Текст книги "Змеиная принцесса (ЛП)"

Автор книги: Эдмонд Мур Гамильтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Горячий кофе из термоса был черным и горьким. Торп дождался, пока он выпьет его, и закурил сигарету.

– А теперь расскажи мне все о прошлой ночи, Маклин, – тихо попросил он.

Хью Маклин невесело рассмеялся.

– Понятно. Ты хочешь ублажить сумасшедшего.

– Чушь! – возразил Торп. – Ты не сумасшедший. Роос, может быть, и был им, немного. Он был легко возбудимым, нервным типом, несмотря на свой вес. А у тебя просто было слишком много работы, жары и мух.

Маклин пожал плечами.

– Это хорошее объяснение. Только это не так. А теперь послушай.

Он заставил себя говорить осторожно и взвешенно. Торп слушал, не пытаясь перебить, пока он не закончил.

Затем он задумчиво произнес.

– Значит, ты действительно веришь, что звук этого колокола разбудил спящую в море женщину?

Маклин помедлил.

– Не женщину – не ту женщину, какими мы их знаем. Они представляют собой другую разновидность человечества, вид человека, который давным-давно отделился и вернулся в море. Возможно, это последние представители этой ветви человеческого рода.

И Тиамат не просто спала. По всей вероятности, это была необычная форма анабиоза, когда жизненно важные нервные центры были парализованы воздействием какой-то силы. Подобные опыты проводили с животными в лабораториях.

– Понятно, – сказал Торп. – И ты думаешь, что Мардук проделал это с Тиамат в давние времена? И что вибрация колокольного звона может разрушить этот паралич и таким образом вывести ее из состояния анабиоза?

Маклин покраснел.

– Я понимаю, это звучит фантастично. Но какое еще может быть объяснение?

– Давай руководствоваться здравым смыслом, – решительно произнес Торп. – Ты и Роос были оба уставшие, взвинченые, взбудораженные нашей находкой – храмом. Храм Тиамат навеял диковинный сон на твой утомленный мозг…

– Сон, в котором я слышал звон, если ты помнишь! – перебил Маклин. – А в то время мы еще не знали, что такой колокол есть внутри храма.

– Во время лунатизма ты, видимо, пробрался внутрь и увидел те настенные росписи и колокол, – настаивал Торп. – Это единственное логичное объяснение.

– Но я видел Тиамат там, на волнах, зовущую Рооса! – воскликнул Маклин.

– По твоему собственному признанию, ты видел нечто туманное и белое, – возразил Торп. – Была морская пена в лунном свете, а все остальное дорисовало твое чересчур разыгравшееся воображение.

ХЬЮ МАКЛИН колебался. Та часть его сознания, которая отчаянно цеплялась за здравый смысл, за обыденный мир, хотела верить Торпу.

Но он не мог верить. Он знал, что Тиамат жива и пробудилась. И, что самое пугающее, эта убежденность доставляла ему странную, ликующую радость.

Торп продолжал настаивать на своем:

– Послушай, Маклин, я хочу, чтобы ты выбросил эти бредовые фантазии из своей головы. Есть один верный способ сделать это. Позвони сегодня вечером в колокол и сам убедись, что ничего не происходит.

И тут же, снова, Хью Маклин ощутил мощную пульсацию из смеси страха и желания. Если прозвучит колокол, придет ли Тиамат?

Или все это, как сказал Торп, просто бред, порожденный переутомленным разумом? Он должен был узнать, так или иначе. Он должен узнать.

– Хорошо, – сказал он, стараясь говорить ровным голосом. – Так мы и сделаем.

Чуть позже, когда они с Торпом вышли из палатки в наступающие сумерки, они встретили Де Фердье. Маленький ученый был слишком расстроен, чтобы уделить Маклину особое внимание.

– Арабы угрожают уйти! – пронзительно выкрикнул он. – Случившееся прошлой ночью пробудило их суеверия. Знаете, эти обычные разговоры про то, что руины древних прокляты. И как раз тогда, когда мы, возможно, находимся на пороге новых открытий!

Он указал на лодки-плоскодонки и груды снаряжения, вытащенные уже на берег неподалеку.

– Лодки и водолазные костюмы прибыли сегодня днем – мы могли бы найти целый город в этих неглубоких водах. Но если они разбегутся…

– Я поговорю с ними попозже, – успокоил его Торп. – Чуть более высокая зарплата должна исправить ситуацию. Сейчас мы идем в храм.

Де Фердье вытаращился, словно впервые заметив Маклина.

– В храм? Зачем? Маклин, ты избавился от своего бреда?

– Конечно, избавился, – поспешно сказал Торп. – Пойдем, Маклин.

В сгущающейся темноте небольшой прямоугольный храм стоял замерев задумчиво, как будто наблюдал своим незрячим взором за нетерпеливыми, тянущимися к нему пенными руками волн, которые подкатывались к нему по берегу.

ЛУНА ВЗОШЛА, но внутри было очень темно – так темно, что Маклин сперва смог различить только слабое мерцание систрума на каменном постаменте и смутные, бликующие очертания большого хрустального колокола глубоко в тени.

Его непередаваемое чувство – смесь из надежды и страха, усиливалось с каждой минутой. У него возник безумный порыв развернуться и убежать, но он понимал, что таким образом только докажет Торпу, что его рассудок пошатнулся.

Торп посмотрел в сторону колокола, в голосе у него было смущение:

– Маклин, не обижайся. Но ты был ненормален. И я не хочу рисковать тем, что с тобой что-нибудь случится, когда я ударю в этот колокол.

Хью Маклин на мгновение растерялся.

– Что ты имеешь в виду?

Тот достал из кармана пару кожаных ремней.

– Я хочу обезопасить тебя, прежде чем позвоню в этот колокол. Звуки могут вызвать неожиданные реакции. Я не хочу, чтобы ты тоже кинулся в море.

Это ошеломило Маклина. Теперь он понял, что, несмотря на невозмутимое поведение Торпа, тот считал его, пусть даже и не в полной мере, но сумасшедшим.

Но он заставил себя кивнуть в знак согласия.

– Хорошо. Я все прекрасно понимаю.

Торп привязал его ремнями за плечи к одному из двух каменных столбов, на которых держался колокол.

Затем он схватил и поднял вверх тяжелую булаву.

– Звук – это всего лишь колебание воздуха. Не забывай этого, Маклин.

Торп ударил по колоколу.

Это было не так, как ожидал Маклин. Это не было тем слабым, звонким пульсирующим звуком, который он слышал прошлой ночью.

ТОГДА ОН находился на расстоянии. Но теперь он стоял прямо перед хрустальным колоколом в замкнутом пространстве маленького храма. Звук был иным.

Это вообще не было похоже на звук. Это было похоже на взрыв нематериальной силы, грозящей расколоть небо и землю. Бог, вероятно, мог бы возвестить о гибели вселенной такой могучей нотой.

Маклин, наполовину оглушенный, увидел, как вода в черном колодце бешено забурлила вокруг погруженного в воду основания колокола. Звук шел сквозь воду к морю, распространяясь быстрее и дальше, чем если бы делал это по воздуху.

Громогласным, оглушающе-звенящим эхом завершился второй удар Торпа по колоколу. За ним последовал еще один удар, а затем еще один, пока темный, маленький храм, казалось, не переполнился неистовым серебристым звуком.

Торп опустил булаву и замер, тяжело дыша.

– Это было достаточно громко, не так ли? И как видишь, ничего не произошло.

Ничего? Последние звенящие отзвуки стихли, и уши Маклина теперь снова могли различать шум морского ветра и грохот темного прибоя там, за открытой дверью.

Ничего? Почему же шелест ветра внезапно усилился, сделался громче и пронзительнее, перерос в высокий, сладостный и певучий крик, мчащийся к берегу наперегонки с волнами?

Маклин выкрикнул:

– Торп, она приближается! Тиамат! Я слышу ее…

Торп перебил его, взвинченным от волнения голосом:

– Маклин, возьми себя в руки! Ты должен побороть все это у себя в голове, прямо сейчас!

Он указал на залитый лунным светом океан за открытой дверью и на пляж.

– Ты, что не видишь, что там ничего нет, что…

Торп замолчал на полуслове. Его темный силуэт застыл, уставившись вдаль.

Ибо там было нечто, на залитом лунным светом море. Гибкая фигура, плывущая к берегу с ловкостью тюленя.

Из воды высунулась змеевидная белая рука, темные волосы разметались по спине, как гонимые ветром водоросли, а изящное треугольное личико запрокинулось к луне, чтобы издать тот самый ликующийх серебристый крик.

– Тиамат! – Крикнул снова Маклин. – Торп, я же тебе говорил…

Но Торп не слушал его. Торп, широко шагая, вышел из храма и направился к берегу с обрушивающимися на него волнами.

– Это женщина, всего лишь женщина! – Донесся хриплый голос Торпа. – Я докажу это!

Маклин понимал, что привычный для этого человека мир разваливается у него под ногами, и что им движет отчаянная потребность в обретении уверенности.

Он видел, как Торп шел, пристально глядя вперед, на белую женскую фигуру, которая быстро, очень быстро плыла к нему, шел до тех пор, пока набегающие волны не обхватили его талию.

Маклин резко напрягся, пытаясь вырваться из ремней, которыми был привязан к столбу, и выкрикнул невнятное предупреждение.

Он знал, что Торп не слышит его. Но внезапный страх, охвативший самого Торпа, заставил того резко развернуться и броситься к берегу.

Быстро и неумолимо, вслед за ним метнулась скользящая по воде, гибкая фигура Тиамат. В лунном свете бледное лицо Торпа внезапно помертвело, когда белые руки сзади обвились вокруг его шеи.

Маклин услышал крик ужаса, который причудливо перемешался с ликующим серебристым возгласом. А затем две головы исчезли под водой.

ОН ДОГАДАЛСЯ позже, что висел какое-то время в полубессознательном состоянии на своих ремнях. Ибо следующим его отчетливым ощущением были руки, нервно развязывающие его, и пронзительный голос Де Фердье.

– Я видел! – громко повторял Де Фердье снова и снова. – Я видел, как это… что-то… появилось и утащило Торпа вниз!

Маленького ученого трясло, руки его так сильно дрожали, что он долго не мог отвязать ремни.

– И арабы тоже все видели! Они исчезли, разбежались! Маклин, что нам делать?

Странное, холодное спокойствие снизошло на душу Хью Маклина. Он невозмутимо ответил:

– Я иду туда, за ними. За Тиамат. У нее больше не будет жертв.

Де Фердье слегка отшатнулся от него.

– Ты спятил? Пойдешь в море, чтобы утонуть?

– Есть водолазные костюмы, – ответил Маклин. – Это автономные костюмы с баллонами для воздуха, достаточно прочные для любой разумной глубины. Я погружусь в одном из них.

Внезапно он повысил голос:

– А что мне еще остается? Мы разбудили нечто древнее и злое, из-за своего бездумного отношения к предостережению Мардука! Как будто наша современная наука – единственная наука, которая когда-либо существовала!

Маленький ученый всплеснул руками:

– Это безумие – то, что ты говоришь! И все же… я видел!

Маклин не обращал на него внимания в течении нескольких последующих, лихорадочных часов. Он подготовил один из своих водолазных костюмов. Это была простая конструкция с заплечным дюралевым кислородным баллоном, предназначенная для любителей-водолазов, ныряющих на небольшую глубину.

Он прикрепил свинцовые грузила к поясу, и с восходом солнца, тяжело шагая в ботинках со свинцовыми подошвами, направился снова к храму.

Испуганный Де Фердье последовал за ним. Маленький ученый широко раскрытыми глазами наблюдал, как Маклин снимает систрум Мардука с постамента с надписью и засовывает его себе за пояс.

– Маклин, ты сошел с ума! – воскликнул он. – Если ты думаешь, что в этом древнем магическом инструменте есть какая-нибудь сила…

Мрачным взором Маклин скользнул по надписи на камне.

«Могущество Мардука, мудрость Мардука, скипетр Мардука, чья сила способна усмирить и сковать!»

Маклин произнес:

– В колоколе была сила.

Он повернулся и зашагал неторопливо к морю. Медленная, размеренная, грузная поступь тяжелых ботинок, нечеловеческие очертания гидрокостюма и шлема придавали ему вид какого-то допотопного божества, шагающего навстречу божественному суду. При каждом движении систрум издавал едва слышный звон, тише детского дыхания, и тем не менее, Маклину казалось, что волны шарахаются от него, словно испуганные лошади в своем стремительном движении к берегу.

Он зашел в волны прибоя, но в этот раз не было слышно певучего хрустального голоса, зовущего его. Вода сомкнулась над его головой. Он боялся воды. Он ощутил холод, его сдавливающую, вызывающую онемение тяжесть. На этот раз он не скользил, как во сне, с той же плавной бестелесной легкостью. Он шагал, и шаги его были медленными и болезненными, и в них не было радости.

Инстинкт – или воспоминание о своем сне – привели его к городу, и ему показалось, что в темно-зеленых глубинах моря прошли целые века, а сердце его стало тяжелее свинцовых гирь, которые удерживали его на дне.

Блеклое фосфоресцентное свечение, блеклый рассеянный свет, словно серебристое звездное сияние. Огромные обрывистые утесы, возвышающиеся за пеленой воды, и длинная чистая полоса песка. Хрустальные башни, высеченные из гребней разбивающихся волн. А наверху, на черном скальном карнизе – дворец Тиамат, похожий на упавшую звезду, примостившуюся на груди грозовой тучи. И Хью Маклин внутри своего сердца исторг надломленный, отчаянный призыв к переговорам.

Он знал, что он увидит, ведь он уже видел все это ранее. И все же это было потрясением – находиться в сознании, в полном ужаса сознании и видеть страну из своего сна.

Он понимал, что даже после всего случившегося все еще не вполне верил, что такое возможно. Человек, если он хоть немного в здравом уме, не может верить в подобное. Человек, если он хоть немного в здравом уме, не может не надеяться, что это был всего лишь призрачный сон.

Он двинулся дальше, по песку, по крошащимся ракушкам, медленной, тяжелой поступью судьбы. Судьбы всего человеческого рода, отрекшегося от древнего, чуждого величия ради спасения человеческой души.

Спящие уже не спали.

ОН ВИДЕЛ их на открытых пространствах – яркие дивные силуэты, резвившиеся вместе со своими морскими сородичами. Огромные поблескивающие рыбы стрелой проносились между хрустальными башнями, и люди Тиамат играли с ними, будучи более проворными, более грациозными, чем прирожденные дети моря. Игра, в которую они вместе играли, была больше, чем забава. Это был животрепещущий гимн радости, потому что долгий сон закончился, потому что скованные тела вновь обрели свободу. И море радовалось, а его дети приветствовали возвращение своих богов.

Хью Маклин шел меж коралловых стен города, и люди Тиамат, один за другим, останавливались, смотрели на него и отступали перед ним, а рыбы прекращали свою, сверкающую бликами игру, и тоже наблюдали за ним, неподвижно дрейфуя у белых плеч своих господ. Маклину показалось, что все движение в море прекратилось, как будто сама вода обрела жизнь и следила за ним.

Его рука лежала на рукояти систрума, и он чувствовал его звенящий, трепещущий шепот при каждом шаге.

«Скипетр Мардука, чья сила способна усмирить и сковать».

Люди Тиамат были напуганы.

Маклин посмотрел вверх, на дворец, и стал ждать.

Она явилась, как он и ожидал. Она явилась, словно всплеск жемчужной пены, яркая, как утреннее солнце, и ее красота пронзила болью сердце Маклина. Слезы, жгучие и ослепляющие, заполнили его глаза, и он стряхнул их, потому что должен был смотреть на нее, должен был рассмотреть ее отчетливо и навсегда, потому что для него больше не будет света и красоты во всем мире.

Темные волосы, обрамляющие нежное личико; кожа, нежная и блестящая, напоминающая мягкий жемчуг. Сильные изящные плечи и высокая грудь; вытянутая талия и стройные бедра; конечности, полные гибкой грации.

Он попытался разглядеть, чем же и насколько сильно она отличается от человека, и понял, что отличие заключается во внутреннем строении. В ней не было ни скованности, ни неуклюжей сочлененности суставов, ни тяжеловесности. Ее кости были легки и гибки, а все линии ее тела и его движения были изящными и совершенными, как волны, без угловатости или ограниченности. Она была первозданным, совершенным созданием, не изуродованная сдерживающими оковами эволюции на неласковой суше. Она была образцом, а человеческий род – всего лишь испорченным эхом.

Ему захотелось упасть на колени и поклониться ей. Более того, ему захотелось сорвать с себя этот сковывающий костюм, отягощавший его тело, заключить в объятия ее прелесть и поцеловать ее маленький, изогнутый ротик, который хранил в себе смех и насмешливое ликование всей водной стихии, что танцевала когда-то, на заре мира, под горячим, юным солнцем.

Он посмотрел ей в глаза.

Он пожалел, что сделал это. Он пожалел, что он не смог довольствоваться тем воспоминанием о ней, когда он впервые увидел ее, с закрытыми во сне веками.

Темные непостижимые глубины, и более светлые оттенки, словно песчаные отмели, и мелкие, блуждающие блестки света, будто прикосновение лунных лучей. Давно забытые знания и полузабытые видения были в ее глазах.

Эти глаза видели, как стяги всех существовавших человеческих наций вздымались, тускнели и рассыпались в прах, и тем не менее в них не было печали – они были похожи на глаза ребенка, наблюдающего за бесконечным и увлекательным представлением. В них были молодость и радость, а главное, это были глаза женщины, и они улыбались.

Хью Маклин забыл о холоде и о давящей тяжести моря. Он забыл о скипетре Мардука и о том, для чего спустился сюда. Очень тихо он произнес ее имя:

– Тиамат! Тиамат! – И звук этого имени внутри его шлема был подобен шепоту далекого прибоя, смеющегося над земными оковами.

Знакомый голос из его сна прозвучал в его сознании, словно серебряная речь, превращенная в мысль:

– Зачем ты пришел, Хью Маклин?

Долгое время он не мог ответить. Спокойное море ждало, и обитатели города ждали, и огромная рыба лежала неподвижно и ждала. Систрум тоже молчал, не колеблимый каким-либо движением воды.

И Хью Маклин не мог ответить Тиамат, из-за того, что ее взгляд был устремлен на него, и он знал, что она знала ответ на этот вопрос еще до того, как он покинул храм, и что она смеялась над ним.

Она не боялась. Ее народ мог бояться, но не Тиамат. Он знал, что даже Мардуку оказалось не под силу заставить ее бояться.

Наконец он ответил хрипло, высказав вслух мысль, которую, как он знал, услышит ее разум.

– Ты знаешь, зачем я пришел.

ОНА ПОДПЛЫЛА к нему, незаметно оказавшись поближе. Ее тело сверкало теплым, мягким блеском жемчуга. Руки Маклина потянулись к ней – неосознанно, как у слепого, и ее смех раздался в его сознании легким, серебристым журчанием.

– Я знаю, – сказала она. – А ты знаешь?

Он должен сказать ей. Он должен посмотреть ей в глаза и сказать. Эти слова причиняли ему боль, одно за другим, когда он выталкивал их из себя.

– Ты злая, Тиамат. Ты убила моих друзей. Ты…

Он остановился. Было так тяжело говорить. У нее было вытянутое и восхитительно стройное тело, а ее плечи казались белыми кораллами под черными, колышущимися волосами. Он попытался вновь:

– Я пришел, чтобы…

Он не мог произнести это. Это было богохульством. Это было даже хуже, чем если бы он сказал: «Я пришел убить тебя.» Сковать эту дышащую трепетом красоту живой смертью…

Тиамат улыбнулась и прошептала:

– Ты пришел, потому что любишь меня.

И Хью Маклин знал, что она права.

Она лениво вытянула вверх свои белые руки и сказала:

– У меня и раньше были любовники из мира мужчин.

Она подплыла еще ближе, влекомая дыханием моря, и глаза ее были веселы и полны света.

– Тебе бы хотелось этого, Хью Маклин? Любить меня, находиться со мною все время?

– Да, – сказал он. – Да.

Он сгорал от желания просто быть рядом с ней, смотреть, как она движется среди хрустальных башен, и слушать радостную мелодию ее голоса. Благодаря ей человек может оценить чудо вечной жизни, молодости и неувядающей красоты.

– Сними свой шлем, Хью Маклин. Эту уродливую штуку, скрывающую от тебя красоту моря. Позволь воде коснуться тебя. Позволь мне прикоснуться к тебе, позволь мне поцеловать твои губы и освободить тебя от земли навсегда.

Ее руки, тянущиеся к нему. Ее губы, нежные, страстные и смеющиеся…

– Сними свой шлем, Хью Маклин.

Он хотел этого, он жаждал этого, но одно последнее, страшное воспоминание удержало его. Запавшая в память картина на стене храма, с изображением других людей, которые откликнулись на зов Тиамат.

– А с ними как? – резко спросил он, перекрывая стук своего сердца. – Были ли они счастливы здесь, эти мертвые, которые не могли по-настоящему умереть?

– Почему ты их так называешь? У них была вечная жизнь, пока Мардук не уничтожил их, потому что он был смертным и сам должен был умереть. Посмотри вокруг. Неужели ты можешь быть несчастным здесь?

«Нет», – подумал Маклин, – «Только если можно быть несчастным в стране фей».

– Неужели ты можешь быть несчастным здесь – со мной? – спросила Тиамат.

Маклин медленно поднял руки и начал возиться с тяжелыми болтами-застежками шлема.

Именно в этот момент появились Роос и Торп, они неуклюже проталкивались между морскими жителями. Они потеряли свою богиню, они разыскивали ее, и теперь они ее нашли.

Они брели к ней по песку, спотыкаясь, их человеческие тела были плачевно непригодны для этой цели. Огромный голландец, худощавый, крепко сбитый Торп – люди, которых Маклин знал и с которыми работал, – но они больше не были людьми.

Они были ничем, ни зверем, ни рыбой, ни чем-либо еще, что обычно живет под солнцем. Они даже не были живыми. Они не дышали, потому что не нуждались в воздухе, теперь, когда их жизнь была всего лишь псевдожизнью, поддерживаемой в них магией древней, злой науки.

Их лица были пустыми, терпеливыми лицами мертвых, а в их глазах не было ни осмысленности, ни души, ни надежды.

Пока они не увидели Тиамат.

И ТОГДА, словно зажглись факелы в темной пещере. Они подбежали к ней, словно собаки, упали у ее ног и склонились.

– Они тоже твои любовники? – тяжело спросил Хью Маклин.

Глаза Тиамат сузились – она почувствовала тошнотворный, леденящий ужас, поразивший его, как удар. Но она лишь улыбнулась:

– Один уродлив, другой стар. Ты молод, Хью Маклин, и ты не уродлив.

Ее лицо было прекрасным, соблазнительным, страстным, с губами, которые предназначались только ему одному.

– Сними свой шлем. Останься со мной – и люби меня.

Роос протянул свою морщинистую от воды, дряблую руку, прикоснулся к ее маленькой ступне и прижался к ней лбом.

Маклин отдернул руки от шлема и схватился за систрум, и золотая рукоять, казалось, обожгла ему руку.

Он увидел ужасный гнев, вспыхнувший на лице Тиамат.

Он увидел, как находившиеся в ожидании ряды ее людей перемешались в хаосе, в движении, в атаке.

Он почувствовал, как страх, что был сильнее страха смерти, пронесся волной по морю, и вся вселенная наполнилась мчащимися серебряными телами, словно звездным дождем.

Он почувствовал, что падает под напором атакующих, но систрум все еще был у него в руке и он потряс им, а из-за удара при падении систрум прозвенел еще громче.

Больше сердцем, чем слухом, Маклин услышал, как первый, пронзительный звон систрума перерос в ужасный, сокрушающий меч звуковой вибрации.

Звук может ошеломить, звук может поразить нервные центры. И этот ужасный, пронизывающий звук может оглушить их до паралича.

Ему показалось, что весь поток живых существ, мчавшийся на него, был мгновенно поражен и заморожен этой грозной, пронизывающей нотой, которая поразила и оглушила их более чувствительные мозги. Ему показалось, что замерла вся жизнь – и в воде и на земле.

Страшный голос Мардукова систрума повелел, и мир покорился, и Хью Маклин опустился на колени на дно моря, ослепленный слезами, потрясая скипетром, сотворенного из золота, хрусталя и живой смерти.

Через некоторое время он выронил систрум, лег и тоже замер.

ХЬЮ МАКЛИН поднялся и выпрямился на морском дне, словно старый и сломленный человек. Он поднял с песка скипетр Мардука и засунул его снова за пояс, а затем взглянул на то, что он совершил.

Хрустальные башни стояли, как и прежде, но купола у них треснули и раскололись от вибрирующего голоса систрума. Рыбы разбежались во все стороны. А на песке, между разрушенными башнями, спали люди Тиамат.

Во всем городе двигались только два существа – Роос и Торп, у которых структура человеческого тела, как и у Маклина, была слишком груба, чтобы их могла парализовать едва ощутимая вибрация. Они сидели, скорчившись на песке, как два плачущих ребенка, и не сводили глаз с Тиамат.

Хью Маклин взял на руки ее прекрасное тело. Сейчас ее глаза были закрыты. Больше никаких воспоминаний, никакого сияния, никакого смеха. Замерла вся чудесная ловкость и грация ее тела, вся жизнь и радость. Маклин перестал плакать. То, что он переживал в своем сердце, было слишком глубоко для слез.

Он направился к утесу, где ждал сверкающий дворец. Торп и голландец последовали за ним. Они взывали к Тиамат и не могли ничего понять.

Хью Маклин поднялся по опасной тропинке вверх по черной скале к карнизу, неся на руках спящую Тиамат. Он вошел во дворец.

Вверх по безмолвным сверкающим залам, медленно, тяжело, печально. Вверх мимо сводчатых покоев, где створки огромных золотых дверей стояли распахнутыми, шевелясь в такт величественному дыханию моря. Наверх, на самую высокую башню, и тишина была глубже смерти.

Когда он вошел в комнату Тиамат, то увидел, что рыбы уже возвращаются, проскальзывая как тени, в комнату.

Он осторожно уложил Тиамат на ложе, распрямив ее конечности, чтобы ей было удобнее, и откинул темные волосы с ее лица. Роос и Торп подползли к изножью ложа и опустились там на колени, и Маклин знал, что они будут ждать так, если понадобится даже до конца времен, пока не проснется Тиамат.

Он склонился над ней, желая поцеловать ее губы, и слезы медленно покатились по стеклу его шлема, затуманивая стекло.

В самый последний момент она обратилась к нему, очень тихо, потому что ее разум все еще был оглушен. Она произнесла его имя, и певучая, хрустально чистая мелодия ее голоса была далекой и бесконечно печальной.

– Ты вернешься, Хью Маклин.

Маклин закрыл глаза. Он произнес:

– Я люблю тебя, Тиамат. Но я не вернусь.

Он повернулся и вышел из комнаты. У двери он остановился, оглянулся – всего один раз – и увидел, что то огромное извивающееся существо из глубин снова обвилось вокруг неподвижной фигуры красавицы, а его голова снова покоится на ее плече.

Роос и Торп неподвижно сидели на корточках у ног Тиамат, и он знал, что они никогда не сдвинутся с места.

Он пошел прочь от дворца, вниз к хрустальному городу, и звенящее эхо ее голоса все еще преследовало его:

«Ты вернешься». «Ты вернешься».

Его охватила ужасная слабость. Дно океана было темным, пустым и очень холодным.

Он знал, что земля, когда он до нее доберется, будет ничуть не лучше. Он знал, что ему невыносимо будет жить там, где он не сможет слышать шум моря, и в то же время знал, что звук каждой разбивающейся волны снова разобьет его сердце.

– Ты вернешься, Хью Маклин.

– Может быть, Тиамат, – прошептал он. – Может быть, когда-нибудь я так и сделаю.