Текст книги "Комариный вопрос"

Автор книги: Эдуард Полянский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

– Моя начальница опять битый час висела на служебном телефоне, – сказала Цыпляева. – Книжные магазины обзванивала: ее, видите ли, интересует, не меняет ли кто-нибудь «Княжну Тараканову» на «Осуждение Паганини». А вчера шарила по парфюмерным: французские духи ей понадобились. А у меня сорвался разговор~с поставщиками.

– Наш дурачок тоже сегодня не перенапрягся, – сказал Цыпляев. С полдня – портфель в зубы и к смежникам. Только и слепому ясно – в парной его смежники поджидали. Из портфеля-то березовый дух пер.

– Нет, моя сидит от звонка до звонка. В конце дня голова пухнет от ее телефонной болтовни. Не успокоится, пока всех приятельниц не обзвонит. Сколько дел без телефона буксует. По самым неотложным на улицу бегаем звонить, за две копейки.

– А мой что удумал! На вскапывание своего личного огорода Балкина дважды снимал с работы. А теперь премию ему повышенную подписал.

– Моя, наоборот, лишила премии Синяеву, которая ее, помнишь, на собрании песочила.

– Кто бы моему косточки пересчитал! Хотя бы за телевизор, который он на дачу вывез. Из красного уголка. А все думают, в ремонт отдали. Но меня не проведешь. Целенький был телик.

– Только не вздумай вылезать. Догадываешься и молчи. А то себе дороже будет. Найдутся догадливые вроде тебя.

– Разве я похож на сумасшедшего? Это я для разрядки повозмущался. Но и ты на свою плюнь. Лучше лишний раз в телефон-автомат сбегай, а на рожон не лезь.

– Да пусть хоть целый день по телефону болтает. Что мне – больше всех надо!

РАДУГА

Утром, когда я привел свою пятилетнюю Катю в детский сад, воспитательница Татьяна Сергеевна сказала мне:

– Папочка, вы у нас еще не охвачены весенними работами. Завтра вечером будете красить радугу.

Радуга – это такая металлическая лестница-стремянка, изогнутая дугой. Назавтра мне вручили кисточки и три старых горшка с красной, – синей и желтой краской.

Взобравшись на радугу, я посочувствовал бедным детишкам, которым приходится каждый день карабкаться на этакую верхотуру. Сейчас они толклись у радуги и с любопытством наблюдали за мной.

– Дядя Леша, а мы залезаем на радугу без горшков, – сообщил мне некто Вова Петрюк.

– Ребята, не отвлекайте меня, – взмолился я. – Я могу расплескать краску или вообще свалиться вниз. Видите, держаться нечем.

Кое-как устроившись на самом верху, я покрасил ступеньки. Сначала с одной стороны от себя, потом с другой.

– Вы там с ночевкой? – поинтересовался Петрюк.

– Не говори, братец, глупостей, – любуясь своей работой, сказал я. – На радугах не спят.

– Некоторые спят, – безучастно сказал Петрюк. – Когда слезть не могут.

Тут только до меня дошло, что, покрасив ступеньки вокруг себя, я отрезал дорогу вниз. Спрыгнуть с радуги мешал горшок с краской, а Татьяну Сергеевну, которая могла бы взять у меня горшок, вызвала заведующая.

– Почему ж ты, Петрюк, раньше молчал! – возмутился я. – Нет, чтобы вовремя подсказать! Видишь, что человек ошибается, поправь его, не жди, пока он попадет в беду!

Минут через пять я потерял всякий интерес к происходящему внизу – все мое внимание было сосредоточено на том, как бы не свалиться вниз.

В моем распоряжении была только верхняя перекладина – на ней я и примостился, как петух на насесте.

Ныло плечо, которым я привалился к перилам, от горшка затекла рука.

Пока я сидел на насесте, Вова Петрюк не терял времени даром. Во-первых, он произвел опрос у коллег по группе, выявив недовольных цветом своих курток. Таких оказалось пять человек. Всем им Петрюк покрасил куртки красной и синей краской, воспользовавшись содержимым горшков, которые я оставил внизу.

Во-вторых, Петрюк покрасил мяч и запустил им в меня. Отбив мяч, я покачнулся и с трудом удержал равновесие, выплеснув часть краски из горшка себе на шляпу.

Моя собственная дочь делала вид, что абсолютно незнакома со мной. То ли из солидарности с коллективом, то ли стыдясь отца, который перед этим коллективом опозорился.

– Девочка! – обратился я к ней официально, чтобы не подчеркивать нашего родства. – Не могла бы ты позвать Татьяну Сергеевну.

Катерина сходила за воспитательницей. Я сунул ей горшок и спрыгнул с радуги.

– Чем я вам могу еще помочь? – спросила Татьяна Сергеевна.

– Уберите Петрюка, – мрачно сказал я, изучая желтое пятно на своей шляпе. – Иначе при детсаде придется открывать филиал химчистки.

– Петрюк! – позвала Татьяна Сергеевна. – Девочки, где Петрюк?

– Он пошел на кухню, – пояснили девочки. – И краску взял, чтобы компот подкрасить.

МУЖЧИНА, КОТОРОГО МЫ ИМЕЕМ В ВИДУ

Один мужчина любил поговорить о нравственных нормах. Он о них знал понаслышке, о нравственных нормах, и они ему представлялись такими же доступными, легко достижимыми, как, например, нормы ГТО. Прыгнул в высоту, поразмял конечности – и ты уже в дамках.

А быть в дамках – это для мужчины, которого мы имеем в виду, нормальное состояние. Когда ты в дамках, поучать всех прочих одно удовольствие. Люди, зависящие от тебя по службе, даже если ты несешь ахинею, делают деликатный вид. Но это те, кому известно, что ты в дамках. А кому неизвестно, те, конечно, делают другой вид. Неделикатный.

Вот однажды в трамвае у него спрашивают:

– Мужчина, вы сойдете?

А он вместо простейшего ответа произносит две глубокомысленные фразы обличительного характера. В адрес девушки, от которой исходил простейший вопрос. Эта девушка была одета по последней моде и тем самым нарушала нравственные нормы. То есть те нормы, о которых наш мужчина думал, что они нравственные.

За девушку вступился чуть ли не весь трамвай. Прошли те времена, когда наша публика глазела на каждую модную девушку, как на инопланетянку. Мало их попадалось, чем и было вызвано любопытство. Сейчас, что ни девушка, то модная. И публика, присмотревшись к модным девушкам, потеряла к ним всякий интерес. Поэтому поучения мужчины, которого мы имеем в виду, опоздавшие, как минимум, лет на пятнадцать, отдавали занудством и косностью. А наиболее передовые граждане из трамвая вообще расценили его брюзжание как хулиганство, менее передовые не порывались вызвать милицию, но неделикатно игнорировали его. Намекая, что он пустое место.

А он – дамка. С удвоенной энергией стал мужчина-дамка рассуждать о нравственных нормах, прибыв в родной коллектив. Причем старался не отрываться от местной конкретики.

– Куда же мы идем, граждане! – восклицал он. – Где, я спрашиваю, былой трепет перед руководящими кадрами? Как может рядовая машинистка сидеть в присутствии заведующего отделом? Неважно, что они учились в одном классе. Не исключено, что с ним учились и кочегары нынешние и разнорабочие – им тоже прикажете с начальством за панибрата?

Или такой разговор заведет:

– Вчера кто-то видел, как Сигулдаев посадил в свои «Жигули» Таню из планового отдела. А, между прочим, у него двое детей. Правильно говорят: седина в бороду, бес в ребро. Прикрывается тем, что Таня на одной улице с ним живет. Дескать, почему и не подбросить, раз соседи. Только кто ж ему поверит, старому развратнику!

Однажды на одного из перспективных сотрудников поступила анонимная жалоба. Неизвестный доброжелатель обвинял его в том, что он бросил пятнадцать детей от разных женщин. И даже указал два адреса, где якобы проживают брошенные детки. И хотя всем было известно, что объект анонимных нападок был примерным семьянином, мужчина, которого мы имеем в виду, настоял на проверке. Как выяснилось, по указанным в анонимке адресам брошенные дети не значились. Неброшенные к нашему сотруднику никакого отношения не имели.

– Нет дыма без огня, – упорствовал мужчина, которого мы имеем в виду. – Зря не напишут. Значит, что-то было. На меня же не пишут. Так что советую присмотреться к товарищу. Что-то здесь не так.

Вот каким несгибаемым блюстителем нравственности был мужчина, которого мы имеем в виду. А имеем мы в виду одного мужчину, который по воле не самого счастливого случая выбился в какие-никакие руководители и решил, что ему вместе с должностью отпущены мудрые мысли.

Но его мудрые мысли носили специфический характер, к работе отношения не имели, поэтому работу он завалил.

Уволили его за безделье. Насаждая нравственные нормы, он даже не подозревал, что сам грубо попирает их. Что может быть безнравственнее безделья?!

ЖИВ КУРИЛКА!

ДВА ТОЛСТЯКА

Крайне важные сведения просочились недавно в нашу печать. Трудно представить себе, как бы мы жили дальше, если бы некоторые периодические издания не познакомили нас с двойняшками Биллом и Беном. Без них дальнейшее существование читателя представляется нам унылым и однообразным.

Итак, Билл и Бен…

На фото между двойняшками их жены, которые пытаются обхватить своих суженых за талию. Но где там – окружность талии у близнецов два метра! Просто не укладывается в голове.

И невольно хочется узнать другие параметры Билла и Бена. Например, сколько они весят. Но тут точности нет. Одна газета, не вдаваясь в подробности, сообщает, что братья переступили рубеж трехсот килограммов. Другая вроде бы уточняет: вес Билла и Бена соответственно 315 и 327 килограммов. Третья настаивает на равном весе каждого из близнецов – 335 килограммов. Возраст братьев эти издания также дают различный: 29 лет, 30 лет и 31 год.

Неискушенный читатель, пожалуй, подумает, что все три печатных органа взвешивали гигантов на разных, причем неотрегулированных весах, а возраст их определяли на глазок. Отсюда и расхождения.

Разумеется, все было не так. Братья Билл и Бен лично не посещали вышеназванные издания. Никто в редакциях и не думал взвешивать их или прикидывать, сколько им годочков. Близнецы со своими хрупкими избранницами преспокойно позировали в своем родном штате перед очередным представителем американской прессы, падкой, как известно, до дешевой сенсации, а информация о толстяках черпалась из разных источников.

Отсюда, очевидно, и расхождения в цифрах. Впрочем, думается, не только отсюда. Тут, возможно, отчасти имело место соревнование, кто больше поразит воображение читателя. Читатель, просматривая газету или журнал за утренней чашкой чая, поперхнется, наткнувшись на Билла и Бена. И скажет: «Вот это да!»

Естественно, чем больше весят близнецы, тем скорее поперхнется читатель и тем смачнее произнесет свою фразу: «Вот это да!» И тем больше оснований у журналистов, подбросивших читателю этих милых парней, считать, что они справились со своей архиважной задачей.

ДЛЯ ДЕТЕЙ И ВЗРОСЛЫХ

У детского писателя Эдуарда Успенского есть забавное стихотворение:

В одном огромном парке,

А Может, и не в парке,

А может, в зоопарке

С родителями жил

Один смешной слоненок,

А может, не слоненок,

А может, поросенок,

А может, крокодил.

Хочется воспользоваться предложенной поэтом игрой и в том же предположительном духе пересказать читателям содержание двух газетных заметок на одну тему. (Газеты разные.)

Итак, в один аэропорт забрел лосенок, а может; не лосенок, а может, огромный лось. Не столь уж важно, кто забрел, важно, куда конкретно забрел. А конкретно зверь забрел на взлетно-посадочную полосу и как раз в тот момент, когда на нее готовился произвести посадку самолет'. А может, и не в тот самый момент. А может, «был тот редкий в воздушной гавани час, когда свои самолеты уже улетели, а прилетающие еще не прибыли».

Впрочем, какая разница, заходил самолет на посадку или нет! Важнее то, что происходило на земле. А на земле к животному примчался «уазик», а может, не «уазик», а «легковушка», на который или на которую огромный лось или лосенок напал, оставив две вмятины на дверце машины. А может, одну вмятину, и не на дверце, а на заднем буфере.

После этого непрошеного гостя поливала из брандспойта пожарная машина, что привело его в ярость. А может, и не ярость. А может, «струя воды показалась лосенку (а может, не лосенку) не страшной, а даже, наоборот, приятной. Он с видимым удовольствием напился».

Покинул летное поле гость очень просто: пустился наутек в сторону леса. А может, и не просто. А может, его усыпили и отвезли в лес на машине.

Такую вот сказочку соорудили совместными усилиями авторы заметок о заблудившемся животном, опубликованных в двух разных газетах.

ПОПАЛ ПОД ШТАМП

Как известно, чеховский герой Дмитрий Кулдаров попал под лошадь. В наше время, если заглянуть в газетные рубрики, где говорится о дорожно-транспортных происшествиях, пешеход попадает не под лошадь и даже не под автомобиль, а под транспортное средство.

Попав под лошадь, Дмитрий Кулдаров радовался оттого, что этот факт стал достоянием читающей публики. Ныне он радости бы не испытывал. Что ни говорите, попасть под лошадь – это одно, а под транспортное средство – другое.

Выражение «транспортное средство» звучит угрожающе и псевдонаучно. Оно сделалось газетным штампом, а попасть под колеса газетного штампа – удовольствие ниже среднего. В газете, которой с восторгом потрясал коллежский регистратор Кулдаров, было сказано: «Поскользнулся и упал под лошадь». Только и всего.

Сегодняшние газеты преподнесли бы этот случай примерно так: «В условиях скользкой дороги учащийся ПТУ Д. Кулдаров в нарушение соответствующего пункта ПДД столкнулся с транспортным средством в лице лошади, принадлежащей РПС, водитель которой не справился с управлением и врезался в придорожное растение…»

Читатель, конечно, не сразу смекнет, что ПДД – это правила дорожного движения, что водитель управлял не РПС, то есть райпотребсоюзом, а лошадью, и что придорожное растение – это всего вернее дерево, а не лопух.

Ну, ладно, речь пока шла о неосторожном Кулдарове, по вине которого произошло происшествие. А если Кулдаров не виноват и транспортное средство само на него наехало? Что в таком случае произвело бы транспортное средство?

Отвечаем: наезд или столкновение.

На газетной полосе выглядит это примерно так:

«В условиях скользкой дороги водитель автомашины ГАЗ-51… произвел столкновение…»

«Водитель автомобиля ЗИЛ-130 с полуприцепом, груженным железобетонными плитами, произвел наезд…»

Однообразно несколько, зато звучит куда весомее и торжественнее, чем заметка об инциденте с Д. Кулдаровым.

Транспортное средство далеко обогнало лошадь, которая ничего не умела «производить».. Газетчики тоже с тех времен шагнули вперед: они научились производить наезд на читателя газетным штампом.

«ИНТЕРЕСНО, ЧТО С НИМ ЕХАЛА ДЕВУШКА»

У работников ГАИ так уж заведено: остановив нарушителя, они имеют дело только с ним, полностью игнорируя пассажиров. Пассажиры, как пешки, сидят в машине, и госавтоинсректор даже не порывается поговорить с ними о погоде, а тем более узнать их фамилии и место работы. Далека ГАИ и от мысли составлять на пассажиров протоколы, ибо они не крутили баранку, а следовательно, ничего не нарушали.

Но послушайте, что произошло в поселке Степино. Там живет девушка Наташа С. Фамилии ее мы не называем, поскольку она уже достаточно ославлена. У этой девушки был знакомый Коля Ручкин. А у Коли Ручкина был мотоцикл. И однажды этот знакомый предложил подвезти ее на своей «Яве». И она легкомысленно согласилась, не предполагая, что отныне ее репутация висит на волоске. И вот печальный результат: Коля Ручкин проехал на красный свет – и его остановил инспектор ГАИ. Инспектор проезжал на «Волге» и, между прочим, тоже вез пассажира. По фамилии Боков. И пока инспектор разбирался с нарушителем, этот пассажир заинтересовался пассажиркой «Явы» Наташей С. Причем заинтересовался он ею не в частном порядке, а как официальный представитель районной газеты «Призыв». У него было такое задание – провести рейд совместно с ГАИ. И выявить нарушителей. И он их выявил. Но выявить одних нарушителей ему показалось недостаточно. Для оживления материала хотелось ему еще кого-нибудь выявить.

И тут ему бросилась в глаза Наташа С. Она соседствовала с нарушителем, и уже в одном этом виделось нечто вызывающее, порочное. Скажи мне, кто за рулем, и я скажу тебе, кто ты.

Выявив Наташу С., Боков оживил ею свой репортаж «Совместно с ГАИ».

«И интересно то, – писал Боков, – что с ним вместе (с мотоциклистом то есть) ехала молодая девушка, продавец магазина (указывается название магазина) Наташа С. (фамилия, разумеется, дается полностью), которая утверждала – «первый раз с ним села…»

Любознательный человек Боков! Все ему интересно. Все его возмущает в Наташе С. Ему непонятно, как могла молодая девушка, да еще продавец магазина, ехать на одном мотоцикле с нарушителем правил уличного движения.

Да оно и верно: молодые продавщицы должны ездить только с примерными мотоциклистами.

ГОЛУБЫЕ ПЕТЛИЧКИ

Семейные реликвии

Отец погиб в Сталинграде, когда мне было три года. Все, что осталось от него, хранилось в небольшом чемоданчике под кроватью. Когда я подрос, меня заинтересовало содержимое чемоданчика, и я время от времени извлекал его из-под кровати. Отца я знал только по фотографиям и, разглядывая отцовские вещи, пытался понять, какой он был. Вещей от отца осталось мало: черная рубаха-косоворотка, наушники, словарь активного минимума по немецкому языку, записная книжка, которую отец незадолго до гибели прислал как подарок к моему дню рождения. Рубаху я частенько примерял на себя, но так и не смог дорасти до ее размера: отец был солидным мужчиной. Наушники до сих пор исправно служат нашей семье, исправнее, кстати сказать, чем их модернового вида собрат, появившийся в доме лет тридцать спустя. В словаре отец подчеркнул два слова «munter» – «бодрый» и «lustig» – «веселый», из чего я делал заключение, что отец был человеком неунывающим и оптимистичным. Записная книжка с алфавитом ничего, особенного собой не представляла, но сколько раз я ни брал ее в руки, а так и не решился использовать книжку по назначению – записывать в ней адреса и телефоны. Она и сейчас лежит передо мной девственно чистая, обернутая в кусочек газеты, очевидно матерью, сорок лет назад. Все, что напечатано на этом пожелтевшем обрывке газеты, я знаю наизусть. В сводке Совинформбюро от 5 ноября 1942 года говорится о тяжелых боях в Сталинграде, о том, как десять советских саперов остановили две роты немецкой пехоты. При этом один из красноармейцев, раненный в правое плечо, зубами снимал предохранительные кольца с гранат и бросал их левой рукой.

На другой стороне листка – письмо защитников города Сталину. В нем рассказывается о подвигах наших солдат, об одном сержанте, который уничтожил пять танков, а шестой остановил, бросившись под его гусеницы с гранатой. В письме сталинградцы клянутся: «До последней капли крови, до последнего дыхания, до последнего удара сердца будем отстаивать Сталинград и не допустим врага к Волге!»

Еще в чемоданчике хранились фронтовые письма отца. В них отец называл немцев шакалами, объявлял матери благодарность за работу на севе, обращался ко мне с пожеланием, чтобы я рос храбрым, но не хулиганом, обещал крепко бить фашистов.

В последней открытке от первого сентября, написанной карандашом, отец сообщал: «Постоянно находимся в ожесточенных боях с фрицами. Достается им от нас прилично. Земля – наш лучший друг. Писал в окопе».

Глазковцы

Когда десантный корпус, в котором служил отец, спешно преобразовали в 35-ю гвардейскую стрелковую дивизию и перебрасывали из-под Москвы в Сталинград, отец уже из отходящего эшелона крикнул матери:

– Запомни: фамилия моего комдива – Глазков. Если в газетах сообщат, отличилась дивизия Глазкова, это будет весточка обо мне.

Весточка пришла очень скоро – 4 сентября газета «Красная звезда» в передовой статье поставила в пример гвардейскую дивизию Глазкова: «Там, где создана несокрушимая оборона, где защитники боевого рубежа полны решимости умереть, но не пропустить врага, – никакое преимущество в танках, никакое воздействие с воздуха не помогает немцам».

Через тринадцать дней отца не стало. Уже после войны матери удалось узнать кое-что о боях, в которых участвовал отец, о его дивизии.

35-я гвардейская, прибыв в Сталинград, попала в самое пекло. Был наиболее критический момент в обороне города. Гитлер дал приказ ценой любых потерь захватить его. И 23 августа немцам удалось прорвать нашу оборону на участке Вертячий – Песковатка и выйти к Волге. В образовавшийся восьмикилометровый коридор ринулся танковый корпус врага. Одновременно две тысячи немецких бомбардировщиков превратили город в пылающие развалины. К месту прорыва немцев и была брошена при поддержке наших танков 35-я дивизия. В ночь на 24 августа она остановила продвижение вражеских колонн к Волге, перекрыла коридор, отрезав танковый корпус немцев от основных частей, лишив его поддержки. Первый удар по врагу здесь нанес 100-й полк дивизии, комиссаром которого был отец. За два дня части дивизии уничтожили 77 танков, много автомашин, орудий и пехоты врага.

Командиру танкового корпуса противника, который уже двинулся на город, к тракторному заводу, стало неуютно и одиноко на берегу Волги, и он запросился у Паулюса назад, на запад. Бывший гитлеровский генерал Г. Дерр в своих мемуарах свидетельствует, что «в течение недели танковые дивизии 14-го корпуса находились в критической обстановке на берегу Волги». Это, конечно, значительно ослабило натиск немцев на город, помогло отрядам народного ополчения сталинградских заводов отбить их атаки. Глазковцы сковали немцев. Именно этот боевой рубеж имела в виду «Красная звезда». Именно отсюда пришла открытка отца.

В начале сентября немцы решили прорваться в другом месте, у станции Воропоново, сосредоточив там пять дивизий, из них две – танковые. И вновь гвардейцы Глазкова на самом трудном участке. Совершив 25-километровый марш, они несколько дней сдерживали натиск фашистских дивизий, пока командование не отвело их на новый рубеж, к южным окраинам города.

Сюда, в стык двух советских армий, вклинились немецкие соединения, пытаясь отсечь Сталинград с юга. До конца сентября 35-я гвардейская сковывала здесь немцев, в невиданных по тяжести боях отходя к Волге.

За месяц полегла почти вся дивизия, больше десяти тысяч гвардейцев. Погиб генерал Глазков. Смертельно раненный, он продолжал руководить боем. Погиб командир пулеметной роты Рубен Ибаррури, сын Долорес Ибаррури, который отбивался от бесчисленных атак немцев вместе с батальоном 100-го полка.

Евгений Долматовский, бывавший в дивизии, отмечал героизм глазковцев, их бесстрашие и даже бесшабашность. «Это были в основном парни воздушно-десантных бригад, – писал он, – не раз участвовавшие в самых отчаянных операциях и в тылу противника и на сложнейших участках фронта». Они и «заслонили собой Сталинград, и мало осталось в живых тех, кто мог бы написать о них книги».

Да, десантная выучка помогла глазковцам на всех участках бить фашистов, во много раз превосходивших их в живой силе и технике. Даже раненые, истекающие кровью, они не покидали своих рубежей. Воевали они в форме воздушных десантников, с голубыми петличками, и немцы так и называли их: «голубые петлички». На их позиции сбрасывались листовки: «Вы, небесные черти, глазковцы, окружены со всех сторон. Сдавайтесь. Гарантируем жизнь». В одном из боев на призыв фашистов сдаваться глазковцы сняли с погибшего товарища окровавленную гимнастерку и подняли ее как знамя.

Батальонный комиссар

В Волгограде мне приходилось бывать. Я знал, что генерал Глазков и Рубен Ибаррури похоронены в центре города. В музее обороны выставлена шинель комдива 35-й, вся изрешеченная пулями и осколками. В Зале Воинской Славы на Мамаевом кургане на символическом знамени увековечено имя моего отца – батальонного комиссара Ивана Дмитриевича Полянского. Бывал я и на месте боев отцовской дивизии, но где именно погиб отец, похоронен ли он, установить мне так и не удалось.

И вот я снова на священной земле. Выясняю, что в Волгоградском сельскохозяйственном институте действует группа «Поиск», которая собрала обширный материал о дивизии. Здание института построено на месте, где сражались глазковцы.

В комитете комсомола меня встречает заместитель секретаря Олег Парамонов. Мы идем в музей 35-й дивизии, и в глаза сразу же бросаются фотографии военных лет. Их всего две, но на обеих узнаю своего отца. На одной из них – партийное собрание, на другой отец заснят вместе с другим командиром перед собранием. Сзади три «эмки». Отец смотрит с фотографии чуть иронично, руки держит на ремне, запустив под него большие пальцы. (Ловлю себя на мысли, что и у меня такая привычка.) Я стою перед фотографиями десять минут, двадцать… Олег что-то говорит мне, но я ничего не слышу. Отец смотрит на меня изучающе, в руке у него листочек. Возможно, материал для выступления. О чем он собирается говорить? О предстоящих боях, о необходимости умереть, но не пустить немцев за Волгу?

Когда я отрываюсь от фотографий, Олег показывает мне стенд, посвященный отцу. Я узнаю, что здесь, в Сталинграде, он был награжден орденом Красного Знамени. В наградном листе, подписанном командиром и комиссаром дивизии, сказано: «Тов. Полянский волевой, отважный военком полка. Ежедневно он бывает на передовой линии, руководит боевыми действиями, воодушевляет командиров и бойцов большевистским словом и личным примером. Командиры и бойцы беспредельно любят своего военкома за его чуткое отношение, за бесстрашие в бою и готовы идти за ним на любое задание. Во всех проведенных боях он был вместе с бойцами и впереди них. Он неоднократно смело и решительно водил в атаку подразделения с лозунгом: «За Сталина! За Родину, вперед?»

Узнаю также, как погиб отец. За несколько дней до гибели он стал начальником политотдела дивизии. На стенде выписка, сделанная в архиве Министерства обороны:

«17.9.42 г. после сильной артиллерийской и минометной подготовки противник силою до двух пехотных полков и роты танков начал наступление, нанося главный удар вдоль берега Волги, стремясь окружить нашу группировку, овладеть элеватором и отрезать переправу. Атаки противник применял пять раз.

В этом бою отдельные группы бойцов дрогнули и начали откатываться назад. Положение восстановил политотдел во главе с его начальником батальонным комиссаром т. Полянским. Они задержали отходившие группы и контратакой с криками «ура!» восстановили положение. Враг бежал, оставив на поле боя большое количество убитых и раненых.

Ведя бойцов в контратаку на врага, смертью героя погиб начальник политотдела гвардии батальонный комиссар т. Полянский».

Память

Инициатором создания в институте десять лет назад группы «Поиск» была ассистент кафедры Валентина Ивановна Нефедова. В 42-м году она еще девочкой попала под бомбежку на сталинградской Дар горе, где жила раньше. В это время там стояла 35-я, и кто-то из медработников дивизии оказал ей помощь. Так что еще до института Валентине Ивановне хотелось побольше узнать о 35-й дивизии. Может быть, поэтому, попав в институт, на месте которого дивизия вела тяжелейшие бои, она с помощью комитета комсомола начала розыск оставшихся в живых глазковцев.

Выявив после кропотливой работы в архивах и музеях уцелевших воинов дивизии, «поисковцы» дважды собирали их в Волгограде, возили по местам боев. Состоялись и многочисленные встречи ветеранов со студентами, школьниками, уроки мужества, линейки у могил генерала Глазкова и Рубена Ибаррури.

В 1975 году глазковцы заложили перед институтом аллею 35-й гвардейской дивизии.

Совсем недавно состоялся сбор ветеранов дивизии, посвященный сорокалетию Сталинградской битвы. С радостью узнали они, что по ходатайству комсомольцев института горисполком решил назвать именем их дивизии улицу, расположенную по соседству с институтом. А ученики 43-й школы присвоили имена командира и комиссара дивизии тракторам, полученным. ими взамен собранного металлолома. Тракторы вручены школьниками лучшим механизаторам близлежащих хозяйств.

Ожидал глазковцев и другой сюрприз. Им показали только что вышедшую в Воениздате книгу о боевом пути их дивизии, которая после потери почти всего личного состава на Волге была вновь укомплектована и дошла до Берлина. Ее гвардейское знамя сейчас можно увидеть в одном из залов Центрального музея Вооруженных Сил СССР.

…Я попросил Валентину Ивановну показать мне место последнего боя отца. Может, где-нибудь поблизости есть братская могила.

Мы долго стояли на берегу Волги, на бугре, поросшем густым кустарником, вглядываясь в широкий овраг, спускающийся к реке, в корпуса консервного завода, в жилые дома на другой стороне оврага.

– Бой шел где-то здесь, – виновато произнесла Валентина Ивановна. – А точно не могу сказать. Может, с ветеранами свяжетесь? У нас есть адреса, телефоны.

Вернувшись в Москву, я связался с одним из ветеранов дивизии.

– Да, бой шел рядом с оврагом, – подтвердил он. – А могилу ты, парень, зря ищешь. Мы тогда, чтобы не попасть в окружение, отошли. Горстка нас осталась. И гранаты кончились. А у фрицев танки. Сожгли фрицы в том овраге тела наших солдат. И отца твоего сожгли. Лучше плохая правда, чем самая красивая ложь.

Я долго думал над словами ветерана. Правда, сказанная им, действительно горькая. Но не самая она плохая, эта правда. Отцом я могу гордиться. Смерть с возгласом «ура!» на устах – не самая ли это оптимистичная смерть для солдата? Смерть впереди своих бойцов – не самая ли это почетная смерть для комиссара? Смерть за Родину – не та ли это смерть, которая ведет к бессмертию, хотя враг и сжег тело героя, развеял его пепел по ветру?

Пепел отца, батальонного комиссара, стучит в мое сердце.

Более подробно о серии

В довоенные 1930-е годы серия выходила не пойми как, на некоторых изданиях даже отсутствует год выпуска. Начиная с 1945 года, у книг появилась сквозная нумерация. Первый номер (сборник «Фронт смеется») вышел в апреле 1945 года, а последний 1132 – в декабре 1991 года (В. Вишневский «В отличие от себя»). В середине 1990-х годов была предпринята судорожная попытка возродить серию, вышло несколько книг мизерным тиражом, и, по-моему, за счет средств самих авторов, но инициатива быстро заглохла.

В период с 1945 по 1958 год приложение выходило нерегулярно – когда 10, а когда и 25 раз в год. С 1959 по 1970 год, в период, когда главным редактором «Крокодила» был Мануил Семёнов, «Библиотечка» как и сам журнал, появлялась в киосках «Союзпечати» 36 раз в году. А с 1971 по 1991 год периодичность была уменьшена до 24 выпусков в год.

Тираж этого издания был намного скромнее, чем у самого журнала и составлял в разные годы от 75 до 300 тысяч экземпляров. Объем книжечек был, как правило, 64 страницы (до 1971 года) или 48 страниц (начиная с 1971 года).

Техническими редакторами серии в разные годы были художники «Крокодила» Евгений Мигунов, Галина Караваева, Гарри Иорш, Герман Огородников, Марк Вайсборд.