Текст книги "Американские каникулы"

Автор книги: Эдуард Лимонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Удовлетворенно выслушав зал, он опять захватил микрофон и, рванув его на себя, закричал:

– Так выпьем же, товарищи, за здоровье нашего дорогого Изи Соломицера! Выпьем на «три», товарищи! Раз… два… три!

Интеллектуалы творческого труда за нашим столом, все дружно, торопясь, разлили водку и успели выпить к «три» Борисовича.

– Как чешет Борисович, можно подумать, профессиональный конферансье, а не поэт, – сказал редактор местной газеты. – Он у меня страничкой юмора заведует.

– Так как приветствий и поздравлений поступило великое множество, то мы решили, товарищи, распределить их поровну и зачитать в течение обеда, иначе все вы останетесь голодными, – сказал ведущий. – А сейчас музыкальная пауза…

К пьяно уселся тощий молодой человек в черных брюках и белой рубашке, толстый оркестрант номер два вытащил из-под пьяно контрабас, ведущий взял в руки саксофон, и бригада стала извлекать из инструментов вальс «Амурские волны». Впрочем, я не уверен, может быть, это были «Дунайские волны», я всегда путаю их.

Кончено, в таком достойном доме на столах стояли красная и черная икра, и салат «Одесский», и котлеты по-киевски, и цыплята табака, о, я мог бы посвятить полсотни страниц кулинарии этого празднества, но ограничусь одним заявлением. А именно, базируясь на моем личном опыте многолетней жизни на юге СССР – на Украине, скажу, что ничто не отличало стол лос-анджелесского констракшэн-босса[41]41
  Construction-boss – строительный босс (англ.).


[Закрыть] Изи Соломицера от стола начальника стройтреста Молдавской Республики Изи Соломицера.

– Как живет! – восклицает редактор израильского журнала, выкладывая на свою тарелку черную икру из фарфорового бочонка. – Как живет человек!

– В этом году он еще скромно разошелся. Пятидесятилетие свое в прошлом году он пушечными выстрелами отмечал. На террасе установили пушку и шпарили, разумеется холостыми, в ночь. Полиция приезжала. Тоже отметили… Полиция приглашена была… – Редактор лос-анджелесской газеты явно похвалялся, гордясь своим широким соотечественником перед посланцем бедной страны Израиль.

– Завтра Изя устраивает юбилей для американцев. Сегодня для своих. Не хочет смешивать, – сказал мне кино-Козловский.

Он был единственный за столом, кто время от времени обращался ко мне. Все другие меня не замечали. Я думаю, что они, как и Виктор, считали меня писателем-порнографом, но в отличие от Виктора вовсе не радовались этому. В еврейском обществе чрезвычайно развито моральное, семейное начало, и, не отказываясь от бизнеса разложения чужих нравов (в том числе и порнобизнеса), они семейственны и реакционно-патриархальны в своей среде. У меня было такое впечатление, что творческие работники даже сдвинулись от меня, расположились гуще в их части стола. Рядом со мной же было просторно.

Местный «Плейбой-клаб» по «просьбе» четы Вольшонков (как объявил ведущий) прислал дяде Изе Плейбой-Банни[42]42
  Т. е. девушку в костюме кролика, традиционный символ журнала «Плейбой».


[Закрыть] – с поздравлением. Одетая в купальник с хвостом и ушами, Банни преподнесла дяде Изе вечную, бессрочную подписку на журнал «Плейбой», и дядя Изя протанцевал с Банни, солидно и прилично поворачиваясь, несколько туров вальса. Теперь это уже был, безошибочно, вальс «Под небом Парижа». Присев ненадолго за стол дяди Изи, Банни вскоре ушла, сославшись на то, что она на работе.

Две сотни гостей жевали пахучие южные блюда и пахли сами. Пот омывал тела, разогретые водкой и пищей. Пахли крепкие средиземноморские салаты, соединяясь с запахом духов, дезодорантов и алкоголя. Осмелев, гости заговорили громче, стали перекрикиваться между столами.

– Прошу тишину, товарищи, – сказал ведущий, появившись у микрофона. – Слово предоставляется новорожденному.

Дядя Изя, о, в эти минуты он был похож на Аристотеля Онассиса в фильме «Последний тайкун»[43]43
  «Последний магнат».


[Закрыть], дядя Изя сделал шаг на эстраду, качнул к себе микрофон и сказал, вытирая платком шею:

– Тут немало было сказано хороших слов обо мне, спасибо, товарищи, большое. Теперь я хочу произнести тост за вас, мои дорогие приглашенные!

Микрофон усилил в несколько раз и без того заметный южно-простонародный акцент бывшего начальника стройтреста Молдавской Республики и «дорогыэ прррыгглашенныэ» прозвучало железом о железо, грубо и с грохотом. Простой человек из народа, добившийся денег и успеха, обращается к своему клану, к друзьям в своем доме, на своем юбилее. Он мог бы без труда научиться говорить менее грубо, но, по всей вероятности, не хотел. Он хотел, как Аристотель Онассис, плясать «Сиртаки» или что там, «Фрейлейкс» на голливудском закате в маленьком голливудском порту, среди голливудских греков, в его случае – евреев. Мы и находились совсем рядом с Голливудом, кстати говоря.

Мы, гости, выпили за нас. Приветствуя дядю Изю. С рюмкой в руке Изя сошел с эстрады. Ведущий объявил нечто вроде антракта.

– Кто хочет, может выйти подышать, пока «услуга», – сказал он, – освободит немножечко столы. Кто не хочет, может кушать дальше.

Так как мои соседи – творческие интеллигенты – не сдвинулись с места и продолжали «кушать дальше», я, не желая быть белой вороной, остался тоже сидеть за столом.

На плечо мое легла тяжелая рука.

– Ну, как ты себя чувствуешь, Эдик? Мои интеллигенты тебя не обижают? – Дядя Изя изволил самолично остановиться за моим стулом.

Я встал. Мама успела научить меня вежливости. А если бы и не успела, когда такой вот тип стоит за вами, в рубашке поло, рука с перстнями на вашем плече, вы вскочите сами, хотя никто вас этому не учил.

– Я одну книжку твою прочел, – сказал он. – Об одиночестве ты хорошо написал… Чего смотришь так? Не веришь? Я всегда книжки любил читать и в Союзе читал.

Я подумал, что очень может быть. Ведь для того чтобы читать книжки, нужно всего лишь знать тридцать три буквы алфавита. И вообще, зачем ему врать, он что, от меня зависит? Нет. Никак. Однако его отношение к писателю – анахроническое, советское. И всегда будет таким, ибо он вырос в обществе, где писатель стоит на шкале ценностей куда выше начальника стройтреста. В Лос-Анджелесе – куда ниже.

– Спасибо, – пробормотал я, – мне очень приятно. Тем более от такого неожиданного читателя, как вы.

Он улыбнулся всем большим лицом.

– А ты что думал, констракшэн-босс только с бетоном умеет да с железом… Мы и к благородному материалу иной раз обращаемся… Давай выпьем за тебя. Ты что пьешь?

На нас, заметил я, смотрел весь зал. На него, разумеется. Лица творческих интеллигентов за нашим столом подобрели. Очень.

– Все пью.

– А я коньяк. У меня, понимаешь, давление, так я коньяк пью.

Незамедлительно, безо всякого со стороны дяди Изи требования, усатый уже разливал в наши рюмки из граненого, с широкими плоскостями графина пахучую жидкость.

– Давай за твои литературные успехи!

Мы стоя выпили. Часть гостей зааплодировала. Он похлопал меня по плечу:

– Гуляй, веселись… Если чего надо, не стесняйся. Только шепни, всегда помогу. – И Аристотелем Онассисом, сунув руку в карман, в другой – недопитая рюмка, отошел, чтобы поцеловать только что явившуюся пышную блондинку в желтом платье.

– Ну, теперь ты – персона грата, – объявил, возникнув, Виктор. Физиономия его сияла. – Обрати внимание, что все жополизы на тебя теперь по-другому смотрят. На тебе печать только что поставили: «Одобрен дядей Изей». А это кое-что в нашем городе. Опять советую тебе застрять у нас здесь. Подумай. Множество благ поимеешь.

Мы спустились на террасу.

Над бассейном горели праздничные гирлянды иллюминаций. В надувную шлюпку пытались попасть, прыгая с края бассейна, одетые и неодетые, но в купальных костюмах, мужчины и женщины. Из баров и в бары курсировали потоки гостей, несмотря на постоянное присутствие на террасе достаточного количества официантов с подносами, полными алкоголя. Визг, смех, сигаретный дым, вопли падающих в бассейн, брызги…

Я стоял за пальмой, спиной к зарешеченной до уровня моих лопаток бездне, в руке бокал. Я боролся с собственным алкоголизмом. Я дал себе слово растянуть мое виски с водой хотя бы на полчаса. Я поглядывал на часы. Борясь с алкоголизмом, я наблюдал, как в нескольких шагах от меня в шезлонге Виктор тискает белые груди пьяной чужой жены. Безнаказанно, ибо пьяный муж остался спать в баре.

– Здорово, Лимонов!

Неизвестный мне очень молодой человек появился передо мной. В розовой тишотке с зелеными рукавами, с надписью «Соц-Арт» на груди. В тугих, обливающих тощий зад и ноги, полосатых штанах до колен.

– Здорово, – ответил я вовсе не знакомому молодому человеку.

– Ты меня не узнал, конечно, – понял юноша. – Я был у тебя в Москве с отцом. Я, правда, тогда был совсем маленький. Я Дима Козловский. Скучно тебе со всей этой мешпухой, да, Лимонов?

– Изучаю нравы. Не скучно. А ты-таки очень вырос, Дима Козловский. Кем же ты стал, что ты делаешь в жизни?

– Я скульптором стал… То есть «артист» по-американски. Я еще в Нью-Йорке начал. Отец меня к Эрнсту Неизвестному отдал в ученики. Ну я у него прокантовался два года, знаешь, все эти профессиональные штуки учился делать – гипс мешал, за водкой скульптору бегал…

– Постигал основы мастерства, так сказать…

– Угу, основы… Потом отец здесь, в Лос-Анджелесе устроился, и я в конце концов тоже сюда привалил. Я теперь сам работаю. Знаешь, в стиле «Соц-Арта» – советский социалистический реализм, портреты вождей и все такое прочее… сейчас очень модно в Америке. Вот на Гугенхайм в этом году подал, может, дадут… – он засмеялся, – как жиду.

– Гугенхайм еще японцам охотно дают, – сказал я. – Почему-то их любят в Гугенхайме.

– Ну и как ты все это находишь, Лимонов? – Юный скульптор повернулся в бассейну. – Этнография, да?.. Гляди, папан сигает!

Отец его, Миша Козловский, с воплем бросился в бассейн, но, пролетев мимо шлюпки, шлепнулся задом о воду.

– Да, – сказал я, – этнография. Нечто похожее на фильм «Крестный отец».

– У папана хоть фигура, как у мальчика, – заметил сын Дима, – вообще-то вокруг одни слоны. Как человеку за сорок переваливает, так он превращается в слона. Почему так, а, Лимонов?

– Я думаю, в этом возрасте простой мужик полностью устает от жизни и начинает готовиться к смерти. Психологически опускается, что ли… Ну вот, а деформация духа связана с деформацией тела…

– Я живу отдельно от родителей, в хипповом районе, на Венис-бич. Ты, конечно, бывал уже на Венис-бич? Да, Лимонов?

Он резонно считал меня передовым типом, впереди своего племени и поколения. Да, я впервые побывал на Венис-бич еще хуй знает когда. Еще в 1976 году. Но ко времени нашей беседы у бассейна я уже остыл от восторгов, уже не находил на Венис-бич ни фига интересного… Захолустный район вдоль пляжа захолустного провинциального города Лос-Анджелеса, и только. Я не хотел его разочаровывать, в любом случае мой скептицизм был ему недоступен по причине возраста. Я сказал только:

– О, на Венис-бич!

– Если мне дадут Гугенхайма, я приеду в Париж, – сказал он. – Хорошо в Париже, Лимонов?

– А хуй его знает, Дима… Я уже не знаю, привык. Может, и хорошо. Наверное, хорошо. Приехать в Париж в первый раз – здорово, в этом я уверен.

– Ты мне не даешь свой адрес в Париже, а, Лимонов?

Я написал ему адрес, а он нацарапал мне в записную книжку свой. Начал он с огромной буквы Д.

– Пиши мельче, – сказал я, – ты у меня не один.

Возможно, он обиделся на это «не один», потому как, написав адрес, сразу отошел. Виктор, возможно, поняв, что чужая жена слишком пьяна и дальше шезлонга на террасе переместить ее тело ему не удастся, отдал белые груди в другие руки и приблизился ко мне.

– Ну что, – сказал он, – скучаешь? Бабу отказываешься взять? Хочешь, я тебя сейчас отвезу?

– Тэйк юр тайм[44]44
  Take your time – не торопись (англ.).


[Закрыть], Витторио, я наблюдаю жизнь, успокойся…

– Я ничего, спокоен, но ты какой-то неактивный сегодня.

– Ты тоже не очень активен, – кивнул я в сторону шезлонга, где в тени возился с пьяной дамой сменивший Виктора самец. – Тело оставил. На тебя это непохоже. Я был уверен, что ты никогда не выпускаешь добычу из когтей.

– Здесь это невозможно, – пояснил он, как мне показалось, неохотно. – Здесь все свои. До пули в лоб можно дозажиматься. Это тебе не молодежная вечеринка, но юбилей хозяина, шефа клана. Порядок должен быть, хотя бы на поверхности.

– А он? – показал я на копошащуюся в шезлонге уже самым непристойным образом пару.

– Муж. Оклемался. Пришел к жене. И я, как честный еврей, встал и ушел. Понял?

Я не понял его логики. Я только понял, что он чем-то раздражен. Может быть, собой, тем, что не удержался и потянуло его к обильным пьяным телесам чужой жены.

Миша Козловский в сотый, может быть, раз прыгнул с края бассейна, попал-таки задом в резиновую шлюпку, и она не перевернулась. Веселая толпа горячо зааплодировала умельцу. Тотчас же образовалась очередь желающих проделать то же самое, побить только что установленное спортивное достижение. Перекрывая музыкальный шум из банкетного зала вначале мычанием, но поколебавшись, яснее, четче обозначились слова «Трех танкистов». Я ожидал здесь услышать любую песню, но только не эту.

 
Три танкиста, Хаим – пулеметчик,
Экипаж машины боевой!..
 

– пропел Виктор и захохотал.

– Адаптировали песню, спиздили у вас, русских. Ты знаешь, что под нее евреи против арабов во все войны воевали. Начиная с сорок восьмого года?

Я знал, что они переделывали многие русские песни, но не знал, что переделали и эту. Уж эта мне почему-то казалась совсем и только русской. Представить эту мелодию над иудейскими холмами я никак не мог. Да и здесь, над Лос-Анджелесом, «экипаж машины боевой» звучал горячечным бредом.

– Израиль – гомункулус, созданный двумя сумасшедшими учеными – дядей Сэмом и дядей Джо, – Виктор взял у меня из рук бокал, позволишь? – Допил виски. – Израиль – монстр Франкенстайн, сшитый из частей давно умерших народов…

– Стихи? Твои?

– Статья, – Виктор вздохнул. – Моя. Создано в свободное от «рип офф»[45]45
  Rip off – обдирания (ограбления), раздевания (англ.).


[Закрыть] клиентов время. По моему глубокому убеждению евреи не созданы жить монолитной группой на национальной территории. Они загнивают и вырождаются. Евреи задуманы творцом как рассеянное среди чужих племен, и только в этих условиях рассеяния они блестящи и эффективны. – Он взглянул на часы: – Поедем, может быть, если ты не возражаешь?

Я не имел сложившегося мнения на этот счет. Однако боязнь напиться вдали от дома (без автомобиля, вариант пешеходного возвращения к кровати в таком антигороде, как Лос-Анджелес, отпадал) склонила меня к принятию его предложения.

– Поедем, – согласился я.

И мы начали продвигаться сквозь толпу к лифту. Нас немилосердно толкали горячие распухшие тела гостей дяди Изи. Я подумал: «Интересно, рассчитал ли Изя свою террасу на две сотни гостей и не забыл ли прибавить по пять или десять паундов на каждого – вес поглощенной гостями пищи?»

Уже у самого лифта меня схватил за рукав редактор израильского журнала:

– Не хотите ли что-нибудь дать для нашего органа?

Чубчик его был мокрым, усы лоснились, пиджак был расстегнут. Галстук исчез. Рубашка была мокрой на груди, очевидно, он находился совсем близко к бассейну.

– Вы ведь знаете мой стиль, – вежливо сказал я, не придавая никакого значения его предложению. Неожиданное дружелюбие полупьяного редактора. Завтра он забудет о своем предложении. – В любом случае, вы не сможете меня напечатать. Ваши читатели-ханжи засыплют вас жалобами.

– В моем журнале я хозяин, – обиделся редактор и стал застегивать рубашку на все имеющиеся пуговицы.

– Я буду ждать тебя в машине, – Виктор, зевнув, вошел в лифт.

Вместе с ним вошли усатый «телохранитель» дяди Изи, как я его мысленно называл, и слон в ермолке, приколотой к волосам. Каждая рука слона, выходящая на свет божий из полурукава белой рубашки, была толще моей ляжки.

– Я предпочел бы ваши стихи, – сказал редактор, закончив застегивать пуговицы. И стал их расстегивать.

– Вот видите, вы не хотите рисковать. Стихов я не пишу уже много лет. Могу выслать вам пару рассказов.

– Только, пожалуйста, без мата, – он вытер капли пота или воды бассейна со лба. – Без мата я напечатаю.

Наверху в холле сидели, тихо беседуя, усатый, слон в ермолке и еще двое в ермолках, но не слоны.

– Доброй ночи! – сказал я и прибавил по-английски: – Гуд лак ту ю[46]46
  Good luck to You – удачи вам (англ.).


[Закрыть].

– И вам того же, – ответил усатый один за всех. Очень вежливо и стерильно. Бесчувственно.

«А почему, собственно, он должен проявлять ко мне чувства? – подумал я. – Судя по всему, он как бы глава секьюрити у дяди Изи. У него хватает забот. У него на руках больше двух сотен хорошо разогретых алкоголем гостей. – Я вспомнил, что не простился ни с дядей Изей, ни с дамой Розой, ни с дочерью Ритой. – Вернуться? Нет, – решил я, – при таком количестве гостей церемония прощания необязательна. Не может же Изя прощаться с каждым. Да и где он, в последние полчаса я не видел его среди гостей. Может быть, он ушел отдохнуть в дальние комнаты своего мавзолея-дворца-бани?»

Снаружи, на окрашенной отсветами иллюминации дороге, подрагивал мотором «крайслер» Виктора. Он открыл дверцу:

– Садись.

Я сел, и он тотчас сдвинул «крайслер». На одном из поворотов дороги свет яркого прожектора залил внутренности автомобиля, и я увидел, что рубашка Виктора на груди разорвана, а щеку пересекают темные царапины.

– Что у тебя с рубашкой? И со щекой?

– Побили, стервы, – он улыбнулся, и я увидел, что губы у него разбиты.

– Когда?

– Пока ты с тараканом-редактором объяснялся.

– Но за что?

– Знаешь пословицу: «Было бы за что, убили бы». Для острастки. По приказу Пахана. Чтоб не лапал жен честных евреев, даже если они пьяные, как свиньи.

Всю остальную часть дороги он молчал. Когда он остановил «крайслер» у многоквартирного дома, в одной из ячеек-сот ждала меня кровать, я вылез и протянул ему руку на прощание. Я заметил, что губы его распухли.

– Бывай, – сказал он. – Понял все про жизнь жидовского коллектива?

– Понял… Сурово они тебя…

– Воспитывают, – он прибавил: – Стервы! – И выжав газ, сорвался с места.

Пробираясь по коридору многоквартирного дома, я и понял вдруг, как они становятся Лемке-бухгалтерами и Мейерами Ланскими. Или Менахемами Бегинами.

Веселый и могучий Русский секс

Телефон продолжал упрямо неистовствовать, посему я отлепился от Наташи и взял трубку:

– Йес!

– Ай эм сорри, могу я спик ту мыстэр Лимоноф?

По деревянному акценту корреспондента я тотчас определил, что это экс-соотечественник.

– Лимонов вас слушает. Можете дальше по-русски.

– Извините, что я вас беспокою, но я хотел бы с вами поговорить. Меня зовут Валерий.

– Валяйте, Валерий, я весь внимание.

– Я хотел бы побеседовать с глазу на глаз. Не могли бы вы прийти на угол Детройт-стрит и Вэлшир-бульвара через четверть часа?

– А чего вы, собственно, от меня хотите? Можете сказать мне в двух словах?

– Я предпочитаю объясниться не по телефону.

– Слушайте, – сказал я, – вы сняли меня с дамы, между прочим, и хотите, чтобы я, оставив даму, явился на какой-то ебаный угол. Причем на улице дождь. Могу я хотя бы знать, в чем дело? Что за секретность, вы что, шпион?

– Я очень извиняюсь, – наглец даже вздохнул в трубку, доказывая, до какой степени он сожалеет. – Дело касается вашего творчества. Я вас долго не задержу. Двадцать минут максимум. Угол Детройт-стрит и Вэлшир от вас в полублоке. Я буду сидеть в большом красном автомобиле. В руке у меня будет местная русская газета.

– Газеты не нужно, – сказал я. – Достаточно красного автомобиля. Вы-то сами как выглядите?

– Загорелый и лысый. В шортах и темных очках. Так мне вас ждать?

Я задумался на мгновение.

– ОК. Ждите. Буду. – И я положил трубку.

– Таинственный незнакомец вызывает меня на свидание. Некто Валерий. Будет ждать на углу Детройт-стрит и Вэлшир, сидя в красном автомобиле. Надеюсь, шпион.

– Ты его знаешь? – спросила Наташка, приподнявшись на локте и вытаскивая из пачки сигаретину.

– Понятия не имею, кто он такой… Заявил, что дело касается моего творчества.

– Не ходи, – сказала Наташка. – Убьют еще на хуй. Ты не представляешь, какие они тут дикие в Лос-Анджелесе!

– Кому я на хуй нужен, Наташа…

– Ты сам говорил, что у тебя есть враги.

– Есть. Но не в Лос-Анджелесе…

– У меня уже убили одного бой-френда, – сказала она задумчиво. – Звонил из уличного телефона-автомата. Застрелили… Так у него даже врагов не было. Трубочка так и осталась висеть, качаясь…

– Это Макарона, что ли? Разве он был твоим бой-френдом?

Я вспомнил фотографию красивого юноши, жгучего брюнета. Личные врагов, может, у него и не было, но он был кокаин-дилером. И крупным.

– Ебалась несколько недель, – сказала она излишне развязно. Всегда, смущаясь, она становилась излишне развязной. – Ты все-таки идешь? – И она натянула до подбородка красное одеяло.

Лицо моей подружки приняло снисходительно-грустное выражение, каким женщины обычно дают знать, что умывают руки перед очевидной глупостью мужчин. Уже неделю мы с переменным успехом занимались любовью в холостяцкой квартире редактора местной русской газеты. Я прилетел в Калифорнию читать лекции и встретил ее. Мы уже успели привыкнуть друг к другу.

Я отворял дверь, когда, как последний довод, она бросила мне с матраса на полу:

– И откуда он узнал не только телефон, но и адрес? Ты спросил его, кто дал ему адрес?

– Нет. Успокойся. Я скоро вернусь.

Ленивый лос-анджелесский дождь резко пузырил лужи. Тротуар был совершенно пустой, зато множество железных ящиков утюжило проезжую часть улицы. На означенном углу у обнесенного забором из проволочной сетки пустыря, используемого как паркинг, боком накатив на тротуар, громоздкий, низко сидел на всех четырех красный автомобиль. Он был обращен ко мне задом, и из водительского окна торчал в сторону короткий корешок локтя водителя. Когда я поравнялся с авто, водитель вышел из чудовища. Выше меня на голову. Могучие голые колени блестели на волосатых ногах.

– Валерий, – представился он и не назвал фамилии. – Садитесь, – он указал на место рядом с водительским.

Я обошел авто с капота и дернул за дверцу. Заперто.

– Извините, – он опустился на водительское место и, дотянувшись до кнопки замка, отпер мне дверь.

Его автомобиль был широк. Я сел. Он открыл пачку «Собрания» и предложил мне.

– Спасибо. Не курю. Бросил.

– Я должен вам представиться прежде всего, – начал он, выпустив клуб дыма в окно и ладонью воспитанно отмахнув от меня остатки дыма. – По профессии я кинематографист. Работал в Киеве на киностудии имени Довженко. До режиссера я так никогда и не поднялся, но был и главным ассистентом, и оператором, и последние годы работал директором картины. Вы знаете, что это за должность – директор картины?

– Не совсем себе представляю, – сказал я. – От кинобизнеса я всегда был далек.

Мои романтические ожидания не оправдались. Я ожидал, что меня станет вербовать советский шпион. Я был разочарован.

– Директор картины приблизительно соответствует экзекьютив продюсеру здесь, в Штатах. Я был ответственен за фильм. За финансовую часть, за организацию съемок на местах, за все, вплоть до здоровья съемочной группы, вплоть до полицейской обязанности следить за тем, чтобы главный герой не напился мертвецки накануне съемки центральных сцен… У меня всегда было желание сделать фильм самому, но, знаете, не советский – сентиментальный и казенный, – но настоящий фильм. Чтобы в нем все было: и страсти, и секс. И не пуританский советский секс, но настоящий, здоровый…

Так как он оказался не шпионом, я решил максимально сократить встречу с обыкновенным представителем рода человеческого, избравшим почему-то ему по должности не положенный метод работы с людьми. Так же, как Оскара Уайльда, обыкновенные люди меня не интересовали.

– Простите, я не совсем понимаю, чем я могу быть вам полезен… – И я нагло посмотрел на часы. Если ты проявишь слабость, они сядут тебе на голову, обыкновенные представители.

– Сейчас вы все поймете. – Он порылся в отделении для карт, перчаток и револьверов и извлек оттуда мой первый роман по-русски. Второе издание. Красное сердце все еще пылало в горле, но книга была похожа на йеллоупейджес[47]47
  Yellow pages – «Желтые страницы», нью-йоркская телефонная книга (англ.).


[Закрыть] в телефоне-автомате на нью-йоркском Гранд Сентрал вокзале. – Когда я прочел ваш роман… – он проделал ртом хватающие воздух движения.

«Еще один поклонник, – подумал я, – придется быть вежливым и внимательным. Нельзя обижать людей зазря».

– Когда я прочел ваш роман, я был потрясен. В вашем романе было все, что я хотел бы видеть в моем фильме: секс, страсти, насилие, враждебная и чужая среда, страшный мир…

– Писателю всегда приятно встретить понимающего его читателя. Я очень тронут. Для этого мы, писатели, и работаем.

Я хотел выдать ему порцию обычной грубой лести и демагогии, чтобы быстрее отвязаться от него и вернуться к телу Наташи и попытаться совместно с ней достичь того, чего нам не удавалось достичь до звонка этого типа, а именно – совместного оргазма.

Он имел наглость взмахнуть рукой таким образом, что выглядело это как жест пренебрежительного отмахивания от меня.

– Я уверен, что вы сами не понимаете кинематографичности вашего романа. Такое случается очень редко, чтобы все элементы крепко укладывались в конструкцию!

– Почему же я не понимаю! – возмутился я. Нужно было дать этому типу из провинциального Киева по голове. – Очень даже понимаю. Между прочим, одним из первых книгой заинтересовался, прочитав ее по-французски, сам Шлондорф. Из проекта, правда, потом ничего не вышло по вине его продюсеров, однако я встречался с ним в Нью-Йорке и выслушал от него массу комплиментов моему роману…

– Шлон… кто? – переспросил он.

«Боже, этот тип даже не знает, кто такой Шлондорф, и туда же, берется рассуждать о кинематографичности романов».

– Волкер Шлондорф – немецкий режиссер, поставивший, в частности, «Ле Тамбур…»

Я вдруг вспомнил, что я в Америке и что они тут ни хуя, кроме собственных голливудских хамов, не знают. Однако «Ле Тамбур» наделал в свое время шуму и в Нью-Йорке.

– «Тин драм», – воскликнул я, вспомнив, что под таким титулом фильм шел в Соединенных Штатах. – Вы видели «Тин драм»?

– А-ааа! – протянул он. – Это… Очень интеллигентский, говорят, фильм. На нашего Андрея Тарковского похоже. Я не видел, но мне рассказывали… И что же, по вам фильм сделали?

– Нет, – сказал я. – По мне нет. Увы. Есть французский режиссер, желающий купить права, но он до сих пор не нашел продюсера, – я пожал плечами. – Я решил больше в это дело не входить. Сделают, не сделают, я – писатель, мое дело писать и публиковать книги, а не ловить кинорежиссеров и переживать по поводу еще одной неосуществившейся киномечты…

Его физиономия сияла.

– Это я сделаю ваш фильм в конце концов!

– Пожалуйста, делайте, – сказал я. – Я буду счастлив. У вас есть деньги купить права?

Мимо прошел подросток-мексиканец под зонтиком. На плече он нес оглушительно хрипящий транзистор. Джинсы. Тишот без рукавов. Тощие, но мускулистые плечи. Я был уверен, что у подростка больше денег, чем у моего собеседника. Однако я привык к маньякам, и они меня не возмущают.

– Сегодня у меня нет таких денег, – сказал он гордо. – Но будут!

– Вот когда будут…

Я слегка сдвинулся к дверце автомобиля. Я хотел добавить любимую поговорку моей последней экс-жены: «Нету денег – привяжите к жопе веник», но решил, что он очень обидится. Он глядел на меня так, что было ясно: Валерий из Киева доволен, его худшие представления обо мне оправдались.

– Эй, – сказал я. – Во Франции совсем не те цены, что у вас здесь. Ничего страшного. Тысяч за триста франков мое издательство продаст вам киноправа. Спасибо за внимание, я пошел. Меня ждет женщина. В постели.

– Подождет, – сказал он нагло.

«Ни хуя себе, – подумал я, – не хватает еще, чтобы он вынул пушку и по всем лучшим стандартам бывших советских – новоамериканских мафиози приставил мне дуло к виску».

– Наташа умная женщина, – добавил он, обнаруживая удивительное всезнайство. – Сумасшедшая, конечно… Она подождет. Я, собственно, не о вашем романе хотел с вами поговорить. Я уверен, что фильм по вашей книге я сделаю. Я всегда добивался того, чего хотел. На сегодня же я могу предложить вам работу. Дело в том, что я хочу сделать первый русский порнофильм… Я уже собрал нужные деньги.

– А вот это уже ближе к делу, – обрадовался я.

Хулиганские затеи меня всегда вдохновляли, и за несколько лет до этого, в Нью-Йорке, я серьезно подумывал о том, как бы сняться в порнофильме, оставить благодарному потомству писательский член крупным планом.

– Готов предложить свое тело. Правда, я еще никогда не снимался в порнофильмах. И должен предупредить вас, что я очень сенсатив. У меня могут возникнуть проблемы с эрекцией. Но если вы купите мне немного марихуаны или гашиша, я уверен, я смогу работать перед камерой так же, как и без камеры.

– Я хочу, чтобы вы написали сценарий.

Он отказывался от моего тела. Он брал на работу мой мозг. Это меня обидело.

– Сценарий? Это сложнее. Я никогда не писал сценариев для порнофильмов и никаких других сценариев не писал.

– А для театра писали?

– Нет. Я терпеть не могу театр и его чтецов-декламаторов, громко скандирующих фразы, которые нормальный человек себе самому и прошептать боится. Театр – это очень шумно. Я люблю тишину.

– Не страшно, – не смутился он. – Я уверен, что вы сможете. У вас в «Эдичке» все сделано наилучшим образом. Беретесь?

– Не знаю, – сказал я. – Скорее всего, нет. Вы, разумеется, хотите, чтобы я сделал всю работу даром?

– Ну нет, зачем же. Мы вам заплатим. Но потом, когда фильм себя окупит. Сейчас я не могу вам заплатить, у меня денег как раз в обрез. Вы должны меня понять. Я четыре года работал на такси. Жена моя работала санитаркой в госпитале Святой Терезы, чтобы скопить деньги на мой фильм. Мы питались картошкой, во всем себе отказывали. У жены даже приличного пальто нет…

– Зачем женщине пальто в Лос-Анджелесе?

– О, вы не знаете этот город. В феврале бывает порой довольно прохладно.

– Слушайте, – сказал я, – по-человечески я вас понимаю и вам сочувствую, но на вашу затею, пардон, я не подписываюсь. Поймите меня правильно, поставьте себя на мое место. Я вас совсем не знаю, вы свалились мне на голову и хотите, чтобы я бесплатно работал на вас. Да еще делал работу, к каковой я не приучен, к каковой у меня нет профессиональных навыков и, как я вам уже сказал, желания…

– Мы должны помогать друг другу. Мы же все оттуда, у нас одна судьба.

– Слушайте, – сказал я, – не для того я избавился от воли советского коллектива, чтобы ходить в коллективе здесь. Положить мне на всех эмигрантов Лос-Анджелеса, Брайтон-бич и Израиля, и всего мира. Плюс, если вы помните мою книгу, так я и не еврей даже. И вообще, Валерий, на фиг я вам нужен? Здесь, в Л.А. порнобизнес развит ой как, и вы можете за пять тысяч целковых иметь профессионального сценариста, который вам такое напишет! Моря спермы и тонны плоти…

– Я хочу русского, – сказал он упрямо. Как ребенок в детском саду. Здоровый дядя в трусах, лысый, члено-волосатый, как медведь, сидел со мной рядом и хотел русского.