Текст книги "Пророки Возрождения"

Автор книги: Эдуард Шюре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Послушаем же с религиозным смирением таинственную и трагическую историю, рассказанную этим портретом.

* * *

Можно легко себе представить, что ощутил Леонардо при первой встрече с Моной Лизой. Без сомнения, то было сильное удивление, сопровождаемое глубоким восхищением и внезапным потрясением всего его существа. Он изучил немало женских типов, он знал и писал самых утонченных женщин своей эпохи, тех, кого современные поэты называли героинями века, подобно гордой и умной Беатриче д’Эсте и ее сестре Изабелле, герцогине Феррарской, образцу изящества, ума и совершенных добродетелей. Он встречал великолепных куртизанок, изысканно развращенных, он видел простодушных и нежных дев, достойных служить моделями для его мадонн. Но никогда не встречал он женщины, способной одним своим присутствием вызвать столь сильное волнение. По правде говоря, эта женщина, казалось, заключала в себе всех других. Весь пол целиком, со всей гаммой тончайших оттенков, темных и светлых, воплотился в ней в таком совершенстве, что крайности сливались в высшую гармонию. Ее взгляд, смущенный и в то же время светящийся, проникает сквозь тонкие ресницы от ее удивительных глаз. Тончайшая ирония смешивается в ней с сильной страстью. Высшая мудрость читается на ее прекрасном челе, в висках бьется горячая мысль. Но не змей ли искуситель нарисовал контур этих изогнутых губ? Не скрывается ли его укус под прелестью несравненной улыбки? Совершенный овал лица указывает на силу и утонченность, мощь и красоту личности, замкнутой в самой себе, точно в крепости. Эта женщина, сознающая свою силу, должна была владеть опасной наукой Добра и Зла. В ней Леонардо с удивлением постиг два полюса Природы и души, которые до сих пор он видел лишь разделенными и противоположными. Чудесное равновесие, невероятный сплав: Мона Лиза содержала в себе и Медузу, и Мадонну! Они смешались здесь, под ее выпуклым лбом, в этой груди, словно в глубине стоячей воды. И Леонардо должен был сказать себе: «Возможно ли это? Разгадаю ли я эту загадку? Я должен ее разгадать. Это под силу моему гению!»

Леонардо да Винчи. Джоконда. 1503–1506　гг.

Париж, Лувр

Со своей стороны, Мона Лиза должна была чувствовать не меньшее удивление, но по-другому. Она знала свет, она изучала свой особый мир, она вызывала страсти, не разделяя их. Мужчины из ее окружения, в том числе и ее муж, казались ей марионетками, которых дергают за ниточки, никоим образом не достойными доверия ее внутреннего «я». Она была подобна озеру, скрывавшемуся меж высоких гор, укрытому от бурь, но думающему о грозовом небе. Она была похожа также на редкий инструмент, на котором неумелые руки безуспешно пытались играть. Она должна была задрожать в присутствии Леонардо, словно арфа, чьи струны одновременно начинают трепетать при первом прикосновении мастера. Но в то же время множество вопросов родились в ней в этой сильной сумятице. Сумеет ли он ее понять, как сумел заставить ее задрожать? Полюбит ли она его, она, которая никогда не любила? А он, великий маг науки и искусства, что он подумает о ней? Сумеет ли извергающаяся Этна догадаться, что Везувий, покрытый пеплом, – это тоже вулкан? К чему приведет это приключение?

С юности у дочери Герардини была одна привычка. Каждый раз, когда сомнение закрадывалось в ее душу относительно примечательного человека или удивительного происшествия, она удалялась в темную каморку, освещенную лишь витражным стеклом, представляющим задумчивого Эрота с опущенным факелом. В тот полдень она некоторое время созерцала меланхолического гения, от которого на нее падал золотой луч с лилового фона. Тогда внутренний голос заговорил в ее сердце, а этот голос был почти всегда верен. На этот раз ее сердце сильно билось, когда она вошла в чулан, а грудь вздымалась, когда голос, более звучный, нежели обычно, произнес: «Многие мужчины теряли разум, поскольку любили тебя, а ты не хотела отвечать на их любовь. Ныне твой черед трепетать! Леонардо не полюбит тебя! Не поверяй ему тайну своей души, если не хочешь расстаться с жизнью». Холодный пот пробежал по затылку Джоконды, но она ощутила внезапный толчок в сердце. Потеряв все смирение, она восстала против сурового порядка и воскликнула: «А все-таки он меня полюбит, я усмирю его Любовью, пусть и ценой моей жизни!»

Да Винчи легко согласился писать портрет знатной неаполитанки. Мона Лиза говорила художнику с веселым видом, что до сих пор ни один художник не смог изобразить ее лицо из-за живости черт и ее нетерпеливости, не позволявшей ей сохранять неподвижность позы. Леонардо скромно ответил, что он приложит все усилия, чтобы завершить этот труд. Он обещал развлекать ее и уверял, что в любом случае честь выполнять столь высокое задание послужит ему достаточным вознаграждением. Вызов знатной дамы и игра художника, под которыми скрывалось двойное пари пылающей души и могущественного духа, равно неутоленное безудержное желание любить и знать.

Художник сумел приспособить к скромным встречам собственную мастерскую, комнату, достойную этого великого произведения любовной магии. Гонфалоньер Содерини предоставил в его распоряжение большую залу в глубине темного дворца, на маленькой улице близ Арно. Неяркий свет проникал туда только сверху и искусно смягчался тканями разных цветов. В багровом луче сверкал на мольберте эпизод битвы при Ангиари. На нем рыцари верхом на вздыбившихся конях, сплетенных воедино, жестоко оспаривали друг у друга знамена победы. Мраморная нимфа, стоящая в нише, наливала стыдливым жестом струйку чистой воды в бассейн, имевший форму раковины. На дубовых сундуках в хрустальных вазах стояли розы и ирисы. Единственный живой гость посетил это прибежище мечты и труда, когда Мона Лиза проскользнула туда и села перед художником. Это была маленькая газель, которая без страха прогуливалась по мягкому ковру. Иногда грациозное животное из африканских оазисов клало свою нежную мордочку на колени королевы дома, и она кормила его белым хлебом и сладостями. На первых сеансах художник приглашал играть для своей модели гитаристов и певцов из Флоренции и неаполитанских танцоров, исполнявших перед ней тарантеллу. Но вскоре Мона Лиза сказала, что не нуждается в этих представлениях и ей достаточно беседы с художником. Позже он сложил к ногам своей внимательной слушательницы все сокровища своего опыта и мысли. Сам того не желая, он с увлечением рассказывал ей о своих бесчисленных невзгодах, о преследованиях соперников, о жестоких унижениях, наносимых художнику правителями, которым он служил, о неблагодарности некоторых его учеников, о тайных муках его души в упорных поисках истины. Он был поражен немедленным пониманием этой женщины, ее невероятной мягкостью, ее чудесным даром предвидения. Она следовала ему, сопровождала его, обгоняла во всех его помыслах с чистосердечной и мудрой смелостью. Своими неожиданными взглядами на людей и вещи, на искусство и жизнь она подарила ему новые мысли и сюжеты. Своими призывными взглядами и мелодичным голосом, своими скромными жестами, как и самим своим вдохновляющим присутствием, эта женщина стала музыкой его мысли.

Однако если он раскрывался перед ней, она для него оставалась закрытой, словно эбеновая шкатулка, на три оборота ключа. Ибо она не сказала ему ничего о своей собственной жизни и заботливо скрывала от него свое прошлое. Несмотря на все его усилия, он не смог туда проникнуть. Через несколько месяцев внимательный наблюдатель, укротитель душ вынужден был признаться, что в этой игре ему не помогает вся его ученость. Он осознал свое окончательное поражение. Недосягаемая в своей сути, Мона Лиза оставалась подобной зеркалу, которое отражает все существа, эоловой арфе, которая дрожит от любого дуновения воздуха. Вечно-женственное дышало в ней, как Мировая Душа дышит в Природе, душа изменчивая и бесконечная. Эта душа, без сомнения, имела свое святилище, но она оставалась недостижимой, словно неприступная крепость. При каждом приступе она возводила новые амбразуры и создавала вокруг себя более глубокие рвы.

Но еще больше тревожило художника то, что, пытаясь проследить многочисленные метаморфозы этой женщины и перенести на полотно самые беглые оттенки ее лица, он почувствовал себя как бы околдованным своей картиной. Она позволяла писать себя и владеть собой, как астральная плоть под мазками кисти. И в то же время он не знал ее души и не владел ею. Она всегда ускользала от него и расцветала, торжествующая, в новых формах, в то время как побежденный художник чувствовал себя с каждым днем все более плененным. Быть может, колдунья впивала душу мага, чтобы заключить ее в его картине? Быть может, он переставал быть верховным владыкой, пока она становилась светящейся Джокондой? Множество раз он трепетал от страха, он, сильный и непобедимый, и хотел остановиться. Но всемогущая красота заставляла его продолжать. Ему казалось, что, когда он достигнет совершенного сходства Моны Лизы на холсте, он разгадает загадку Сфинкса. Подобный покрывалу Пенелопы, портрет, сто раз завершенный и сто раз измененный, бесконечно переделывался. И мучительная и сладкая власть этих двух существ возобновлялась в молчаливом поединке, непримиримом и ожесточенном.

То была упорная борьба, полная тайных страстей и приглушенного страха, борьба, не имевшая других свидетелей, кроме потемневших стен старого флорентийского дворца и пурпурных или медных сумерек над Арно. Она продолжалась, несмотря на долгие перерывы, на частые отлучки Моны Лизы, ее таинственные путешествия и многочисленные заботы, неотложные труды художника. Под мягкой внешностью Леонардо скрывался человек беспокойный и действенный. Что касается Лизы, всегда изменчивой и всегда одной и той же, то она не выказывала ни нетерпения, ни безразличия. Она играла со своей неограниченной властью. Разве она не владела мастером полнее, чем если бы была его любовницей? Разве она не была уверена, что рано или поздно он упадет к ее ногам, воспламененный неведомым богом, и что тогда, слившиеся и преображенные, они обретут новый мир? О радость без границ, в уничтожении и возрождении вдвоем! Она ждала вспышки, но не хотела ее вызывать. Два внешних события подтолкнули ее. Мессер Джокондо, обремененный делами и охваченный внезапным подозрением, вызвал свою жену в свой замок в Маремме угрожающим письмом. С другой стороны, кардинал Амбуазский, которому писал Леонардо, чтобы поступить на службу к французскому королю, попросил Леонардо отправиться вслед за ним в Милан. Назначенный час пробил. Прошлое, этот тиран будущего, вновь овладело женщиной. Труд, этот тиран гения, заковал в цепи своего раба. Прошли необыкновенные дни, и надо было расстаться и покинуть рай недостижимой мечты по зловещим дорогам реальности.Без сомнения, это был трагический час, тот, когда задумчивый мастер и бесстрастная Мона Лиза, охваченная внезапным трепетом, узнали эти две новости. Леонардо как раз завершил портрет и добавил несколько штрихов на трепещущие, едва заметные ресницы, на уголки изогнутых губ, на вуаль на лбу и едва заметную тень, очерчивающую грудь под темной тканью платья. Он смотрел на фантастический пейзаж за Моной Лизой, эти красноватые остроконечные скалы вулканической формы, напоминающие доломиты Фриули, между которыми вьются извилистые ручьи. Судьба, подстерегавшая обоих, казалась им столь же темной, как и этот пейзаж, недавно чаровавший их. Окинув взглядом ее лицо, которое он написал на лиловатом фоне, чтобы выразить этим всю его магию, он был поражен ее тройственностью: мягкость, могущество и тайна. Тогда почти нестерпимая боль охватила его при мысли, что он теряет навсегда этот источник жизни. Он желал хотя бы сказать последнее слово об этой тайне перед прощанием навеки. Тогда, нарушив строгий запрет, который он соблюдал до сих пор, художник воскликнул: «О Мона Лиза, Женщина из женщин, ты, которую я писал и которую не знаю, колдунья, покорившая магов, ты, столь мягкая по виду и столь жестокая в глубине, столь чистая, когда ты размышляешь о небе, и столь тревожная, когда твоя душа содрогается перед бурей, изменчивая и непроницаемая, утонченная и развратная, как случилось, что в глубине твоего сердца царят одновременно и Медуза, и Мадонна? Кто же ты? Я не разгадал твою загадку, но – поскольку мы должны расстаться – открой мне свою тайну».

Тонкая улыбка, обычно блуждавшая на дрожащих устах Лизы, сменилась горькой складкой, когда она ему отвечала: «О великий Леонардо, король художников, господин искусства, всемогущий маг, ты, который изучал землю и небо, металлы и души, Природу и человека, ты, который обо всем догадался и все понял, ты не догадался, нет, ты не понял, что я люблю тебя так же безумно, как ты любишь свою беспощадную науку. Я люблю тебя, ибо я тебя понимаю, тебя и твое желание. Я знаю твою мощь и твою силу, но я знаю также, чего тебе недостает: неумеренного энтузиазма, страстной веры, которая создает новый мир!.. Да, ты прав, я несу в себе и Мадонну, и Медузу. Ты желаешь знать мою тайну? Она в моем девизе: все Добро – в Любви, все Зло – без нее. Нет такой глубины ада, куда я бы не смогла проникнуть, если мне будет не хватать любви такого могущественного человека, как ты. Нет таких небесных высот, куда бы я не смогла подняться с этой любовью. Так не позволяй же мне вновь упасть в бездну, после того как я поднялась на твою вершину. Уйдем, убежим вместе. Каждый из нас несет в себе незавершенный мир; сольем их, чтобы восполнить. Одинокие, мы слабы; вдвоем мы будем непобедимы. Ты заставишь говорить ту, которую ты так часто называл Музой Молчания. Моя горячая жизнь окрасит твои видения, а мое трепещущее сердце откроет тебе их скрытую тайну!»

Никогда Леонардо не испытывал такого напряжения, никогда он не колебался между двумя противоположными путями так, как при звуках этого музыкального голоса, который охватил его, словно глубокий рокот моря. Какой жестокий выбор в этой дилемме! С одной стороны, суровая наука, всемирная слава, сила знания с ее очерченными горизонтами, с ее неизбежным удовлетворением; с другой стороны, любовь, страсть, экстаз, неизведанные небеса, бесконечные пространства, бездны и головокружения. Путник, который поднимался на Апеннины до елей Валломброзы и в ясную погоду видел, как виднеются на туманном горизонте с одной стороны Адриатическое, а с другой – Тирренское море, испытывал похожее чувство. Словно перелетная птица, которая парит в этих местах, Леонардо мог устремиться к огненному горизонту с этой женщиной-лирой, которую ему предназначила судьба. Он мог испытать новую жизнь в любви, мечтаниях и творчестве. Но сколько препятствий и сколько риска! Не потеряет ли он свою силу и свой гений в этой авантюре? Он боялся бездны, боялся неизвестного. Как некогда, путешествуя по Альпам, он отступил перед пещерой, так он отступил и перед Женщиной.

Поцеловав руки Моны Лизы, эти руки принцессы, с длинными точеными пальцами, нежными, словно лебединые крылья, он сослался на слово, данное кардиналу Амбуазскому, на свою клятву Науке, на суровость своей жизни. Он отказался, со смертной скорбью в душе, – но он отказался.

Когда он вновь поднял свою склоненную голову, лицо его модели приобрело оливковый оттенок, и испуганный художник на мгновение увидел дикий отсвет Медузы в глазах Джоконды. Уверив ее в своей бесконечной признательности, он молил не разрывать полностью их отношений, сохранить для него ее нежную дружбу и иногда писать ему, чтобы он мог следить за ее жизнью и охранять ее на расстоянии, как отец. Но она, в свою очередь, отказалась и была непоколебима. «Не будет пресной жидкости, – сказала она, – после восхитительной чаши, к которой прикоснулись наши губы, хотя не выпили из нее. Мое сердце замерзнет под лунным светом дружбы после солнца великой Любви, светившего нам. Я желала Неба или Ада целиком; я выбираю Ад, ибо ты не хочешь моего Неба. Ты не узнаешь ничего, ничего большео моей будущей жизни. И если ты никогда не встретишь меня в другой, ты задрожишь, быть может, перед демоном, которым я могу стать!»

«Оставьте мне хотя бы, – сказал Леонардо, – воспоминание об этой любви, не похожей ни на какую другую, ваш портрет, наше детище, наше общее творение. Он станет моим гением-хранителем!»

Последовало долгое молчание, в продолжение которого пристальный взгляд женщины, устремленный на мастера, продолжал пронзать его, словно меч. Наконец ее взгляд смягчился, и Медуза вновь стала Джокондой. На ее устах заиграла обычная улыбка, невыразимая смесь нежности и иронии, и она произнесла тихим, замирающим голосом: «Я согласна. Что до меня, мне не нужен мой портрет. Я сохраню твой образ более прекрасным, чем ты бы мог сам, хотя ты и первый из художников. Я знаю тебя целиком, а ты знаешь меня мало. Хоть ты и велик, но ты не знаешь еще столь многого. Однажды ты, быть может, и откроешь великую тайну. Ты выбрал себе девиз: больше знать и больше любить; но ты не знаешь обратной стороны этой истины: чем больше любишь, тем больше узнаешь. Ищи же иную родину, чем моя душа в страшной пустыне мира, и пусть твой гений сможет утешить тебя в твоем безграничном одиночестве! Ты узнаешь это лишь в твой последний час: жертва – магическая тайна Любви, а Любовь – сердце гения!»

Так узнали друг друга и разлучились волшебник живописи и эта женщина, чудо своего пола, в которой Мировая Душа, которая есть Вечно-женственное, созерцала себя в своих двух полюсах, словно в неповторимом зеркале. Они были созданы, чтобы понять и дополнить друг друга. Однако они тянулись друг к другу и любили друг друга, не в состоянии слиться воедино. Злая судьба разделила их в жестокий век, когда великие страсти, наука, любовь и самолюбие, поднялись до предела, словно бушующие волны, которые вздымают свои пенящиеся валы и не могут их укротить.

2. Закат и смерть Леонардо. Леда, Предтеча и тайна гермафродита

Более десяти лет прошло для художника, блуждавшего в бесплодных попытках, в долгой тоске. В 1515-м ему исполнилось шестьдесят три года. В это время жестокое вторжение Франциска I в Ломбардию привело Леонардо к решению покинуть Рим, где он тщетно пытался снискать милость Льва Х, и поискать счастья у короля Франции. Он повстречал его в Павии в самый момент его приезда и последовал за ним в Болонью. Между ними существовал совершенный союз. Юный победитель при Мариньяно был в расцвете своей рождающейся славы и своей безумной молодости. Этот король, рыцарь и разбойник, который, казалось, сошел со страниц поэмы Ариосто, показал себя весьма изменчивым как в своих увлечениях, так и в политике. Легкомысленный во всем, он принимал искусство всерьез. Он был первым властителем Франции и, возможно, первым из французов, кто понял чудесную красоту и несравненное превосходство итальянского искусства. Его самым горячим желанием было принести это искусство во Францию, и он привлекал к себе первейших художников Италии. С первой встречи с Леонардо он называл его отцом. Жест Карла V, поднявшего кисть Тициана, конечно, очень красив, но это наименование «отца», данное Франциском I Леонардо, свидетельствует о более глубоком чувстве. Оно доказывает сыновние чувства молодого короля к старому художнику, открывшему для него тайны Прекрасного, и его желание смиренно принадлежать к его школе.

Королевская милость была безгранична. Желая окончательно поселить художника в своем королевстве и нераздельно привязать его к себе, Франциск I увез его во Францию и предоставил ему замок Клу возле Амбуаза, его собственное обычное жилище. В 1517 г. мы находим Леонардо устроившемся в этом прелестном месте, между Туренью и Солонью. Единственными его спутниками были миланский дворянин Франческо Мельци, его верный ученик, и преданный слуга. Но он наслаждался своей полной свободой. Король назначил ему пенсию в 700 экю. Он показывал ему свои излюбленные места. Он привозил его в замок Блуа, где позолоченная конная статуя французского короля в рыцарских доспехах сверкала над входной дверью. Он поселил его в Амбуазском замке, который гордо обращает свои сторожевые башни к Луаре. Он прогуливался с ним в большом лесу, где король решил построить замок Шамбор – его четырьмя донжонами и лестницей, обращенной к ажурной баллюстраде, где изображена радостная череда нимф и сатиров, мы восхищаемся и поныне. И во время конных прогулок по извивам Луары необузданный монарх говорил мечтательному художнику: «Все, что ты видел, – ничто в сравнении с тем, что ты можешь сделать. Я предоставляю тебе свободу творить по твоему вкусу. Дворцы, статуи, картины – я найду прекрасным все, что выйдет из твоей головы. Я открываю неограниченный кредит твоему гению. Воображай, изобретай, твори; я воплощу твои мечты. Бери мрамор, бронзу и краски; я хочу населить свое королевство твоими трудами».

Вернувшись в поместье Клу, Леонардо принялся за работу. Инженер, он прежде всего создал план ирригации для Луарского бассейна. Архитектор, он предложил модель нового замка, который Франциск I хотел построить в Амбуазе. Вспомнив, наконец, что он художник, он заполнил свои картоны бесчисленными эскизами на религиозные и светские темы. Почему же они казались ему столь унылыми? Почему ни один из них не захотел ожить в красках? Увы! Жестокая ирония судьбы: как раз тогда, когда он нашел короля по сердцу, предложившего ему осуществить самые дерзкие проекты, великий художник почувствовал себя сокрушенным возрастом, побежденным усталостью и охваченным физической и моральной тоской, которая так контрастировала с его бурлящей юностью и неугасимым огнем его зрелого возраста. В эпоху его триумфальной славы при Лодовико Моро он создал план павильона для герцогини Беатриче, который собирался украсить полотнами на тему легенды о Вакхе, вливая в греческий миф глубокие мысли, внушенные ему изучением Природы и ее царств. Также часто, прогуливаясь под многоцветным сиянием витражей в темном Миланском соборе, он мечтал написать серию фресок об истории Христа, равных тем, что он создал для Санта Мария деи Грацие. В своих трудах он бы осветил божественную традицию своим знанием душ и их иерархии, подобной иерархии ангелов, поднимающихся и спускающихся по лестнице Иакова. Мадонны и Святые семейства Леонардо были лишь частичными черновыми набросками его грандиозных замыслов, которые он хотел бы исполнить со всей тщательностью из-за своего стремления к совершенству. Что он сделал из всего этого? Ничего или почти ничего. Грустно всплыли такие эпизоды. Все это омрачилось вместе с основной идеей в крушении его существования. Он пропустил высокий час вдохновения, когда видения сверкали перед глазами, точно живые существа, когда надо было захватить их из опасения потерять навсегда. Но теперь было слишком поздно! Леонардо уже чувствовал, что его мысль улетает и что паралич медленно завладевает его правой рукой. Быть может, для него было пыткой подчинение искусства науке? Эта высокая Наука, которая обещала ему тайну всех вещей, обманула его. Она, конечно, могла раскрыть вторичные причины, но первопричины от него ускользали. Напротив, создавая свои шедевры, Леонардо чувствовал, как в нем теплится Божественная искра. А не является ли для человека разжигание в себе этой искры единственным средством богопознания? Единственный путь, чтобы приблизиться к Нему, – молитва ли это или энтузиазм, экстаз или творчество?

Это возвращение к прошлому привело Леонардо к другой, не менее горькой догадке. То, что он не предался целиком искусству и своему вдохновению, привело к тому, что он не только не завершил свой труд, но и не разрешил до сих пор тот вопрос, который поставил в своих научных изысканиях. Он не разгадал загадки Природы-Сфинкса. И однако тонкий покров, который окутывает мировую тайну, казалось ему, приоткрылся дважды: когда он писал голову Медузы и когда он делал наброски головы Христа, свет пронзительный и короткий, как вспышка. Дважды покров вновь опускался и оставлял его во тьме. Теперь, в конце своей жизни, в угрожающих тисках старости, при почти полном крушении своего труда, тайна Зла и тайна Божественного являлись перед ним, словно два беспокойных метеора. Она вновь поднялась из бездны, эта страшная отрезанная голова со своим умерщвляющим взглядом и клубком змей. Она вновь сошла с небес, эта голова Иисуса, с мягкой улыбкой бесконечного милосердия. Но он не осмеливался более их вопрошать, ибо обе говорили ему: «Враждующие божества, мы вечно господствуем над Природой и над человеком. Но нельзя служить нам обоим. Ты, посмевший призвать нас вместе, попробуй только попросить у нас совета. Мы запрещаем тебе!»

Так жизнь великого мага живописи, который столь чистосердечно искал глубокую истину реального и невыразимую красоту идеала, окончилась в безнадежности сомнений и бессилия.До нас дошло свидетельство этого мрачного настроения, этого скрытого пессимизма. Это незабываемый автопортрет Леонардо, выполненный сангиной, который находится в Туринском музее. Это лишь несколько карандашных штрихов редкой тонкости, но этот портрет с поразительным сходством вопиет о правде. Никогда старческая меланхолия не была передана с такой энергией. Мощное лицо выступает из-под седых волнистых волос и бороды. Высокий лоб с залысинами изборожден морщинами, указывающими на интенсивность мысли. Из-под густых бровей глаза посылают пронизывающий взгляд на враждебный мир. Нижняя губа выпячена в пренебрежительной гримасе. Какое трагическое признание в этом остром взгляде, в горькой складке рта! Этот человек все видел, обо всем судил, все выстрадал. Он ничего больше не ждет. И однако какой-то свет, еще сияющий над его опустевшим челом, напоминает, что некогда его осенял божественный луч. Это голова льва, пусть побежденного старостью, но все же льва.

* * *

С того далекого дня, когда Леонардо расстался с Моной Лизой, он отодвинул ее образ на задворки памяти. Но этот образ жил там, словно божество, скрытое в святилище богов-ларов. Их последняя встреча, их душераздирающее прощание, торжественные и угрожающие слова Джоконды разрывали его сердце. По каждому женскому лицу, написанному им, невольно проскальзывала под его кистью улыбка Джоконды. Странная вещь: он черпал лучшее в своей жизни из образа этой женщины, чью любовь он отверг. Когда Леонардо показал чудесный портрет Франциску I, тот воскликнул: «Эта женщина прекраснее всех женщин на свете, ибо она заключает в себе их всех, и поскольку я не могу получить оригинал, я хочу по крайней мере владеть этим портретом». При этих словах Леонардо побледнел. Он вновь ощутил невидимое жало, пронзившее ему сердце. Он упрекал себя, что вторично предал Лизу, передавая своему легкомысленному покровителю это священное изображение. Но он должен был уступить: как мог он отказать щедрому королю, которому он был обязан всем? [38] Когда жертва была принесена, сожаления художника стали еще живее. Ему казалось, что он лишился доброго гения, который его хранил. Не совершил ли он одно из тех тайных преступлений, которые избегают человеческого правосудия, но за которые тем более жестоко карают боги? Он расстался с тем, что было ему дороже всего… он продал обожаемую дочь бессмертной любви! Так начались для него ужасные дни. Богиня, идолу которой он поклонялся, вышла более властной из своей бездны, вооруженная новым гневом и новым могуществом. Вызванная из елисейских полей воспоминаний, более реальная, более живая, чем когда-либо, тень Моны Лизы преследовала его в двух разных видах. То обворожительная, оживленная, она скользила на коленях одинокого старца, оплетала его руки и шептала ему на ухо: «Если бы ты любил меня, как я тебя любила, мы бы вместе достигли нашего рая, но теперь слишком поздно – слишком поздно!» То она являлась перед ним одетая в черное, словно кладбищенская плакальщица, с факелом в руке. И ее уста произносили роковые слова дня прощания: « Все Добро – в Любви, все Зло – без нее!» Произнеся эти слова, она поворачивала факел и гасила его о землю.

При этом страшном воспоминании, при этой угрозе дорогой тени, превратившейся в Немесиду, Леонардо содрогался. Бессвязная груда странных гипотез, беспокойство и растерянность охватывали его. Что стало с Джокондой в ее Мареммском замке? Вынесла ли она затаенную мстительность своего мужа? До какого предела она дошла? Жива ли она еще или положила конец своему грустному существованию героическим самоубийством? Тщетные вопросы, неразрешимая загадка прекрасных душ в водовороте Вселенной. Между ними отныне проходила непреодолимая бездна, вечное молчание. И холодная змея упреков обвилась вокруг заледеневшего сердца старого мага, сраженного немощью.

Леонардо да Винчи. Этюд головы Леды

Но еще один раз старый раненый лев встрепенулся. Еще один раз художник собрался с силами и попытался победить непереносимую человеческую скорбь. Он вспомнил, что перед разлукой Мона Лиза посоветовала ему написать Леду совершенно иначе, чем имели обыкновение изображать другие живописцы Возрождения, Леду задумчивую и одухотворенную. «Вместо того чтобы прижимать божественную птицу с белыми перьями к груди, переполненной наслаждением, – говорила Мона Лиза, – Леда, которую я видела во сне, стояла перед лебедем в задумчивой позе.

Рафаэль.

Набросок с утраченной картины Леонардо «Леда»

Крылатое животное протягивало к женщине свое трепещущее тело и раскрытый клюв. Она, лаская его шею, придавала ему ритм своего тела и гармонию своего лица, склоненного к нему». С каким чувством Леонардо теперь вспоминал это светящееся видение, описанное подругой в более счастливые времена; с какой силой оно возродилось в его памяти в грядущей ночи старости! Некогда он создал набросок, потом забыл о нем, хотя держал счастье в своей руке, не понимая этого. Убитый запоздалым сожалением и неисполненным желанием, он хотел придать жизнь и цвет этому прекрасному сну, чей удивительный смысл он стал предчувствовать лишь сейчас. И он вновь взялся за кисть и принялся за работу рукой ослабевшей, но внезапно опять ставшей мощной.

Леонардо да Винчи. Вакх. 1513–1516　гг.

Париж, Лувр

На этой картине изображена Леда на берегу черного пруда. Ее гибкое тело сияющей белизны, словно водяная лилия, являет на первом плане свои пышные и легкие формы. Высшее обольщение, нагота, одновременно порочная и целомудренная. В тонком овале лица, обрамленного вьющимися волосами, в меланхолии больших глаз, в бесконечной нежности рта проявляется со сверхъестественной силой улыбка Джоконды. А за ней простирается до бесконечности темное болото. Но поверх заката небо полыхает от пурпурного к оранжевому и от оранжевого до фиолетового. Можно сказать, что женщина и лебедь сочетаются браком в звуке кристалла, чье эхо заставило дрожать призму атмосферы пламенной симфонией. Лебединая песнь проникает в свет, а свет проникает в мелодию [39] .