покоя. И это подозрение подсказывало им вопросы, которые они задавали детям.

В тот день никому не было покоя в Волдинге. Юноши, сбежавшие из безрадостных домов, собирались группами и приглушенными голосами спорили о том, что им делать. Даже Уилли Лэттен не мог ничего предложить. Одно дело замышлять что-то, когда в сердце кипит ненависть, когда костер и тайна превращают продуманный план в заговор и приключение; и совсем другое – стать вожаком романтической банды после того, как утром неловким доводам Уилли пришлось вступить в неравную борьбу с логикой.

– Лайли, – сказала миссис Эрлэнд, – мне показалось, что вечером тебя не было дома.

– Да? – ответила вопросом Лайли.

Глаза Лайли загорелись, словно блеснул клинок меча, и миссис Эрлэнд почувствовала себя слишком старой для затеянной ею словесной битвы.

Во всех остальных домах девушки, танцевавшие ночью под свирель Томми, утром до дна испили чашу горечи.

Молодые люди собирались в стайки на деревенской улице, не желая идти домой и жалуясь друг другу на неприятности, ссоры и обиды; и все сильнее чувствовали, как будто что-то должно случиться, как будто что-то, прячущееся в тени будущего и приблизившееся к Настоящему, уже бросало вызов деревне. Обычно особенно чувствительными к таким вещам бывают люди, у которых напряжены нервы и болит сердце; и их предчувствия в большинстве своем так же справедливы, как справедливо то, что известно людям, пребывающим во врожденном покое. Для тех девушек и юношей, которые отправились домой обедать, все началось сначала. В послеполуденные часы белая улица обычно оставалась безлюдной и отдавала себя на волю солнца, разве что чей-нибудь осел катался в теплой пыли, но в этот день многовековой покой косых солнечных лучей, мягкой пыли и горной травы был потревожен раздражением и печалью не находивших себе места молодых людей.

Томми Даффина не было видно, и о нем почти не говорили, ибо в наметившейся в Волдинге войне поколений у каждого были свои заботы и свои соображения, которых хватало для обсуждения – пока большего не требовалось. Но стоило кому-то упомянуть его имя, и тотчас следовал ответ: «Томми Даффину достается». Все думали, будто он в доме своих родителей и получает от них то же, что они получили от своих.

Наступающим тихим вечером, когда вся деревня бурлила, на улицу спокойным шагом ступил человек, представлявший собой полную противоположность взбудораженной молодежи – мужчина в черном шагал по дороге, что вела в деревню, неторопливо и уверенно, хотя в глазах у него была заметна озабоченность; все узнали Анрела. Он ни к кому не обратился, по-видимому, даже не собирался обращаться, а всего лишь неторопливо шел и смотрел на молодых людей. И вот тут-то, хотя он не произнес ни звука, им стал очевиден упрек поколения, оставшегося по другую сторону пропасти. Когда Анрел проходил мимо юношей, они брались за шляпы, и он без улыбки поднимал руку к своей шляпе с широкими полями, но продолжал молчать. Какими бы медленными ни были его шаги, Анрел оставался в пределах видимости не дольше нескольких минут, но для молодых людей его взгляд был словно зима посреди лета, заморозивший время; было ясно, что добрый взгляд священника осудил их, и они не знали, как им оправдаться.

Однако эти трудные минуты больше сказали викарию, чем любому из молодых людей. Он почувствовал себя еще более одиноким в своем противостоянии чему-то зловещему, пока скрытому ото всех, но для него имевшему ясный смысл надвигающегося ужаса; к тому же викарий понимал, что ему придется воевать в одиночку. Накануне, поговорив с отцом Томми Даффина, Анрел как будто обрел надежду и ослабил защиту, но потом опять была музыка и всякие утренние рассказы, отчего его страхи вновь набросились на него, ослабленного несколькими часами относительного покоя, словно солдаты, совершающие ночной набег на спящий лагерь противника. Викарий ни к кому не питал ненависти; он мог сказать это, положа руку на сердце. Однако неторопливо, с опущенной головой проходя по замершей улице, он своим присутствием выражал протест тем, кого считал своими друзьями, юношам из любимого им прихода, мальчишкам, которых он учил говорить, и у него в душе поднимался гнев на Томми Даффина, ставшего причиной всеобщего смятения, тот самый гнев, который близок к колючей границе ненависти.

Женщина открыла зеленую дверь, показав часть комнаты, и крикнула через улицу, обращаясь к группе парней:

– Генри, немедленно домой. И захвати с собой Томми Даффина!

Викарий не был одинок в своем гневе.

А потом, потом в золотистом воздухе притихшего вечера зазвучала мелодия, прилетевшая с северной стороны Волда; она была близкой и одновременно столь же далекой от догадок Анрела, как, скажем, литература Китая или религия лам – от нашей религии. Однажды, будучи в кафедральном соборе, викарий слышал нечто подобное; не подобную мелодию, но подобную музыку. Это было очень давно, еще до его назначения в Волдинг. Ему припомнилось, как священные звуки заполнили приделы и его мысли унеслись далеко от земли: такое случается лишь раз в жизни, поэтому, когда он пришел в следующий раз, музыка ускользнула от него. И все же он помнил ее, она золотила его воспоминания и наполняла разум таким же великолепием, каким солнце наполняет помещение, проникая через большие окна, когда торжественные сумерки побуждают к плачу или смеху, едва видишь это величественное зрелище. Вот и теперь музыка, зазвучавшая на горном склоне, вновь задела струны его сердца, и гора вдруг стала священной. Что Анрел мог поделать? Он вспомнил о Валааме, с высоты зревшего израильтян, и о стоявшем рядом Валаке, который требовал, чтобы тот проклял их. Вот и Анрел считал своим долгом проклинать, хотя сердцем жаждал благословлять, как Валаам. Гора казалась ему священной, священными казались даже маргаритки, покачивавшие головками поверх сверкающей травы, и старая живая изгородь внизу, и черный буковый лес наверху, и низкие золотистые лучи, что освещали все кругом и соседствовали с тенями, ползшими от леса.

А потом на склоне горы появился Томми Даффин, игравший на камышовой свирели, игравший, как Аполлон, который вышел из своего золотого дома и которого побудила к игре земная трава, щекотавшая его голые ступни и лодыжки. Ни единого слова не произнес викарий.

Притихли деревенские парни; примолкла улица. Вдалеке прокричал петух; послышался лай собаки, и опять стало тихо. Тем временем Томми Даффин, продолжая играть на свирели, спустился на деревенскую улицу. Когда он проходил мимо парней и девушек, они молча поворачивались и следовали за ним; двое ребятишек, игравших поблизости, подняли головы и тоже направились за Томми, неожиданно потеряв интерес к своим забавам. Потом открылась дверь, зеленая дверь маленького домика, который Анрел запомнил навсегда, и в проеме показался мужчина, который был еще старше викария; он стоял навытяжку, устремив взгляд прямо перед собой; потом, немного пошатываясь, старик присоединился к молодым, которые шли следом за свирелью по деревенской улице. Женщина, помедлившая, чтобы аккуратно сложить вещи, тоже появилась в дверях. У нее был более уверенный вид, чем у старика. Казалось, она следует некоему приказанию, которое нельзя не то что не исполнить, нельзя даже обсуждать. Как бы то ни было, она шла по деревенской улице, не отставая от молодых, хотя дышала тяжелее.

Открылась еще одна дверь, и из дома, опираясь на палку, вышла старая миссис Алкинз, которая почти никогда не покидала свой дом. Когда она присоединилась к процессии, открылась еще одна дверь и из своего дома вышла миссис Эрсеваль, вдовевшая уже лет пятнадцать; и тут двери стали открываться одна за другой. Из своей лавки появился Скеглэнд, который, сколько Анрел помнил, торговал бакалеей; потом показался плотник Лэттен, отец Уилли Лэттена, и с ним была миссис Лэттен. И Гиббутс, который вот уже тридцать лет служил церковным сторожем, даже Гиббутс пошел вместе со всеми.

По деревенской улице шли пожилые почтенные люди, которые были опорой маленького прихода. Если бы Анрел увидел, что покрашенные и увитые ломоносами стойки на крыльце неожиданно обрели способность ходить, он удивился бы меньше.

А потом из дома на краю деревни появилась миссис Эрлэнд, и ее лицо светилось, словно она сбросила не один десяток лет, забыла о своем одиночестве, о своих причудах и даже об астме; быстрым шагом она прошла мимо викария. Боже милостивый, это в самом деле была миссис Эрлэнд!

Молча стоял викарий, провожая взглядом удаляющихся людей. Шум шагов понемногу стихал, и на деревню сходила тишина, нарушаемая лишь звуками свирели. Потом процессия повернула направо, судя по тому, откуда теперь доносилась мелодия, после чего стала подниматься наверх, на гору, и викарий все еще прислушивался к ней. Почему бы не пойти вместе со всеми? Почему бы не подняться на гору, не спуститься к старым серым камням и не послушать, как золотистые звуки бьются об их древнее молчание? Им не потревожить покой камней, но и великолепной мелодии не грозит усталость. Почему бы не пойти вместе со всеми?

Но если он уйдет, кто же останется? Что будет, если он тоже уйдет? Чувство долга перевесило.

Когда викарий принял решение, мелодия уже доносилась с другой стороны горы; старик стоял один, немного уставший, очень замерзший и весь в слезах.