Текст книги "Элианна, подарок бога"
Автор книги: Эдуард Тополь
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Так что дон Сильвио вовсе не шутил, когда сказал Иосифу, что не любит, когда ему отказывают. Тем паче – кто? Какие-то паршивые русские эмигранты, которые только вчера приехали в США!
Впрочем, выслушав доклад «архитекторов» об отказе Иосифа, дон Сильвио даже не рассердился. Он как раз собрался порыбачить на своей новенькой семидесятифутовой яхте Valencia, которую на прошлой неделе пригнали ему из Белфаста в Саусхэмптон на Лонг-Айленде и не хотел портить себе настроение из-за какого-то мелкого русского идиота. Мудрость и страх управляют миром, и, значит, самое мудрое в этом случае – наказать этого дурака так, чтоб все русские поняли, кто в Нью-Йорке хозяин.
– Займись этим… – поднимаясь на яхту, небрежно сказал дон Сильвио своему консольеро Захрио Муччи.
– Тебе действительно нужен этот «Распутин»? – спросил Захрио.
Дон Сильвио посмотрел на него в недоумении – неужели Захрио подвергает сомнению его приказ?
– Я имею в виду – на чем там делать деньги? – поспешил объясниться Захрио. – Русские будут пить там водку и плясать «Семь сорок» – разве это бизнес?
– Сынок, ты не видел его жену, – усмехнулся дон Сильвио и кивнул капитану яхты. – Пошел! Отдай концы!
Зная характер дона, капитан тут же перевел рычаг на «Полный вперед». Valencia взревела на полную мощь своего четырехсильного двигателя и рванула от пирса так, что Захрио едва устоял на ногах.
Стоя на капитанском мостике, дон Сильвио оглянулся на удаляющийся Саусхэмптон. Там вдоль прибрежной Dune Road были его, дона Сильвио, угодья: причал с двумя яхтами – парусной и моторной, огромный и огражденный от оленей луг для выгула четырех арабских скакунов, а за лугом – конюшня, парники, виноградник, персиковый сад, гараж на двенадцать коллекционных машин начала двадцатого века, плавательный бассейн и двухэтажная вилла в колониальном стиле.
* * *
Я, честное слово, не знаю, каким образом через пару часов после отъезда «архитекторов» из «Распутина» весь Брайтон уже знал, что Йося Гусь отказал самому «тифлоновому» Сильвио Маретти! Ведь в то время еще не было не только мобильных телефонов, но даже пейджеров и факсов! И все-таки – «Ой, вейз мир! Он уже покойник! Он уже труп! Эти итальянцы его просто убьют!» – твердили и перекликались друг с другом брайтонские аптекарши, зеленщики, продавщицы фальшивой французской косметики, самопальной итальянской обуви, горячих пирожков с капустой, кассет с песнями Высоцкого и порнофильмов. Даже немой мясник Фима Кац с таким остервенением рубил очередную телячью тушу, словно уже сражался с бригадой итальянских гангстеров.
А еще через час эта новость достигла Манхэттена, точнее – редакции газеты «Новое русское слово», которая, разбогатев на рекламе бизнесов новой «русской волны», только что переехала из убогого помещения на 56-й улице в роскошный офис-билдинг рядом с Penn Station, на углу 8-й авеню и 34-й стрит.
И уже в четыре после полудня, когда пылающее солнце расплавленным серебром лежало на нежной ряби Гудзона и зыбким маревом парило над чистым асфальтом Белт-Парвея, по этому Парквею мчался на своей крошечной «тойоте-терсел» некто Алекс Кант (он же Арон Канторович) – тридцатипятилетний асс нью-йоркской криминальной журналистики. Правда, «терсел» был у него не очень кошерный, а собранный из пяти разбитых машин гениальными мастерами из Monya & Leo Dealership Inc., но зато стильные темные очки, мятый парусиновый пиджак, надетый на застиранную черную футболку Yankees, и, самое главное, разношенные мокасины на босу ногу свидетельствовали, что Алекс Кант принадлежит к пулу лучших криминальных журналистов, вхожих на судебные процессы даже во Дворец правосудия в Нижнем Манхэттене.
– Эй, в чем дело?! – сказал Канту Иосиф, когда тот поднялся в его офис на чердаке «Распутина». – Ты что приехал – взять у меня интервью, как у без двух минут покойника?
– Йося, я приехал дать тебеинтервью, – и Кант положил перед Гусем толстую желтую папку. – Посмотри сюда. Посмотри, с кем ты связался…
Иосиф открыл папку, в ней была стопка аккуратно вырезанных статей и фотографий из «Нью-Йорк Таймс», «Дейли Ньюз», «Вашингтон Ньюз», «Бостон Глоб», «Чикаго Трибьюн» и других газет, и все эти статьи и фотографии свидетельствовали – да что там свидетельствовали! – кричали о нелегальных операциях и кровавых преступлениях итальянского мафиозного клана Сильвио Маретти.
– Ограбление отеля «Ридженси»! – сказал Кант и, даже не заглядывая в эти вырезки, продолжил наизусть: – Пятеро грабителей, оснащенные «воки-токи» и вооруженные пистолетами, ограбили роскошный отель «Мэйфэр Ридженси» на Парк-авеню и 61-й стрит, их добыча составила полмиллиона долларов… Трое вооруженных грабителей ворвались в четырехэтажный особняк «королевы косметики» миллионерши Эсти Лаудер, связали хозяйку и ее прислугу и скрылись, похитив драгоценности на миллион долларов… Средь бела дня в подземный гараж «Чейз Манхэттен банка» въехал рыбный рефрижератор, а за ним черный «линкольн континентал». Из рефрижератора выскочили шесть вооруженных грабителей. Уложив инкассаторов бронированного автомобиля, они перенесли из него в свой «линкольн» тридцать восемь мешков с деньгами и скрылись. В тот же день еще восемь банков в Нью-Йорке подверглись ограблению, и комиссар Нью-Йоркской полиции Роберт МакГвайр объявил, что к борьбе с волной организованной преступности подключается ФБР…
– Ладно, хватит! – прервал его Гусь. – Я уже читал про это в твоих статьях. За прошлый год было совершено шестьсот ограблений банков, а за две недели этого августа – около полусотни.
– Пятьдесят семь, – уточнил Кант, раскуривая, а-ля Пуаро, сталинскую трубку, купленную на римской толкучке «Американо» по дороге из Москвы в США.
– И ты считаешь, что это всё итальянцы? – спросил Гусь.
– Итальянцы и их подражатели, – ответил Кант. – Но дело не в этом, Йося. А в том, что на сотню ограблений приходится по шестнадцать трупов. Они стреляют при малейшем сопротивлении, ты понимаешь?
– То есть меня убьют?
– Ни в коем случае! – возразил Кант. – Если тебя сразу убить, то как же им войти в «Распутин»? У мертвых не бывает партнеров. Кстати, это хороший заголовок…
– Так что же будет?
– Сначала тебя покалечат. Это их стандартный прием. Кто не пускает их в свой бизнес или не платит за «крышу», они ломают ему руки или ноги. И всё, человек сдается. А если нет, то тогда уж, конечно…
– Ясно. Ну, что ж, тада раба [8] , что предупредил. Выпить не предлагаю – ты за рулем. А вот ужинать будешь?
– Спасибо, нет. Я честно примчался только поставить тебя в известность…
Но когда Алекс Кант вышел из «Распутина» к своему «терсел», там его уже поджидал швейцар ресторана с четырьмя увесистыми пакетами, смачно пахнущими свежими шашлыками и цыплятами табака…
20
Первый удар по нашей радиостанции WWCS был нанесен с Тайваня. Прибывшие оттуда 10 000 приемников не брали радиосигнал манхэттенского транслятора компании WBIA. Точнее, в нашей-то студии на углу 36-й стрит и Восьмой авеню они брали его прекрасно, и мы могли сколько угодно наслаждаться своими тестовыми программами и пробным синхронным переводом американских телепрограмм Володей Козловским и Романом Капланом. И когда в кабинете Карганова и Палмера мы впервые услышали из этого крошечного, как пачка сигарет, коробка голос Козловского, который, сидя в нашей звукостудии, переводил легендарного Волтера Кронкайта, ведущего программы новостей телекомпании CBS (голос Козловского уходил по телефону в трансляционный центр WBIA, а оттуда без всяких проводов, по радио, возвращался к нашему приемничку), мы хохотали и обнимались от радости. Давид Карганов открыл бутылку Moet, и все сотрудники радиостанции, даже сестры Перловы, получили зарплату.
Но как только наши технические гуру Арнольд Басов и Дима Истратов развезли первые сотни этих приемников по Квинсу и Бруклину и мы вышли в эфир серией пробных передач, оказалось, что из ста радиоприемников только десять ловят эти передачи, да и то с такими помехами, словно их, как передачи Би-Би-Си и «Голоса Америки», глушат советские глушилки. А поскольку с помощью WBIA в том же Бруклине аналогичные приемники в китайских и итальянских бизнесах прекрасно слышали свои радиостанции, грешить на слабость сигнала WBIA мы не могли. Таким образом, оказалось, что на расстоянии десяти километров только десять процентов тайваньских приемников могут кое-как брать наш сигнал, а остальные не берут его вообще. А требование срочно переделать приемники тайваньский производитель отмел с порога – Марик Палмер, заказывая эти приемники, не указал, на каком расстоянии они должны принимать закодированный радиосигнал.
Короче говоря, это был такой удар, что мы три дня были в нокауте отчаяния.
На четвертый день моя Эли, изучавшая русский быт по «Братьям Карамазовым», «Яме» и «Москва – Петушки», принесла в редакцию бутылку финской водки, а наш радиоинженер Михаил Каплан и инженер трансляционного центра Джей Гольберг предложили свой выход из нокаута. Нужно, сказали они, договориться с Нью-Йоркской телефонной компанией о передаче нашего сигнала по телефону и подключать наши коробочки-приемники к телефонным линиям. А припаять к этим приемникам телефонный проводок – пара пустяков, это Дима Истратов и Арик Басов могут делать прямо в студии.
Распив бутылку Finlandia, мы воспряли духом, и Дима с Ариком, вооружившись паяльниками, принялись за работу. В студии и по всему коридору на двенадцатом этаже нашего «билдинга» полетели такие запахи жженой канифоли и еще какой-то дряни, что сначала к нам прибежали перепуганные машинистки «Нового американца», а потом и испанец-супервайзер всего нашего офисного здания. Но тут в бой вступили сразу три русские красавицы – Аня Палмер, Мила Фиготина и Элианна Давидзон. Потрясенный их формами испанец допил с ними финскую водку и, как ослик за снопом сена, пошел за Милой в ее фонотеку слушать «Калинку» и другие русские народные песни.
А Элианна из кабинета Карганова и Палмера стала названивать в New York Telephone Company, чтобы добиться для них аудиенции у президента этой компании или хотя бы у коммерческого директора.
21
Любка Шикса, королева Брайтона
(Продолжение)
...
Проводив Алекса Канта, Иосиф Гусь позвонил своим партнерам и сказал коротко:
– Он прилетел. Приходите оба.
Затем он спустился из своего кабинета вниз, в ресторан. Там, на сцене, уже оформленной под Петергоф начала двадцатого века (роскошный задник, мраморные фонтаны и настоящий французский кабриолет-родстер 1914 года), Любка Гусь репетировала предстоящее открытие «Распутина». Ее девочки были в парадных костюмах – белые с золотыми блестками фраки, надетые на абсолютно голые (если не считать стринги) тела, золотые сапожки и пышные перьевые плюмажи на головах. Мощные динамики оглашали ресторан попурри из мюзиклов «Кабаре» Джона Кандера и «Веселых ребят» Исаака Дунаевского. Под эту музыку двадцать восемь высоченных танцовщиц – все выпускницы Московского циркового и Вагановского училищ – церемонно спускались по а-ля мраморным ступеням Петергофского дворца и, выйдя на авансцену, принимались швырять под потолок свои длиннющие ноги и трясти юными грудками, смело выглядывающими из расстегнутых фраков.
– Сиськи наружу! Но легче, легче! Не потеть, в полноги! Вы во фраках! – покрикивала Любка.
Однако в предвкушении своего первого сценического триумфа девочки старались вовсю, им явно нравилась их работа.
Впрочем, аплодисментов не было – ресторан был абсолютно пуст, если не считать одного-единственного мужчины, который сидел в самом конце зала за обильно накрытым столиком. Даже в полутьме было видно, что этот пятидесятилетний коренастый мужик с короткой стрижкой «бобриком» на круглой лобастой голове имеет отношение то ли к десантным войскам, то ли к Моссаду.
Иосиф подошел к нему, и они обнялись.
– Шолом, Сема! – сказал Иосиф. – Спасибо, что прилетел.
– Шолом, – ответил мужик. – Поздравляю, у тебя отличный повар.
– А девочки?
– «А девочки потом…» – улыбнулся мужик и процитировал дальше: – «Первым делом, первым делом…»
– Безопасность, – закончил за него Иосиф.
– Вот именно, снимай рубашку, – сказал мужик и поднял с пола небольшой, как у летчиков, черный кожаный кофр. Отстегнув два замка, он достал из него темный бронежилет и протянул Иосифу. – Примерь. Это кевлар, наша последняя разработка, всего полтора килограмма.
Судя по тому, что здоровяк Иосиф тут же беспрекословно снял рубашку, надел бронежилет и застегнул боковые липучки, они оба перешли к делу.
– С этой минуты ты не снимаешь его даже ночью, когда трахаешь свою красавицу Любку, – сказал мужик. – Ты понял?
Иосиф горестно усмехнулся:
– Блин! Никому не могу ее показать! Даже у родного брата слюни текут!
– Еще бы! – сказал Семен Гусь и посмотрел на сцену, где Любка продолжала репетицию. – Такая шикса! Я тебя предупреждал еще в Союзе! Иметь такую любовницу можно, но иметь такую жену – это одни цорес! Этот итальяшка ее уже видел?
– К сожалению, да…
– Фуево, – огорчился Семен. – Тогда они не отвяжутся. – Он снова нагнулся и достал из кофра «Глюк 17» с кожаной кобурой и плечевым поясом. – Держи! Не забыл, как пользоваться?
Иосиф взял пистолет, умело вытащил и проверил полный семнадцатизарядный магазин.
– На какое время ты прилетел?
– На месяц, – сказал Семен. – Если, конечно, они не убьют тебя раньше. Какой у меня бюджет?
– А сколько тебе нужно?
Тут в двери ресторана показались Вахтанг Рисадзе и Тарас Бурак. На ходу оценивающе разглядывая старшего Гуся, они деловой походкой направились к Иосифу и его брату.
– Люба, заканчивай! – крикнул Иосиф в сторону сцены.
– Не приказывай, сама знаю, – огрызнулась Любка, но тут же вырубила музыку и хлопнула в ладоши. – Девочки, на сегодня все! Завтра в двенадцать, как штык! – и, сойдя со сцены, подошла к Семену, подставила щечку для поцелуя: – Шолом, Сема! Как там наша мама?
– Вот видишь? – укорил Семен младшего брата. – А ты, жопа, даже не спросил! – И, сунув руку в карман пиджака, достал темную бархатную коробочку, протянул Любке: – Это тебе.
Любка тут же открыла коробочку, там лежал маленький золотой могендовид, усыпанный мелкими бриллиантами.
– My God! Какая прелесть! – воскликнула Любка. – Йося, это же твой брат, можно я его поцелую?
И, не дожидаясь разрешения, тут же расцеловала Семена, да так, что подошедшие Вахтанг и Тарас только завистливо присвистнули.
* * *
– Итак, какой у меня бюджет? – повторил Семен Гусь партнерам, когда Любка и девочки ушли и они остались одни в зале ресторана.
– А сколько тебе нужно? – вновь спросил Тарас несколько отстраненно, откинувшись в кресле и пристально разглядывая израильского гостя.
– Если говорить только о его безопасности, – кивнул Семен на Иосифа, – то нисколько. Я просто сегодня же увезу его в Израиль вместе с Любкой и Мариком. – И он посмотрел на свои наручные часы. – «Эл Ал» летит через шесть часов, мы как раз успеем.
– А второй вариант? – спросил Тарас.
– А второй вариант – это безопасность вашего бизнеса и всего Брайтона. Или итальянцы сделают вас, или мы сделаем итальянцев.
– А ты кыто? – в упор спросил его Вахтанг Рисадзе и всей своей мощной грудью налег на стол.
– Семен в советской армии был командиром десантной роты, а теперь в Моссаде занимается спецоперациями, – ответил Иосиф за брата. – Больше, к сожалению, даже я не знаю.
– Ты уже сказал слишком много, – сухо заметил ему Семен и снова обратился к Тарасу и Вахтангу: – Итак, мой бюджет?
* * *
Но время шло, приближалось открытие ресторана-кабаре, а никаких нападений на Иосифа или «Распутина» не было, и матерого Семена Гуся это нервировало больше всего. Он уже оборудовал все входы в «Распутин» постами круглосуточной охраны, скрытыми за пуленепробиваемыми стеклами, а в слуховых окнах на чердаках соседних домов посадил не только чучела стрелков, но и настоящих снайперов. По его настоянию Любка с Мариком переселились в «Распутин», где часть бейсмента-подвала была спешно переоборудована в небольшую квартиру со спальней для Иосифа и Любы, удобной ванной и детской для Марика. Два рослых телохранителя из Brick Corporation Ltd. с легальным оружием неотлучно сопровождали Иосифа днем, а ночью сидели с короткоствольными «Узи» у дверей его спальни.
Понятно, что нависшая над Иосифом опасность заставила Любку забыть о скандале. Уволив филиппинку Марию, она по ночам с прежней, если не большей, страстью любила Иосифа так, что теперь уже он просил у нее пощады. Но Любка не знала, что это такое. Страх за Иосифа терзал ее душу, она смертельно боялась, что каждая ее ночь с любимым – последняя, и зацеловывала его «маленького Йосю» не от жадности к сексу, а от щемящей душевной нежности. Но «маленький Йося» не понимал этого отличия и при каждой серии Любкиных поцелуев взрастал так стремительно, как из ракетных шахт поднимаются СС-20. И, чувствуя свою новую боевую готовность, Иосиф опять хватал Любку за талию и сажал на себя…
Звуков яростной Любкиной скачки не выдерживали даже стальные нервы охранников компании Brick Corporation, дежуривших за дверью. Потея от учащенного дыхания, они пили ледяную воду из кулера и мокрыми холодными салфетками усмиряли напряжение паха.
* * *
Воскресенье, 4 сентября, Labor Day – всеамериканский Праздник Труда и торжественное открытие «Распутина».
Уже с шести вечера два духовых и эстрадных оркестра, сменяя друг друга, заглушали рокот океанского прибоя.
Ослепленное солнце сконфуженно взирало на шествие бриллиантов по красной ковровой дорожке, лежавшей на аллее под высокими цветочными арками из отборных красных роз.
Эта аллея вела гостей от автомобильной парковки к парадному входу в «Распутин», и – о господи! – какие это были гости! Голливудские кинодивы и звезды эстрады, вашингтонские сенаторы и высшие чины из Олбани и нью-йоркской мэрии, знаменитые ведущие главных телеканалов АВС, СBS и NBC и, конечно, весь брайтонский бомонд – именно от его бриллиантов слепло и сконфуженно стекало в океан завистливое американское солнце. Каким образом эти нищие эмигранты заработали в Америке или вывезли из СССР и протащили через советскую, австрийскую, итальянскую и американскую таможни такое количество крупных, как куриные яйца, бриллиантов, рубинов и сапфиров, не знали даже главные борцы за еврейскую эмиграцию из СССР сенаторы Чарльз Веник и Генри Джексон.
Гремели оркестры, трещали и стрекотали кино– и телекамеры, безостановочно вспыхивали блицы фотоаппаратов, ослепительно улыбались кино– и телезвезды, и только потный десантник-моссадовец Семен Гусь метался, как загнанная мышь, по всей территории «объекта», придушенно шепча в черную коробочку своего «воки-токи»:
– Четвертый, следи за этой сучкой из Си-Би-ЭС! Проверь ее сумку. Что? Мне насрать, даже если это Мэри Пикфорд! Вытряхни всю ее сумочку, ты понял? Восьмой! Мне не нравятся сапоги у этого сраного голливудского ковбоя! Кто? Не знаю никакого Дугласа! Заведи его в «карман» и проверь, что у него за голенищами сапог! Пятый! Кто этот толстый раввин? Ты его знаешь лично? Все равно – обними его, как родного отца, ты понял?
Но если звезд, сенаторов и прочих ВИП-гостей тут проверяли и ощупывали все-таки выборочно и деликатно, то оставленных напоследок журналистов с их кино-, теле– и фотокамерами Семен проверял сам и так дотошно, как моссадовцы не проверяют пассажиров даже при посадке в самолеты «Эл-Ал». Пока его помощники потрошили их кофры и аппаратуру, Семен сличал их документы со списком загодя аккредитованных журналистов, а потом своими жесткими, как стальные клещи, руками ощупывал каждого и каждую с головы до ног, под мышками и в промежностях – не слушая никаких протестов!
– Мадам, вам не нравится? Вот дверь и – на выход!
– Вы откуда? Из «Форварда»? Аицын паровоз! Что, у еврея нельзя в паху спрятать динамит? Бикицер, расставьте ваши ноги, я вам не сделаю больно…
– Как ваша фамилия? Кант? Ну, еврея Спинозу я бы еще пропустил без проверки. Но Кант… Откройте вашу сумку!
Тем временем на трех кухнях «Распутина» – кавказской, русской и кошерно-еврейской – творилось черт-те неописуемо что! Бабель, Гоголь и Шота Руставели, на помощь! Придавленные на огромном раскаленном противне, шипели и брызгались горячим жиром юные цыплята табака. На решетках огромной кирпичной печи шкворчали шашлыки и люля-кебабы. В столитровых кастрюлях и чанах томились и булькали хинкали, буглама, купаты, суп хашлама, рагу из баранины, свиная корейка с соусом из кизила, чихиртма из баранины с шафраном и укропом, суп с гоми, говядина с ткемали, чахохбили из куриных желудков, курица в молоке по-грузински, толма и еще бог знает что, чему я не знаю названия. На русской кухне вращались на шампурах гуси и молочные поросята, варились сибирские пельмени, украинские борщи и рассольники, пеклись расстегаи с осетриной и жарились котлеты по-киевски. А на еврейской восемь поварих с подобранными под косынки волосами готовили отварную говядину с айвой и тыквой, салат из моркови, яблок и орехов, мясной и рыбный рулеты, клецки с начинкой, креплах из мацы и с мясом, кугель с рыбой, кугель из моркови, кугель из лапши с яблоками и корицей, бульон с кугелем, блинчики с творогом, блинчики с персиком и айвой, блинчики с черносливом и, конечно, главные еврейские «коронки» – фаршмак и фаршированную рыбу.
И все это обилие горячих, холодных, жирных и постных яств взлетало на блюдах и подносах над головами официантов и официанток и церемонными потоками растекалось из кухонь по двум огромным залам меж круглыми столами и столиками для ВИП-гостей. Как сказал бы великий Виктор Шкловский, друг Мейерхольда, Эйзенштейна и Леонида Утесова: «На столах еды было столько, сколько съесть нельзя»!
Гудели и шумели голоса, звенела посуда, лились и плескались в бокалах и рюмках коньяки, виски, водка и шампанское, и музыканты настраивали на сцене свои инструменты.
Но вот дробно забили барабаны, грянули фанфары!
Угасли огромные хрустальные люстры!
Оба зала утихли и осели в креслах, устремившись взглядами на сцену, ослепленную мощными прожекторами и софитами.
И вдруг – о господи! Что это?
При первых же тактах мюзикла «Кабаре» не бутафорские, а самые реальные петергофские фонтаны вздыбились на сцене мощными десятиметровыми струями воды!
Восхищенное американское «Вау!» и русское «Ёп-тать!» прокатилось по залам, но не утихло, а еще и усилилось аплодисментами, потому что эти фонтаны вдруг окрасились всеми цветами радуги и, словно танцуя, начали в ритме музыки вздыматься и опадать, вздыматься и опадать!
А не успели стихнуть восхищенные голоса и аплодисменты, как новая волна восторга подняла на ноги буквально всех. Это под мотив «Легко на сердце от песни веселой!» прямо под струи фонтанов шагнули из-за кулис двадцать восемь восхитительно длинноногих красоток в белых фраках и с юными грудками нараспашку.
– Ни куя себе! – выдохнула русская половина зала.
– Вейз мир! – сказал толстый бородатый раввин.
– Oh, my God! – прошептали американцы.
А торжествующая Любка, одетая как Любовь Орлова в фильме «Веселые ребята», вдруг выкатилась из-за кулис на настоящем кабриолете 1914 года. Распевая: «И тот, кто с песней по жизни шагает…», она двумя руками послала на авансцену свой голоногий кордебалет с его оглушительным и ослепительным канканом из всех пятидесяти шести ножек, взлетающих в унисон.
Публика ревела от восторга!
Мужики бросили своих жен и любовниц и хлынули к сцене.
Даже стоявший у самой сцены Иосиф Гусь невольно прослезился и захлопал Любке и всему кордебалету.
И в этот момент один из официантов шагнул к Иосифу с пистолетом в руке и демонстративно, на глазах у всех выпустил в него пять пуль одну за другой. А двое других уже палили из «беретт» по люстре и окнам. Затем, пользуясь паникой и звоном опадающих стекол и хрусталя, все трое выскочили в разбитые окна – еще до того, как Семен Гусь выпрямился над упавшим братом.
22
Тут я снова прервал свое чтение, но Эли сказала:
– Дальше!
– Дальше ты встаешь и собираешься в «Нью-Йорк Телефон компани», у вас апойтмент через полтора часа.
– Я никуда не пойду, пока ты не скажешь, что было дальше. Его убили?
– Завтра узнаешь, вставай!
– А если я тебя поцелую?
Я дрогнул:
– Смотря куда…
– Куда хочешь. Но только через пять страниц.
Конечно, я сдался. А вы бы не сдались? Даже если критики обвинят меня в рекламе моих мужских достоинств, я вас уверяю, что никаких преувеличений в моем рассказе нет, а вся их критика больше говорит об их собственной импотенции и/или невнимании к ним прекрасных Элианн.
23
Любка Шикса, королева Брайтона
(Продолжение)
...
Дон Сильвио Маретти был доволен.
– Бене, Захрио! Мульти бене… – сказал он своему консольере. – Надеюсь, ты не убил его?
– Нет, только ранил. Он же был в бронежилете, – ответил тот.
– Мульти бене. Это урок всей русской комьюнити. Теперь они будут шелковые и согласятся на всё.
– Я надеюсь, – сказал консольере.
* * *
Четыре пули угодили в грудь, а точнее, в бронежилет и только сбили Иосифа с ног, но пятая вошла сбоку в левое плечо, пробила плечевую кость и застряла буквально в двух миллиметрах от сердца.
– Madam Guss, your husband is a doubly lucky man! (Мадам Гусь, ваш муж дважды счастливчик!) – сказал Любке Зигмунд Краус, хирург Бруклинского мемориального госпиталя, устало выйдя из операционной. – Во-первых, что у него такая красивая жена. А, во-вторых, его счастье, что сегодня мое дежурство, а я стараюсь делать все операции, не отключая сердце, – и он протянул Любке только что извлеченную пулю. – Вот вам мой подарок. И я с удовольствием присоединю к этому сувениру букет цветов, если вы согласитесь поужинать со мной, скажем, в «Вулдорф-Астория отель», – и он с веселым вызовом глянул прямо в ее зелено-голубые глаза.
– Пошел на фуй! – тоже глядя ему прямо в глаза, по-русски ответила Любка и, поскольку он не понял, добавила по-английски: – Thank you very much.
– Thank you yes or no? – уточнил Краус, у него были красивые серые глаза, красивые руки и красивая белозубая улыбка немецкого викинга.
– No, – твердо сказала Любка и, подкидывая пулю на ладони, пошла по длинному коридору в отделение реанимации, куда из операционной уже укатили Иосифа.
Хирург, не сходя с места, смотрел на ее удаляющиеся ягодицы.
– Shit! – сказал он огорченно.
* * *
Но даже на третий день после операции температура у Иосифа не падала ниже 39,6, и в палату, где он лежал под охраной телохранителей, прибыл врач-вирусолог, похожий на веселого кузнечика в роговых очках.
– Привьет! – бодро сказал он по-русски и продолжил по-английски, то и дело вставляя исковерканные русские слова: – Мой имя Сэмюэл Шварц, мой бабу́шка from Беларус, и поэтому я немношко гаварью па-русски. Мадам, это ви танцуешь в «Распутин»?
– Я… – призналась Любка.
– Ошен карашо! Я видел твой фото в New York Times and Daily News. Ошен харашо! – Шварц повернулся к Иосифу: – Что я имею сказать? Я имею сказать, что я имею свой antivirus lab, и мне прислали твой кровь для анализ, because you have a very bad infection. Ты имеешь ошен strong инфекшин, панимаеш? Я не знаю, где ты взял такой сильный инфекшн. Мошет быть твой пуля бил c poison, грязный. Of course I was trying to kill it with different antibiotics. But – no result! [9] Then я делал микс из самый сильный антибайотикс, the real atomic bomb! Как это по-русски?
– Атомную бомбу, – разом сказали Любка и Семен Гусь. – You can speak English, we understand. (Говори по-английски, мы понимаем.)
– No, no! – энергично возразил кузнечик. – I want practice my Russian! Я хочю практис мой русский! So! Я делал атомный бомб из my best антибайотикс и бросать… нет, я бросал that bomb на твой инфекшн. What do you think happened? Что случилось? – он весело оглядел всех трех Гусей и развел короткими ручками. – Nothing happened! Nothing! Ничего!
Любка, Семен и лежавший на подушках Иосиф молчали.
– So! – деловито сказал кузнечик и, глядя на Иосифа, опутанного проводами и резиновыми трубками, опять перешел на английский: – You have just one chance. У тебя есть только один шанс. Тебе будут каждый день вливать через капельницу мою атомную бомбу из антибиотиков, и, может быть, вместе с твоим иммунитетом это убьет твою инфекцию.
– А если нет? – спросил Иосиф, вспотев.
Шварц снова развел руками:
– Тогда ты умрешь. – После этого он повернулся к Любке и почти минуту снова рассматривал ее сначала через свои роговые очки, а потом и поверх них. Затем опять обратился к Иосифу: – Listen, Joseph, сделай мне одолжение – позволь мне прикоснуться к ней. Только прикоснуться, пожалуйста!
Иосиф пожал плечами:
– Ну, прикоснись…
Шварц двумя руками осторожно, как святыню, взял Любкину ладонь.
– You are a Queen! – произнес он проникновенно, и я обязан отметить, что именно он, этот кузнечик в роговых очках, первый назвал Любку королевой. После чего он склонился к Любкиной ладони, поцеловал ей руку и повернулся к Иосифу.
– Thank you! – сказал он. – You’ve made my day. Ты осчастливил мой день. Я никогда в жизни не прикасался к такой прекрасной женщине. И знаешь, что я теперь тебе скажу? У тебя будет не одна атомная бомба. Твоя жена тоже атомная бомба! Поэтому прошу тебя, как мужчина мужчину: подними свой иммунитет! Подними его так, чтобы жить! Ты меня хорошо понял?
– Я тебя понял, док, – невольно улыбнулся Иосиф.
– Мазултоф! Give me your hand! (Счастливчик! Дай руку!) – повеселел Сэмюэл Шварц, энергично пожал руку Иосифу и со словами: Good luck! вышел из палаты как раз в тот момент, когда черная толстая медсестра вкатила в нее капельницу с подвешенной, как курдюк, литровой емкостью «атомной бомбы».
* * *
И то ли Иосиф, глядя на свою Любку, действительно мобилизовал свой иммунитет, то ли сработала «атомная бомба» Сэмюэля Шварца, но буквально назавтра после приема первой дозы адской смеси сильнейших антибиотиков температура у Иосифа спала. Похудевший, осунувшийся, сонный от потери крови и раздраженный от постоянной боли в разрезанном плече, он бессильно валялся на больничной койке, когда к больнице «Бруклинский мемориальный госпиталь» подъехал неброский серый «форд» с Томасом Ровенко и Стивом Контелло – двумя охотниками за русской мафией из русского отдела Бюро контроля за организованной преступностью ФБР. Этот «русский отдел» был создан совсем недавно, потому что в преддверии московской олимпиады 1980 года вместе с растущим потоком еврейской эмиграции КГБ стал выбрасывать из СССР настоящих бандитов и прочий криминальный отстой. В Кремле решили: раз уж эти гребаные сенаторы Джексон и Веник согласны продавать нам зерно, трубы и нефтяные бурильные станки только в обмен на Рабиновичей и Кацнельсонов, то – ради бога, получите! И теперь, когда у преступника, сидевшего в мордовском или норильском лагере, заканчивался срок, его вызывал лагерный начальник и говорил без обиняков: «У тебя есть выбор: или мы вешаем тебе новый срок за нарушение лагерного режима, или вот те паспорт, что ты Рабинович, и катись в Израиль! Ты понял?» «Я Рабинович? – изумлялся зэк. – Но я же русский! Я Сидоров!» «Ну, если ты Сидоров, то будешь махать кайлом еще восемь лет…» «Восемь лет?! – пугался зэк. – Нет, я уже Рабинович!»
