Текст книги "В Сырах"

Автор книги: Эдуард Лимонов

Анализ «Фауста»

А потом я был поглощён «Фаустом».

Я читал «Фауста» Гёте и подростком в Харькове, и голодным юношей-поэтом в Москве. Я тщился тогда понять книгу, но не понимал. Я обратился к «Фаусту» опять после тюрьмы, уже шестидесятилетним, не имея в этот раз цели понять, но попросту потому, что этот персонаж сделался мне абсолютно необходимым.

Замечать в себе Фауста я начал, впрочем, где-то в 1998 году, когда волею судеб стал жить с шестнадцатилетней миниатюрной блондинкой Настей, она же бультерьерочка. Моя Грэтхен отличалась удивительной для нашего времени чистотой, наивностью и страдала аутизмом. Собственно, аутизм был её достоинством. Ещё она была простенькая и ангелоподобная. Мне было пятьдесят пять, а ей – шестнадцать, когда мы встретились. Но это были лишь первые биения Фауста во мне, в основном я оставался сильным нахальным воином. Фауст – религиозный «деятель», пророк, ересиарх. Фигура более крупная, чем воин-завоеватель. Фауст понадобился мне, когда я сам оказался на пути превращения в ересиарха, в пророка. В провидца. Летом 2003-го я вышел из лагеря готовым к новой роли. Новый 2004-й мы встретили с моим ангелом вдвоём.

Что случилось дальше, те кто взял себе за труд начать мою книгу сначала, уже знают. Мы расстались. Почему?

Эмоционально она за эти два с лишним года без меня застыла, как бетон. Я уверен, что она мне не изменяла, пока я был за решёткой, но лучше б уж она изменяла, потому что я нашёл её равнодушной и бесстрастной. Моя накопленная в тюрьме похоть разбивалась о её бетон.

Вещи её находились у меня, но сама она, вместе с угрожающей собакой, всё чаще оставалась жить у матери с отцом. Мы отодвигались, отодвигались, никто не ушёл, однако 2005-й мы уже встретили отдельно. Я – с охранниками, она с родителями. То есть моя Грэтхен ушла со сцены: out.

И тут я встретил актрису, самую красивую в моей стране. Если определять её в терминологии фаустианы, то встретил Елену Троянскую. Я воспринял её появление как должное совершиться событие, ничуть не удивился, а лишь взял её за руку и стал её мужчиной. Грэтхен out, Елена Троянская, персонаж античных трагедий, – in.

Ну конечно, я примеряю миф на себя. Но Гёте сделал то же самое, примерил Фауста на себя. Иоганн Георг Фауст существовал в Тюрингии, его годы жизни определяются приблизительно с 1480 по 1540. Известно, что Фауст учился в университете города Виттенберга. Там же преподавал с 1513 года великий реформатор Мартин Лютер (Martin Luter). И его годы жизни почти совпадают с годами жизни Фауста – 1483–1546. Напомню, что именно в Виттенберге доктор Лютер вывесил свои знаменитые «95 тезисов», положившие начало движению Реформации в 1517 году. А также выскажу мнение, что доктор Фауст, из народной легенды о нём – явная реакция на наступавший пуританизм лютеранства. Вероятнее всего, исторический Фауст, чернокнижник, прелюбодей, прожигатель жизни, маг и чародей также был (хотел быть и был) полным намеренным антиподом доктора Лютера. Два противоположных доктора из Виттенберга чрезвычайно интересны.

С самой красивой в моей стране женщиной, актрисой, мы родили двух детей. Однако ещё до рождения второго ребёнка, – дочери, её, как говорят, «бес попутал». В далёкой Индии она, ей исполнилось тридцать три года, пережила возрастной и мировоззренческий кризис. Вернулась из Индии чужим и враждебным мне человеком. Всё произошло мгновенно, в течение одного месяца. Магически, без видимых причин. И тем более демонстративно магически: посудите сами – тут и магическая Индия, и число «33», и особенный чудесный ребёнок Богдан, соответствующий характеристике ребёнка Фауста и Елены: «плодом их связи является ребёнок», вовсе не похожий на ребёнка Маргариты. «Это особенное, чудесное существо».

Я дальше попытаюсь распутать чуть-чуть иррациональное, сейчас же хочу вернуться к Гёте. Ну понятно, что Фауст и его история – это путь немногих храбрых и избранных. Это путь тех, кто выжил, дожил, имеет высочайший уровень мудрости, какой только может достичь человек сам. И только перед таким появляется дилемма: неужели это всё, что есть? Как же пробиться дальше, за человека?

Что немедленно бросается в глаза во время чтения и после прочтения трагедии Гёте – это её старомодность. Одно то, что она написана в стихах, уже делает её старомодной. Так как немецким я овладеть в жизни не успел, то неспособен оценить всю красоту и мощь этих лучших, как уверяют нас исследователи, стихов во всей немецкой литературе. Переводы, однако, способны донести смысл, я предпочёл перевод Н. Холодковского конца XIX века изыскам перевода Пастернака, уводящего от смысла.

Образность, машинерия сцен выглядят нарочито старомодными, но тут с автора взятки гладки – перед ним был средневековый сюжет. Надо было его решать адекватными средствами. Гёте бился над «Фаустом» всю свою жизнь, первые наброски сделаны, когда ему ещё не было двадцати пяти лет, последние, в восемьдесят два года, за год до смерти. Он оттачивал свой труд и перетасовывал. Средневековый «Пролог на небе», когда Мефистофель появляется у Господа и просит разрешения искусить Фауста, и получает его, – замечательно наивен, однако понятно, что в символической трагедии эта сцена, как в философском трактате, иллюстрирует категории теологии и философии. Так же, как путешествие Фауста и Мефистофеля на гору Брокен, на шабаш ведьм в Вальпургиеву ночь. Так же, как сцена «Кухня ведьмы», где Фауста поят чудесным зельем, сообщающим ему молодость и, как сейчас говорят, «сексуальную потенцию». Кстати говоря, упрямое человечество среди других нужных ему вещей изобрело ведь в конце концов «Виагру», и сцена из «Фауста», если её немного осовременить, будет сегодня более прозаической, лишённой демонизма, и называться будет «Визит старика в аптеку».

Гете попытался написать и написал универсальную историю о мытарствах человека высшего типа, позже другой немец, Ницше, прочно приклеит для такого человека определение, взятое им из «Фауста»: сверхчеловек. На самом деле этот немецкий путь прямиком вёл через немецких романтиков к Гитлеру. Это я замечаю не для того, чтобы разразиться нравоучительным осуждением, но лишь правды ради.

Гёте написал архетипическую историю блужданий («кто ищет – вынужден блуждать…») сверхчеловека. Фауст уже вначале изображён в виде старого учёного, успевшего воспринять все знания эпохи. И тут Фауст упёрся в невидимую стену, ограничивающую возможности человека. Острым умом исследователя и учёного Фауст ищет способ расширить территорию, покорённую его разумом. Он готов и к сверхъестественным способам познания. Если к дальнейшему познанию мира (оно же покорение его разумом) возможно прийти только через чёрные книги и связаться для этого с чёрными силами, пусть будет так. В первой сцене трагедии (Старинная комната с высокими готическими сводами. Фауст, исполненный тревоги, сидит у своего стола в высоком кресле.) Фауст произносит знаменитый монолог, начинающийся словами:

 
Я философию постиг,
Я стал юристом, стал врачом,
Увы: с усердьем и трудом
И в богословье я проник,—
И не умней я стал в конце концов,
Чем прежде был… Глупец я из глупцов!
<…>
Вот почему я магии решил
Предаться: жду от духа слов и сил… <…>
 

Фауст оглядывает свою комнату:

 
Ещё ль в тюрьме останусь я?
Нора проклятая моя!
Здесь солнца луч в цветном окне
Едва-едва заметен мне.
На полках книги по стенам
До сводов комнаты моей —
Они лежат и здесь и там,
Добыча пыли и червей,—
И полок ряд, убог и сир,
Хранит реторт и банок хлам
И инструменты по стенам.
Таков твой мир! И это мир!
 

(Оглядывая свою комнату, вижу то же самое. Пыльные книги до потолка, древности на полках. Некая тревога во мне поселилась года два тому назад, тревога и такое впечатление, что мне известно всё, а дальше? Дальше меня сдерживает моё человеческое. В 2007 году у меня случилось озарение о создании человека. Я написал «Ереси».)

Листая чёрные книги, Фауст вызывает Духа Земли. (Существует мнение, что реальный Фауст имел в собственности «Седьмую книгу Моисея» с нужными заклинаниями.)

 
Явись, явись мне – я всем сердцем твой!
Пусть я умру – явись передо мной!
 

Закрывает книгу и таинственно произносит заклинание. Вспыхивает красноватое пламя, в котором является Дух: «Ты звал меня?» Однако выясняется, что Дух Земли не тот, кто нужен Фаусту.

 
Ты близок лишь тому, кого ты постигаешь —
Не мне. (Дух исчезает.)
 

В дверь стучат. Появляется помощник Фауста – Вагнер в спальном колпаке и халате, с лампой в руках. Вагнер задуман как антипод Фауста – старательный тупица. Вероятно, прототипом послужил Лютер. Когда он уходит, Фауст предаётся отчаянью, следует второй прилив его отвращения к книгам, к жизни. Отчаяние тем более велико, что Дух Земли отверг его. Фауст размышляет о самоубийстве, и подносит к губам «кристальный фиал» с ядом.

 
Хмелён напиток мой, и тёмен зелья цвет:
Его сготовил я своей рукою,
Его избрал всем сердцем, всей душою.
В последний раз я пью и с чашей роковою
Приветствую тебя, невидимый рассвет!
 
 
(Подносит к губам бокал.)
 
 
Звон колоколов и хоровое пение.
 
 
Хор ангелов
Христос воскрес!
Тьмой окружённые.
Злом заражённые.
Мир вам, прощённые
Люди, с небес!
 

Фауст отказывается от своего намерения:

 
О нет! Не сделаю я рокового шага:
Воспоминанием все муки смягчены!
О звуки дивные, плывите надо мною!
Я слёзы лью, мирюсь я с жизнию земною!
 

 
(Звучат хоры учеников и ангелов.)
 

Я намеренно пересказал здесь, хотя и в телеграфном стиле, всю первую сцену трагедии. Первая сцена на самом деле установочная, она задаёт тон, она написана Гёте ранее других. «Пролог на небесах», связавший воедино основные темы трагедии, написан много позже. Внимательный читатель, наверное, улыбнётся тому, что старый учёный так легко склоняется к самоубийству и так же легко отказывается от него. Старые люди довольно редко кончают с собой, зато молодые вовсю, многие из вас хоть раз да предполагали своё самоубийство. Сцена объясняется просто. Гёте написал её в 1774 году, когда ему было двадцать пять лет. Он ненамеренно, но спроектировал на старого учёного себя самого, автора автобиографичной во многом книги «Страдания молодого Вертера», где главный герой кончает с собой. Над страданиями Вертера плакала вся Европа. Впоследствии старый Гёте, если и увидел погрешность и неправдоподобие нервной сцены, исправлять её не стал. Пожалел «лучших немецких стихов», или другие мотивы им руководили, мы никогда не узнаем.

Заинтересовавшись «Фаустом» и его отцом Гёте в возрасте Фауста, я нахожу в себе и своей творческой и личной биографии немало схожих черт, событий и книг. Гёте написал свой слезливый шедевр о самоубийстве от любви «Страдания молодого Вертера» в 1774 году, в возрасте двадцати пяти лет, я написал свой трогательный, мелодраматический шедевр «Это я, Эдичка» (заметьте, что оба названия включают необходимым элементом имена собственные антигероев) в 1976 году, через две сотни лет, точнее двести два года, и было мне лишь чуть больше чем Гёте: тридцать три года от роду. Вертер – свершившийся самоубийца, просто потому, что роман Гёте более роман, чем моя книга. Гёте выжил, но Вертер покончил с собой. Мой шедевр «Это я, Эдичка» менее роман, чем гётевский, посему выжил мой антигерой, так же как и автор.

Первый том «Фауста» создан к 1808 году и тогда же издан, Гёте было пятьдесят девять лет. Ничего удивительного нет в том, что по выходе из тюрьмы, мне было шестьдесят лет, я увяз в «Фаусте», почувствовал для себя необходимыми те категории, в которых Фауст появляется в первой части одноимённого труда. В 2007-м я создал «Ереси» – труд фаустианского характера. То есть тут я не отстал намного от Гёте, «Ереси» были изданы в 2008 году, ровно через двести лет после «Фауста».

Наши творческие порывы, Гёте и мои, бьются в унисон, таким образом, с дистанцией в двести лет.

Есть у нас и кардинальные различия. Гёте прожил жизнь министром и другом герцога Саксон-Веймарского, он (так же как и Гегель) смирился с политическим строем своей эпохи. Тут я противоположен Гёте, я не смирился, я не пошёл на службу к государству. Из чувства эстетической брезгливости, признаюсь. Королю бы, я бы, пожалуй, подумал, служить или не служить. Меня бы, как Гёте, возможно, соблазнил бы Бонапарт. Даже, кто знает, может быть, герцог Саксон-Веймарский. Но скушные тираны моей эпохи?! Немыслимо. Эстетически невозможно для меня работать с мелкими офицериками и адвокатишками моей эпохи. Это значит отказаться добровольно от своего величия. А для них немыслимо работать со мной.

Быть неталантливыми, банальными пучеглазыми тиранами, а именно такие сейчас у власти в моей стране, – это преступление против России. Неталантливый президент обрекает на скуку и тоску сто сорок миллионов людей. Талантливый и тем более гениальный президент придаёт яркий смысл жизням миллионов. Вождь задаёт смысл жизням, именно в этом его роль.

Я всегда обладал огромной творческой силой. Её хватало и на литературу, и на организацию политической партии, и на изложение моих социальных идей. Банальность, тупость и насилие встали на моём пути к завоеванию политической власти. К тому, чтобы из гениального провидца я превратился в делателя. Фаустовские деяния, подобные представленным Гёте во второй части гениальной книги, могут быть совершены, если будет когда-либо принят мой проект основания новой столицы России в Южной Сибири.

Сегодня никто не осмелится на такое наивное предприятие, – поставить на сцене борьбу человека с самим собой. Борьбу за преодоление человека. Во времена Гёте желающих взяться за такое дело было тоже немного, но больше. Только Гёте преуспел. Он нанизал слова за словами на свой сюжет (изложенный в «Прологе на небесах») монологи, смешивал с диалогами, песни с хорами, жанровые сцены с фантастическими. Он сумел метафизический сюжет воплотить в сценах мира физического.

Вторая сцена трагедии, – это пасхальные гулянья за городом, у городских ворот. Действующие лица, подающие реплики: подмастерья, служанки, студенты, горожане и горожанки, крестьяне, нищий, старуха-гадалка, солдаты. И Фауст с Вагнером. Беседуют меж собой и с крестьянами.

 
Фауст: Ты видишь – черный пёс по ниве рыщет?
Фауст (псу): Иди сюда! Ступай за нами вслед!
 
 
Сцена третья:
 
 
Кабинет Фауста. (Фауст входит с пуделем.)
 

Напиши сейчас такое даже самый известный писатель или философ, произведение будет подвергнуто осмеянию. Да и при жизни Гёте сюжет выглядел архаичным. Он закончил трагедию в 1831 году, а в 1859-м для сравнения, всего через двадцать восемь лет появилось «Происхождение видов» Дарвина, а через тридцать шесть в Гамбурге в 1867-м – первый том «Капитала». А тут сцена у городских ворот, простолюдины, изрекающие банальности о пиве, девушках и драках, и Фауст с Вагнером, два преподавателя с… пуделем. Пудель, подумать только, чёрный пудель! Пудель!

Вопреки неуклюжим сценам, наивным персонажам, вопреки всему – трагедия «Фауст», – величайшее произведение, когда-либо написанное о высшем типе человека, о сверхчеловеке. То, что Гёте оперировал такими наивными условными моделями, позволяет запросто переводить их в зрительный ряд любой эпохи. «Фауст» – это притча.

Необычный сюжет позволил Гёте взять и необычный ракурс вИдения на человека и человечество, а именно – сверху, а именно – свысока. В этом взгляде сверху и свысока – одно из величайших достоинств трагедии. Уже в «Прологе на небесах» Мефистофель безапелляционно утверждает, обращаясь к Господу:

 
Мне нечего сказать о солнцах и мирах:
Я вижу лишь одни мученья человека.
Смешной божок земли, всегда во всех веках
Чудак такой же он, как был в начале века!
Ему немножко лучше бы жилось,
Когда б ему владеть не довелось
Тем отблеском божественного света,
Что разумом зовёт он, свойство это
Он на одно лишь смог употребить —
Чтоб из скотов – скотиной быть…
 

На что Господь, не оспаривая его утверждение, задаёт ему вопрос:

– Ты знаешь Фауста?

В данном случае Господь использует свой вопрос как аргумент. Дескать, да, человек смешной божок земли, но ты знаешь, мы с тобой знаем, есть вот Фауст, сверхчеловек. То есть все параметры заданы заранее. Да, смешное, жалкое человечество, но есть вот Фауст. Трагедия «Фауст» – кастовая книга, иерархическая книга. Она – не для всех. Потому большинству первых читателей «Фауста» нравилась первая часть, в неё Гёте включил отдельной темой душещипательную, вполне бюргерскую историю о соблазнённой и покинутой четырнадцатилетней Маргарите, Грэтхен, трудолюбивой и набожной. Убившей ребёнка и казнённой за это. (Нет, совсем не придумана была Гёте жестокая казнь Грэтхен. В годы детства Гёте в Германии женщинам ещё отрубали головы за детоубийство.) Вторая часть «Фауста» была принята холоднее, в ней нет бюргерской Истории и возлюбленной Фауста становится античная Елена Троянская. Да и вообще там происходят малопонятные даже просвещённому бюргеру события.

Следует сказать, что в юности Гёте бросил свою Грэтхен, дочь пастора Фредерику. Девушка очень его любила. Она не погибла, однако молодой Иоганн-Вольфгант доставил ей немало несчастий. У Гёте вообще был любвеобильный темперамент, и он страдал от любви в юности. В двадцать четыре года он расстаётся со своей Фредерикой (известной как Лотта в «Страданиях молодого Вертера»), хочет покончить с собой, но не делает этого. Затем у него долгий роман с фон Штейн. С этой дамой он расстаётся, когда ему тридцать семь лет. Это 1786 год. Он переживает, но уже думает о самоубийстве недолго. Оставив на время свои министерские обязанности в Веймаре, он отправляется в путешествие в Италию, на два года. Там у него историей зафиксированы несколько любовниц. Некая Фаустина, среди прочих. В возрасте семидесяти четырех лет Гёте влюбляется в девятнадцатилетнюю Ульрику фон Леветцов. Хочет на ней жениться, его друг и работодатель герцог Саксон-Веймарский отправляется в семью Леветцов просить для Гёте руки дочери. Ему не отказывают сразу, неудобно, ведь правящий герцог, но затем всё-таки отказывают. Близкие Гёте тоже против. В последний раз он видится с Ульрикой в Мариенбаде. Уже в экипаже он сочиняет стихи, отличающиеся необыкновенной для старика мощью и страстью.

«Художественные склонности, по всей видимости, не что иное, как вторичные половые признаки», – предполагает некто Мёбиус, современник Гёте. Позднее эту догадку разовьёт Фрейд.

Одной из последних связных фраз, произнесённых Гете на смертном одре была следующая: «Посмотрите, какая прелестная женская головка в чёрных локонах на чёрном фоне». Через несколько вздохов Великий старец скончался. Вероятнее всего, он увидел перед последним вздохом Троянскую Елену, Грэтхен, ведь по традиции – German blond. А может быть, ему предстала такою смерть? Ведь она тоже дама.

В значительной степени «Фауст» – это метафизическая автобиография Гёте. Правда, плюс ещё многие неосуществившиеся желания и стремления. В последних сценах второй части Фауст возглавляет огромные работы по отвоёвыванию у океана болотистой затопляемой низменности. Министру копей и путей сообщения Веймарского правительства было не сложно писать о больших работах. Кто, как не сам Гёте в Германии его времени, заслуживал звания Сверхчеловека! Это общепризнанно великий человек, авторитет своего времени, «олимпиец». Он, выпутавшись из своих страстей, после путешествия в Италию, приближаясь к сорока годам, обрёл олимпийское спокойствие, невозмутимую детскую радость жизни. Одновременно с мудрым пониманием её ограничений приобрёл взгляд на человечество сверху, присущий только очень Великим людям. Обрёл высшую ментальность смертного Бога, Сверхчеловека. Само это слово, кстати, впервые употребляется в его современном смысле именно в «Фаусте» в 1-й сцене.

Дух Земли, после того как Фауст в страхе отпрянул от него, закричав: «Уйди, твой вид невыносим!» – отвечает Фаусту так

 
Дух:
Не ты ли сам желал с тоской упорной
Увидеть лик, услышать голос мой?
Склонился я на зов отважный твой —
И вот я здесь! Но что за страх позорный,
Сверхчеловек, тобою овладел?
. . . .
 

Фридрих Ницше лишь через полстолетия напишет «Так говорил Заратустра».

В начале XXI века я бродил по старым красным (!) полам, в них щели, и вата из щелей, рабочего дома в Сырах на Нижней Сыромятнической улице, построенного для социалистических пролетариев завода «Манометр» в 1924-м далёком году, и с наслаждением думал, думал, думал об Иоганне-Вольфганге Гёте. И о себе. Я – связанный лилипутами, бумажными офицеришками; Гёте – гигант, напрягающийся, чтобы разорвать путы. Так видел я себя.