Текст книги "Осень в Сокольниках"

Автор книги: Эдуард Хруцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Юрий Петрович взял сумку с надписью «Адидас», из которой торчала рукоятка ракетки, и вышел из квартиры.

Солнце еще не успело нагреть его «Волгу», машин на улицах немного, и Юрий Петрович спешил в Сокольники на стадион «Шахтер».

Три раза в неделю: два дня утром и один вечером – он играл в теннис. Потом баня, крепкий чай и дела, дела.

Его время начиналось в восемь тридцать. Ровно час он играл со своим обычным партнером – членом-корреспондентом Академии художеств Владимиром Федоровичем Забродиным.

Забродин был уже на корте. Ровно в восемь тридцать, не раньше и не позже, появлялся Долгушин, переодетый в теннисный костюм.

– Доброе утро, Владимир Федорович.

– Здравствуйте, Юрий Петрович. Вы как всегда точны.

– Это единственное, что роднит меня с королями.

– Приступим, – Забродин взмахнул ракеткой, – сегодня я в форме, так что не надейтесь на легкую победу.

– Корт покажет, – улыбнулся Долгушин.

Играли они ровно час. Потом была баня. Распаренные, приятно разомлевшие, они сидели в комнате-предбаннике, красиво обшитой деревом, и пили чай.

– Как ваша новая книга? – спросил Забродин.

– Идет потихоньку. Но, знаете, возраст есть возраст.

– Не гневите Бога, вы свежи и здоровы, как юноша.

– Я тоже так думал, – грустно усмехнулся Долгушин, – но, к сожалению, со временем не поспоришь. То, что я мог сделать раньше за три часа, теперь отнимает у меня целый день.

– Бросьте, – Забродин налил себе чаю, – не гневите Бога.

– Конечно, когда я думаю о том, что на каждого человека на земле приходится около трех тонн взрывчатки, мои заботы кажутся мелкими и смешными. Я знаю об этих тоннах, но при всем своем желании не могу их представить, материализовать, а мелкие заботы, к сожалению, горькая явь, с которой я сталкиваюсь постоянно.

– Эко вы загнули, батенька, – Забродин даже поперхнулся чаем, – это уже нечто мистическое, прямо Гофманиада, как писал Катаев. Просто у вас что-то не ладится, отсюда и мысли эти мрачные. Вы с меня пример берите. На грани краха самое интересное дело, которое я затеял в жизни. Мой творческий финиш, а я, как видите, держусь.

– Вы имеете в виду медальоны Лимарева?

– Конечно. Я их искал всю жизнь.

– Видно, не вы один.

– Да нет, те, кто украли, узнали о них случайно.

– Странная история, – Долгушин встал, обмотался махровой простыней, – я, грешным делом, думал после вашей публикации написать интересную историю о ваших поисках Лимарева. Даже в издательстве договорился.

– Поспешили, поспешили, Юрий Петрович.

– Нет! – Долгушин хлопнул ладонью по груди. – Нет! Медальоны все равно найдут. Украл их какой-то негодяй для продажи. Найдут, и в моей будущей книге появится детективная сюжетная линия.

– Я думаю, что найдут, – сказал Забродин, – я видел людей, которые ищут Лимарева. Они производят на меня очень приятное впечатление.

– Милиционеры, производящие приятное впечатление, это что-то от сериала Лавровых и книг братьев Вайнеров.

– А вы сталкивались с ними?

– Спаси Бог, – Долгушин постучал костяшками пальцев по деревянной панели.

– Напрасно вы иронизируете. Мне пришлось столкнуться с интеллигентными и умными людьми.

– Что ж, – сказал Долгушин, – я рад, если это так.

Он помолчал, думая о своем, внимательно глядя на Забродина. Лицо его было спокойно-равнодушным, и только глаза на нем жили отдельно, самостоятельно. Они были насторожены и напряжены.

– Владимир Федорович, – нарушил молчание Юрий Петрович, – во мне как бы живут два человека, которые не состоялись полностью – ученый-искусствовед и литератор. Так вот, во мне проснулся именно литератор.

– Лимарева найдут. Я уверен в этом. Вы ведь знаете что-то о расследовании?

– Кое-что.

– Почему бы вам не рассказать об этом мне? Представьте себе, какую книгу можно написать! Лимарев – талантливая, я бы сказал, трагическая фигура, потом поиски его работ, ваш неоценимый, Владимир Федорович, вклад в искусствоведение…

– Вы уж скажете, – махнул рукой Забродин.

– Знаете, мы привыкли стесняться добрых дел. Считаем, что это в порядке вещей, жизненное кредо приличного человека. Но я считаю, что вы совершили научный подвиг. Итак, ваш вклад, неоценимый причем. Потом кража, расследование и новое обретение работ Лимарева для искусства.

– Новейший Рокамболь или нечто из сочинений Брешко-Брешковского. Да не обижайтесь, Юрий Петрович, задумка ваша хороша и интересна. Хотите я позвоню в МУР? Они помогут вам.

– Не хотелось бы, – быстро ответил Долгушин, – во-первых, до конца расследования они не ознакомят меня с материалами, во-вторых, мне важны ваше видение, ваши ассоциации.

– Весьма признателен вам за оценку, но мое видение и мои ассоциации ограничены специальным документом о неразглашении доверенных мне сведений.

– Это меняет дело, но обещайте мне, Владимир Федорович, что как только «оковы тяжкие падут», я буду первым, кому вы нарисуете эту леденящую душу картину.

– Обещаю, мой дорогой, обещаю.

Долгушин шутливо поклонился по-боярски, в пол.

Он вел машину через переулки, окружавшие парк Сокольники, одному ему известным маршрутом. Здесь старые деревянные дома доживали свои последние дни, стиснутые со всех сторон новыми многоэтажными башнями. Здесь доживали свое время старые дачные Сокольники, бывшая зеленая окраина Москвы. Юрий Петрович ювелирно протиснул машину между кучей строительного мусора и стеной деревянного дома и выехал в тупичок, который привел его к зеленым воротам, ведущим во двор магазина. Магазин был деревянный, неказистый с виду. И двор его оказался тесноватым, заставленным тарой, еле-еле въехала туда «Волга». Юрий Петрович вылез, огляделся. Грузчик в грязном халате, с лицом неопределенного цвета подошел, почтительно поздоровался.

– У себя? – спросил Долгушин.

– На месте.

– Позови.

– Момент.

Буквально через минуту перед Долгушиным возник маленький круглый человечек, похожий на подростка, надевшего заграничные тряпки. Он был в ярко-красной рубашке с сине-белым полосатым галстуком, двуцветных ботинках на огромной платформе от силы тридцать седьмого размера. Массивный золотой перстень практически закрывал всю фалангу пухленького пальца. Человек смотрел на Долгушина с почтительным ожиданием, готовый броситься по первому его слову с бегучей поспешностью.

– Ну, – тихо сказал Долгушин.

– Все приготовил.

– Как я велел?

– Все так, Юрий Петрович, разложил по сверткам и пронумеровал.

Из подсобки вышла женщина в белоснежном халате, прижимающая к груди аккуратно упакованные свертки. Она была хороша. Натуральная блондинка с яркими сочными губами, удлиненными серо-зелеными глазами. Высокая грудь распирала халат, открывавший выше колен длинные стройные ноги.

– Все хорошеешь?

– Вам бы шутить, Юрий Петрович. Куда сложить-то?

– Положи на заднее сиденье.

Человек-мальчик ревниво проследил за взглядом Долгушина и буркнул.

– Сложила и иди. Нам поговорить надо.

Нина подошла к дверям, твердо зная, что Долгушин смотрит ей вслед. Есть такая категория женщин, которые все знают про себя и мужчин. В дверях она повернулась, улыбнулась, сверкнув золотой коронкой.

– До свидания, Юрий Петрович, заезжайте почаще.

Долгушин помахал рукой, насмешливо посмотрел на человека-мальчика.

– Что, Семен, ревнуешь?

Лицо Семена сразу стало потным.

– Не бойся, не заберу. Продукты Григорию Викторовичу отвезли?

– Отвезли, только он сам вчера заезжал.

– Ну? – Голос Долгушина стал твердо-звучным.

– Взял четыре бутылки коньяка и три бутылки венгерского сухого.

– Так, – задумчиво произнес Долгушин. – как выглядел? Похмельный?

– Глубоко. А что, не надо было давать?

– Всегда давай, пусть он лучше у тебя берет, чем в другом месте. Теперь о деле.

Семен воровато оглянулся и протянул Долгушину небольшой, но толстый сверток.

– Ты не в обиде, Семен? – с иронией спросил Долгушин.

– Да что вы, Юрий Петрович, как можно.

– Теперь так, к тебе от меня приедет человек из издательства, поможешь ему организовать продовольственные заказы.

– Трудно, Юрий Петрович.

– Так надо, Семен. И чтобы заказы были как надо, без ненужных банок.

– Крупу-то хоть можно?

– Смотри сам.

– Сколько заказов?

– Штук сто.

– А поменьше если?

– Семен, сколько лет ты меня знаешь?

– Давно.

– Вопросы есть?

– Нет вопросов.

Долгушин повернулся и открыл дверцу машины.

Он ехал в издательство и думал о Грише. Вот же неблагодарная сволочь. Он обязан ему, Долгушину, целовать ноги, а вместо этого опять запил. Интересно, сколько на этот раз продлится гулянка. Четыре бутылки коньяка Грише на три дня. Потом сухое на опохмелку, потом он неделю будет пить валокордин и стонать. Сволочь. Свинья неблагодарная. Придется его поучить. А у Долгушина такие возможности есть. Ох, есть возможности, но хотелось бы без этого, без грубой силы, без «солдат удачи».

У дверей издательства он постоял немного и, придав лицу выражение снисходительной озабоченности, вошел в вестибюль.

Поздоровавшись с вахтером за руку и бросив что-то дежурное о погоде, он поднялся на третий этаж. У дверей комнаты с табличкой «Колмыкова Л.И.» он остановился и, тихо постучав, вошел.

В небольшом кабинете было много цветов и керамики, на стенах висели милые яркие пейзажики, и от всего этого комната казалась веселой и доброй. И человек, сидящий в этой комнате, не мог быть иным, иначе не подобрал бы он с таким вкусом и изяществом акварели на стенках, не росли бы в его кабинете такие прекрасные цветы, которые, если верить старикам, любят добрых людей. Хозяйка была мила и прелестна, ее даже очки украшали, глаза за их стеклами становились больше и глубже.

– Юрий Петрович, – сказала она звучным голосом и протянула руку.

Долгушин бережно взял эту невесомую руку с изящным серебряным кольцом и поцеловал, склонив пробор почти до стола.

– Лариса Игоревна, – тяжело вздохнул он, – повинную голову меч не сечет. Так что спрячьте, спрячьте его в ножны.

– Не принесли, – вздохнула Лариса Игоревна.

– Последний срок до конца сентября.

– Вы пользуетесь моим к вам добрым расположением.

– Причина есть серьезная, весьма серьезная причина. И вы, Лариса Игоревна, меня бранить не будете.

– Ох, Юрий Петрович, Юрий Петрович, – Лариса Игоревна сняла очки, протерла их платком, – я что. План. Издательский план.

– Я нашел Плюшкина, – сказал Долгушин, усаживаясь на стул.

– Кого?

– Плюшкина. Федора Михайловича Плюшкина.

Нет. Не того, о котором написал Гоголь. Николай Васильевич просто дал своему герою эту фамилию. Мой же Плюшкин, забытый всеми собиратель старины, умерший в 1911 году.

Долгушин встал, зашагал по комнате.

– Представьте себе, Лариса Игоревна, Псков. Губернский скучный Псков. И в нем живет купеческий сын Федор Михайлович Плюшкин, собиравший уникальную коллекцию. Он был третьим в России и одиннадцатым в Европе по богатству коллекции. Две с половиной тысячи гравюр, восемь тысяч литографий, двести восемьдесят старинных рукописей, двести пятьдесят диковинных часов. Только русских монет, медалей и орденов у него было свыше ста тысяч. А фарфор, хрусталь, серебро, скульптура, редкая коллекция табакерок, кружева и вышивки, предметы археологии и этнографии. Единственное в своем роде собрание русской обуви.

Долгушин замолчал, глядя на Ларису Игоревну.

– Более миллиона наименований насчитывала его коллекция, вы разрешите? – Долгушин достал сигарету.

– Так где же все это? – с интересом слушала Лариса Игоревна.

– Представьте себе, в Эрмитаже, Русском музее, Государственном музее этнографии народов СССР, в библиотеке Академии наук и разных других хранилищах. Но никто не знает того, кто собрал все это и после своей смерти передал государству.

– Интересно, очень интересно, – оживилась Лариса Игоревна, – как же вы нашли все это?

– Пришлось, конечно, полазить в запасниках, покопаться в архивах. Но дело того стоит. Как вы считаете?

– Безусловно, и мой меч спрятан в ножны. Такую светлую голову карать невозможно.

– Ну и слава Богу, а то я, признаться, боялся. Кстати, я тут отъезжал кое-куда, так вот вам и моему очаровательному редактору Верочке маленькие сувениры.

Долгушин положил на стол два свертка.

– Здесь всякая милая чепуха, которую так любят дамы. Кстати, директор у себя?

– Да, – Лариса Игоревна взяла сверток в руки, не зная, открыть его сейчас или подождать ухода Долгушина.

– Какой у него внутренний телефон?

– Пять сорок четыре.

– Вы разрешите? – Долгушин набрал три цифры. – Борис Иванович! Долгушин беспокоит… Да… Да… Как здоровье? Так у всех заботы. Я тут слышал ваш разговор о продовольственных заказах и, представьте, встретил своего школьного друга, он теперь в торговле не последний человек… Что сделаешь, теперь их время. Раньше гордились знакомством с известным писателем или артистом, теперь с коммерсантом… Так я к чему… Вот вам телефончик, он разрешил в этом магазине получить сто заказов… Записывайте. 264-32-16. РЫБКИН Семен Моисеевич… Да, директор… Он ждет… Да полно, какая там благодарность… Свои люди… Кстати, как мой протеже? Договор готов… Не знаю, как благодарить вас. Вы не пожалеете, парень очень способный, а помогать молодым наш долг. Спасибо… До встречи.

– Вы маг, Юрий Петрович, – Лариса Игоревна развела руками, – маг и волшебник.

– Все проще. Я всех вас нежно люблю, – засмеялся Долгушин.

Из издательства он вышел довольным. Пока все шло как надо. Если бы не Гришин запой! Но ничего, он свое возьмет.

На этот раз он остановил машину у большого нового здания, в котором помещались редакции всех молодежных журналов. Только полный безумец мог придумать строительство журнального корпуса рядом с грохочущим кузнечным производством и пятью железнодорожными путями.

От вахтера Юрий Петрович позвонил и попросил своего собеседника спуститься. Через десять минут к его машине подошел высокий стройный парень в рубашке со множеством карманов.Он молча подал руку.

– Милый Коля, – Юрий Петрович протянул ему пачку сигарет – как наши дела?

Коля взял сигарету. Долгушин достал желтую изящную зажигалку.

– Владейте.

– Спасибо. Вот ваша статья, – Коля положил на сиденье прозрачную папку с бумагами.

– Прекрасно. Вам надлежит поехать в известное издательство, подписать договор, получить аванс и пуститься в бурное море литературы. Дерзайте.

– Это правда? – Голос Коли сорвался от волнения. – Юрий Петрович, да я…

– Так будет всегда, если наша конвенция останется в силе. Теперь о деле. За статью, которую вы мне передали, я получу, – Долгушин задумался на минуту – рублей двести двадцать. Так?

– Видимо.

– Прошу, – Юрий Петрович протянул деньги. – Коля, вы же знаете, что работа над диссертацией и книгой не дает мне возможности размениваться на мелочи и писать статьи. Но они необходимы мне для защиты даже больше, чем книги.

– Я знаю, Юрии Петрович.

– Есть еще три заказа. Для «Недели», «Литературной России» и «Театральной жизни».

– Материалы? – спросил Коля.

– Вот, – Долгушин открыл кейс и вытащил папку, – вот все они разложены по темам.

– Сроки?

– До конца месяца.

– Годится. Я напишу.

– Милый Коля, если наша дружба будет крепкой, я гарантирую вам минимум в два года книгу.

– Спасибо, Юрий Петрович.

– Спасибо вам, Коля. Это, кстати, от меня, – Долгушин взял с сиденья сверток.

– Что это?

– Мелочь. Три блока ваших любимых сигарет «Кэмел» без фильтра.

Теперь у Юрия Петровича оставалось еще два неотложных дела. Но прежде он решил пообедать. «Волга» остановилась у здания гостиницы «Интурист». Долгушин позвонил из автомата, коротко сообщив собеседнику, что он через десять минут будет в кафе «Националь».

В кафе все столики были заняты. Народ сидел хорошо знакомый Долгушину. Люди были разные. Свой брат литератор, посещавший «Националь» по инерции, ведь когда-то именно это место было своеобразным литературно-артистическим кружком. Завсегдатаями кафе были Юрий Олеша, Михаил Светлов, драматурги братья Тур, Погодин, такие актеры, как Ливанов, Яншин, Грибов, Кторов.

В те годы этот уголок улицы Горького для многих стал вторым домом. Обшитый деревом, со старинной мебелью, с прекрасной сервировкой – он привлекал уютом и хорошей кухней.

Люди собирались здесь хорошо знакомые. Пили кофе, ели знаменитый яблочный пай, баловались коньячком.

Модным местом считалось кафе «Националь». Поэтому и наползли сюда окололитературные жучки, купающиеся в лучах щедрой славы известных людей, да и дельцы всех рангов тоже выбрали его своим убежищем. После революционных преобразований в системе общепита заменили столы, отодрали деревянные панели, сменили сервировку, даже земной шар из разноцветного стекла сняли. И кончился клуб. Стало кафе. Да разве только «Националь» обрядили в современные одежды? Мало кто из москвичей помнит, каким было кафе «Красный мак» и «Артистическое», как выглядел знаменитый «Коктейль-холл». Старый «Националь» кончился. Его постоянные посетители или ушли из жизни, или нашли другие места. А жучки и дельцы остались. Теперь это было их место. Здесь они вспоминали прошлое, рассказывая, как поили известных писателей и актеров. Рассказывали небрежно, как само собой разумеющееся. Да было ли это? Кто знает, кто знает. Наверно, все-таки не было.

Долгушин принадлежал к тем, кого принимали в свой круг знаменитости. Теперь он здесь стал звездой первой величины.

– Видишь того, в сером костюме? – говорили ему вслед. – Это писатель, друг Светлова и Олеши.

Теперь за его столик стремились попасть. Посидеть, поговорить с этим независимым человеком.

Народу было много, время обеденное. Но Долгушину стол резервировали.

– Пойдемте, Юрий Петрович, – сказала официантка Валя. Нет, уж не Валя, а Валентина Степановна. Внуки у нее росли. Но Долгушин помнил ее яркой блондинкой, хорошенькой, синеглазой, которая не раз в трудную минуту ссуживала деньги на кофе и коньяк молодому искусствоведу.

Он сел за стол.

– Что будете, Юра? – Теперь они вдвоем, теперь можно и просто по имени.

– Как всегда, Валюша, только бутылочку шампанского не забудь. Наташа придет.

Долгушин закурил сигарету, оглядел зал. Лица все больше знакомые. Вон барственно кивает человек из прошлого. Давно знакомый. Пьет кофе и что-то рассказывает молодому парню и его спутнице. Видимо, разворачивает перед ними книгу, которую никогда не напишет. Всю жизнь такой же. Одет поношенно-модно, с чужого плеча, дома курит «Дымок», а здесь достает из кармана «Мальборо». Проговорил до старости в кафе. Начинал хорошо, но остался на всю жизнь автором единственной книги, вышедшей еще в пятидесятые годы. А когда-то, что кривить душой, его рассказы увлекали Долгушина, когда они гуляли до рассвета по московским бульварам. Наверняка припрется сейчас и попросит рубль.

Человек встал, подошел к его столу.

– Привет, Юра.

– Привет, Виталий.

– Ждешь?

– Да.

– Ты понимаешь, есть идея, мы могли бы написать грандиозную вещь…

– Я всегда работаю один. Напиши сам, зачем делить славу?

– Я о тебе думаю.

Виталий присел. Оглядел стол. Потянулся к пачке сигарет.

– «Данхилл». Богатые люди – особые люди. Я возьму штуки три.

– Бери.

– Видел девочку?

– За твоим столом?

– Да. До чего хороша. Хочу пригласить ее к себе.

– Будешь рассказывать ей о новом сценарии?

– Ты думаешь, я на другое не способен?

Долгушин промолчал.

– Ты очень изменился, Юра.

– Мне через три года шестьдесят.

– О тебе плохо говорят.

– Кто и где? Те, что приходят сюда по вечерам и пьют кофе? Их мнение меня не волнует.

– Я защищаю тебя… Кстати, у тебя не будет трех рублей?

Долгушин достал пятерку, протянул Виталию. Тот ОГЛЯНУЛСЯ, взял еще три сигареты и, барственно кивнув, пошел к своему столу.

О том, что Наташа появилась в зале, Долгушин узнавал, даже если он сидел спиной к двери. Она входила, и на секунду наступала тишина. Мужчины прекращали говорить и жадно смотрели ей вслед. А она шла сквозь эту тишину, глядя прямо перед собой, равнодушно-усталая, привыкшая ко всеобщему восхищению. Долгушин смотрел, как Наташа идет через зал, обходя столики. Высокая, идеально сложенная, гордо неся коротко стриженную красивую голову, и в душе его пели трубы победы. Ведь именно он приручил это красивое умное существо, развел с мужем, заставил быть ему бесконечно преданной. Наташа подошла к столику, чмокнула в щеку поднявшегося Долгушина, села, достала из сумочки сигареты.

Она медленно мазала зернистую икру на хлеб, медленно пила шампанское.

Они молчали.

– Ну как? – нарушил молчание Юрий Петрович.

– Он согласен. Но просит, сам знаешь что.

– Хорошо. Я дам ему эту картину. Только пусть начинает оформление.

– Он хочет, чтобы я с ним спала.

Долгушин зло ткнул сигарету в пепельницу.

– Юра, ты же все сам понимаешь…

– К сожалению, Ната, к сожалению. Понимаю, что надо, но не могу смириться.

– Мы с тобой смирились со многим.

– Правильно, но ради чего? Цель?

– Цель оправдывает средства.

– Понимаю. Ты мне не говори больше об этом, ладно?

– Как хочешь. Ты думаешь, мне легко?

Долгушин взял сигарету, прикурил. И тут же вспомнил, что до конца дня он может выкурить всего три, а дел предстоит много. И чувство досады на себя на время затмило все остальное, исчезло острое ощущение ревности, и он опять мог контролировать себя.

– Как у тебя дела? – спросила Наташа.

– Все по плану, документы сдал, отношение положительное, в ноябре надеюсь гулять по Елисейским полям. Причина для поездки солидная – архив Дягилева… Посмотрим…

– А если сорвется?

– Нужно надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Я готовлюсь. В издательстве все в порядке, заказанные статьи делаются. Главное, чтобы уехала ты.

– Мне иногда становится страшно, Юра.

– Это ты напрасно, Наташа, – Долгушин вытер рот салфеткой, скомкал ее, огляделся.

Из-за соседнего столика на него смотрел Виталий. С ненавистью смотрел, с тоскою.

С Наташей Долгушин попрощался у выхода, она пошла к себе в «Интурист», а Юрий Петрович сел в машину.

Ровно через час он должен был выступать во Дворце культуры в устном молодежном журнале.

Юрий Петрович вынул из кейса красную коробочку, раскрыл ее. Золотом блеснула лауреатская медаль.

Долгушин привинтил ее к лацкану пиджака, скосил глаз. Медаль всегда придавала ему уверенности. Она выглядела солидно и нарядно. Когда он получил ее, многие удивлялись. Не столь уж велик был вклад молодого мэнээса в работу над монографией и в науку вообще. Мало кто знал, что академик, руководивший работой, был частым гостем в квартире на Сивцевом Вражке. А жил в этой квартире мэнээс Долгушин. И бывал там академик не один.

Пришло время, и не стало академика, выпрыгнувшего на волне очередной кампании в сорок восьмом году.

Никого не интересовали книги, выпущенные тогда. А медаль осталась. Навсегда. Она, как путеводная звезда, провела своего владельца сквозь бурное время реорганизаций. Звание, как щит, надежно закрывало его.

Надежно ли? Об этом стал чаще и чаще думать Долгушин.

Он уже много лет жил двойной жизнью, но как умный человек, понимал, что когда-то всему этому должен прийти конец. Поэтому и оформлял он документы для поездки во Францию, поэтому и заставлял женщину, которую любил, ложиться в постель к иностранцу и выходить за него замуж.

У него было слишком мало времени. Слишком мало.

Долгушин думал об этом, сидя на сцене Дворца культуры. Он не волновался. Выступать он умел и любил.

– А теперь, друзья, – сказала ведущая, хорошенькая, совсем юная девушка, – выступит Лауреат Государственной премии, искусствовед Юрий Петрович Долгушин. Он автор книги «Рукоятка меча», он расскажет нам…

– Минуточку, – Долгушин прервал ведущую, – не раскрывайте моего секрета.

Он подошел к микрофону.

– Итак, друзья, великий философ средневековья Мартин Лютер сказал: «На том стою и не могу иначе»…

Домой он вернулся поздно. Сел в кресло, не зажигая огня, закурил сигарету. Позади был тяжелый день. Но все, кажется, уладилось. Даже Гриша привел себя в порядок и начал работать. Гриша когда-то был прекрасным журналистом, писавшим об искусстве, потом начал пить. Работая в издательстве, попал под суд за взятку. Теперь он стал верным «негром» Долгушина. Автором-невидимкой.

Долгушин курил, но вкуса сигареты не чувствовал, так бывает, когда куришь, не видя дыма. Он щелкнул выключателем. Над письменным столом загорелся цветной колпак настольной лампы…

…И тут Долгушин увидел человека. Тот сидел в углу, в кресле. Долгушин напрягся для прыжка.

Человек встал.

– Спокойно, Каин, на своих не бросайся.

– Как ты сюда попал?

– Через дверь, естественно. – Человек подошел к столу и взял из пачки сигарету.

– Садись, – сказал генерал и достал сигареты из кармана пиджака, висевшего на спинке стула.

Орлов сел, прикидывая мысленно, для чего вызвал Кафтанов.

– Я прочел твой рапорт. Что это за ночные визиты?

– Не знаю.

– Как они установили твой адрес?

– Не знаю.

– Да что ты все «не знаю» да «не знаю». А кто должен знать? Я?!

– Я действительно не знаю, Андрей Петрович, кто надоумил родственников Тохадзе прийти ко мне.

– Я думаю, они не остановятся на этом. Жди телеги.

– Я поступил по правилам. Сообщил дежурному по городу, тот прислал наряд…

– Ну ладно, не будем предвосхищать события, что по делу?

– Немного.

– Докладывай.

Кафтанов взял карандаш, слушая, он всегда чертил в блокноте понятные только ему одному кружки, треугольники. квадраты, переплетая их, соединяя линиями и пунктирами.

– Нами задержан Силин Петр Семенович. Он признался в краже ковки и изразцовой плитки. Похищенные им вещи обнаружены на даче композитора Лесоковского и изъяты.

Вадим вынул из папки протоколы допросов Силина и Лесоковского, акт изъятия, протянул Кафтанову. Генерал взял бумаги, быстро пробежал глазами, начал что-то выписывать. Вадим ждал, когда Кафтанов закончит, думая о том, что сегодня предстоит сделать его группе. Пока поиски пробуксовывали… Не было ничего определенного. Какие-то отрывочные сведения, не совсем точные предположения не позволяли выстроить четкие версии, пригодные к отработке.

Кафтанов поднял телефонную трубку, набрал четырехзначный номер.

– Сергей Иванович, – сказал, – Кафтанов докладывает… Да… Да… По делу ограбления музея… Да… Пока нет… Часть ценностей найдена, преступник задержан… Конечно, Сергей Иванович… Прилагаем все силы… Желаю здравствовать. – Кафтанов положил трубку, взял из пачки новую сигарету, закурил. Некоторое время он молчал, глядя на Вадима.

– Ты думаешь, легко быть генералом? – спросил он.

– А что мне думать, я генералом не стану.

– А это как пойдет. Я тоже думал, что умру полковником. Докладывал наверх о делах наших скорбных, пока начальство довольно, но торопит. Какие соображения, версии, наметки?

– Я начну по порядку, – ответил Вадим, – поэтому разговор у нас долгим будет.

– Ничего, – Кафтанов вновь взял карандаш.

– Силин, – начал Вадим, – арестован, но, как известно, он там был вторым. Плитка и ковка найдены. Остались камин и медальоны. Отработка следов машины ничего не дала. Калугин встретился кое с кем из коллекционеров, поговорил – пока пусто. Мы проанализировали несколько подобных эпизодов. Думаю, что на даче академика Муравьева и здесь поработали одни и те же люди.

– Но кража у Муравьева раскрыта, преступник наказан, что-то ты, Вадим, не туда гребешь.

– Туда, именно туда. В краже у Муравьева полностью сознался Валентин Суханов. Инженер, гонщик, заслуженный мастер спорта, член нашей сборной команды…

– Ну и что, – перебил Кафтанов, – тебе его титулы мешают?

– Нет, не титулы. Я посмотрел его дело. Слишком легко Суханов все взял на себя…

– Подожди, что значит взял, у него нашли похищенные вещи.

– Не все. Куда делись остальные, он вразумительно ответить не мог. Смолин еще тогда проверил его связи. Суханов никогда не занимался антиквариатом.

– Ну это, знаешь, не оправдание. Вчера не занимался, а сегодня начал…

– Не в этом дело, – перебил Кафтанова Вадим, – не в этом дело. Суханов везде характеризуется положительно. Два года назад он рискнул жизнью, на горной дороге поставил свою машину под удар автобуса, спасая детей.

– Как это? – удивился Кафтанов.

– А так, автобус со школьниками в Дагестане около Гуниба потерял управление, и его понесло к пропасти, Суханов поставил свою машину под удар. Он спас детей и сам попал в больницу. Это поступок.

– Да. Рискуя жизнью, спасает детей, а потом грабит дачу. Не складывается. – Кафтанов встал, зашагал по кабинету. – Что еще?

– Теперь о краже на даче. Большую часть похищенного нашли у Суханова. Не хватало трех икон работы Рублева и картин Фалька, Кандинского и Якулова. Куда они делись, Суханов вразумительно ответить не смог.

Вот что он показал на допросе:

«… Иконы Рублева и картины Фалька, Кандинского и Якулова я продал у комиссионного магазина на Октябрьской улице неизвестному гражданину за семь тысяч рублей…»

Далее идут приметы покупателя.

– А деньги нашли?

– В том то и дело, что нашли ровно семь тысяч.

– Любопытно, – Кафтанов вновь сел за стол, забарабанил пальцами по стеклу, – твое мнение?

– Я изучил дело, внимательно прочел материалы суда. Суханов отказался от адвоката. На следствии и на суде он очень торопился поскорее получить срок.

– Обычно так делают те, у кого за спиной более серьезное преступление. – Кафтанов сделал пометку в блокноте. – Интересную историю ты мне рассказываешь. Теперь, Орлов, давай подумаем. Что у Суханова было такое, из-за чего он добровольно бы в острог пошел. Как ты думаешь?

– Думаю, что не такой человек Суханов, чтобы совершить преступление.

– Хорошо, – сказал генерал, – я рад, что ты так твердо уверен в этом. Почему же тогда он взял на себя чужую вину? Исходя из нашей многолетней практики, могут быть две причины: страх и деньги.

– Но за семь тысяч не садятся на восемь лет.

– Опять ты прав, – Кафтанов достал новую сигарету, – значит, он кого-то боялся?

– Не думаю, – уверенно ответил Вадим, – не такая у него профессия, чтобы бояться. Да и история со спасением детей…

– Вадим, милый, а если он не за себя боялся. Возможно, у него не было выбора. Вдруг он опять кого-нибудь спасал. Такое может быть?

– Такое может.

– Эх, Вадим, ты уже нарисовал себе образ некоего рыцаря, который сам строит мельницы и сам с ними воюет. Что еще?

– Мы опросили всех людей, которые бывали в особняке Сухотина, всех, кроме фотографа Министерства культуры Гринина…

– Почему не допросили Гринина?

– Он в командировке, приезжает сегодня.

– Ясно.

– Я беседовал с Олегом Кудиным. Некто Алимов подсылал к нему людей.

– Кто эти люди?

– Он не говорит. Но, по нашим данным, «телохранители» нового типа. Молодые люди, готовые ради денег на все.

– Алимов тоже, кажется, бывший гонщик?

– Он кроссмен. Выгнан из команды, лишен звания. Пытался провезти за границу крупную партию валюты.

– Ну что же, Вадим, ты, как всегда, скромен, – Кафтанов улыбнулся. – Немного. Есть уже цепочка. Кстати, что делает Алимов?

– Работает шофером в Театре оперетты. Им уже занимается Фомин.

– Значит, так! – Кафтанов встал, давая понять, что разговор окончен. – Гринин, Алимов, все о Суханове. Доложить мне…, – генерал сделал пометку в календаре. – Через два дня. Кстати, фоторобот отравителя готов?