Текст книги "Змеиная принцесса (ЛП)"

Автор книги: Эдмонд Мур Гамильтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Эдмонд Гамильтон. Змеиная принцесса

© Edmond Hamilton. Serpent Princess, “Weird Tales”, January 1948

Иллюстрации – Lee Brown Coye, Boris Dolgov (color)

Перевод – 07.2021

ХЬЮ МАКЛИН подумал, что он ведет себя сейчас как впечатлительный мальчишка с чересчур богатым воображением, а не как солидный, тридцатилетний ученый-археолог. Но это не помогло отогнать смутный, беспричинный страх, который его угнетал.

Он лежал уже несколько часов без сна на своей узкой походной койке. И вовсе не жаркая духота в маленькой палатке, не торжествующий рев прибоя Персидского залива по соседству не давали ему уснуть.

«Гнев Ану, повелителя неба; Энлиля, повелителя ветра; Отца, повелителя молнии; да падет на того, кто снова откроет этот храм и воспользуется его могуществом, чтобы пробудить нечестивую Тиамат и ее племя!»

Это жуткое заклинание, пронзившее сейчас сознание Маклина, засело в его памяти с утра, с того момента, когда они, впервые в истории, расчистили засыпанный и запечатанный вход, ведущий в их величайшую находку – в храм Тиамат.

Де Фердье, руководитель экспедиции, читал расшифрованные столбцы древней клинописной надписи, стершиеся от времени, тонким, дрожащим от волнения голосом. Речь маленького, пожилого ученого стала почти неразборчивой, когда Маклин и Торп подтвердили его трактовку текста своим переводом:

– Храм, посвященный змее-богине Тиамат! Это доказывает, что он является древнейшей находкой в вавилонской археологии! По сравнению с ней открытия Вулли в Уре и Де Моргана в Эламе выглядят молодыми!

Роос, неуклюжий, толстый голландский художник, рисовавший эскизы для экспедиции Де Фердье, был единственным, кто выглядел тогда обеспокоенным.

Он стоял вместе с ними в песчаном раскопе на самом берегу голубого залива, и озадаченно смотрел на квадратное, массивное каменное здание и на блоки с надписями, закрывавшими вход в него.

– Но почему? – недоуменно спросил он. – Почему они наложили столь ужасное проклятие на свой собственный храм?

«Энки иссушит его тело, Неграл заморозит его душу, Шамаш сожжет его в огне, – того, кто снова пробудит обитателей бездны, которых я, Мардук, сковал!»

– Тиамат была змеей-богиней морских глубин, в древней вавилонской мифологии, – объяснил Де Фердье. – Она и ее злобный род, как предполагается, были каким-то образом скованны Мардуком, древним героем-царем.

Глаза маленького ученого загорелись.

– Всегда считалось, что Мардук был всего лишь солярным мифом, но эта надпись доказывает, что он действительно существовал! Правитель, из эпохи зари мира, уничтоживший культ Тиамат! Мы узнаем об этом побольше, когда завтра откроем храм!

До завтра оставались считанные часы. И все же Маклин никак не мог уснуть из-за этой смутной угнетенности.

«Это просто смешно», – подумал он с новым приступом отвращения к самому себе. Люди, высекшие эту надпись, превратились в прах более шести тысяч лет назад. Они, их заклинания и проклятия были теперь лишь материалом для научной монографии.

Маклин знал один старый трюк со сном, которому научился у азиатского шамана. Он применил его сейчас, заставив свои ноги, все части своего тела расслабиться.

Он уснул. И вдруг, почти мгновенно, то смутное чувство угнетенности, которое он испытывал, внезапно переросло в ужас.

СНАЧАЛА ПРИШЕЛ звук. Слабый и отдаленный, словно эхо воспоминания о звуке. Он подкрался к нему сквозь ночь и коснулся мягкими холодными пальцами, и каким-то образом он понял, что это за звук. Кто-то давным-давно, в другом мире, ударил в огромный хрустальный колокол. Хью Маклин услышал его голос, звучащий до сих пор, чистый, нежный и порочный, похожий на биение чужого сердца.

В своем сне Маклин увидел, как он встает и выходит из палатки, потому что звон колокола позвал его, и он знал, что должен идти.

Он стоял на берегу темного моря, вглядываясь вдаль, и теперь хрустальный, чистый звон колокола смешивался с шумом волн и морского ветра, но при этом не затихал, а, напротив, становился все громче. Он все звал и звал его, и Хью Маклин последовал за ним – прямо в море.

Черная вода сомкнулась над его головой. Он не боялся воды. Он не чувствовал холода, не испытывал потребности в дыхании. Он ощутил, как стремительно скользит вниз, все глубже и глубже в бездну, а колокол все пел и пел для него.

Он боялся колокола. Ужасно боялся. И все же, погружаясь в кромешную тьму океанских глубин, он ощутил стремительно разрастающееся, восторженное нетерпение, которое захватило его, как внезапный пожар.

Затем к нему пришло странное понимание, хотя во сне оно не казалось странным. Прекрасный, кристально чистый голос колокола был всего лишь более сильным эхом другого голоса, более нежного, более прекрасного, более недоброго.

Женского голоса, зовущего из дали ночных сумерек моря.

Бледно фосфоресцируя, неяркий свет разлился вокруг, словно звездное серебристое сияние. Маклин понял, что он почти на месте. Он увидел огромные утесы, отвесно вздымающиеся за завесой воды, и длинную чистую ленту песка и выбеленный ракушечник, устилавший дно океана. Он увидел… город.

Хрустальные башни, вырезанные из прозрачных бело-зеленых гребней разбивающихся волн. Стены из кораллов и мостовые из сияющего серебристого песка. Он пролетел над скоплением крыш, укрытых между двумя складчатыми отрогами черных утесов. Он посмотрел вниз и увидел размытые, неподвижные фигуры, спящие в хрустальных покоях и видящие сны, столь же древние, как само море.

Но он не остановился. Он бросился вперед с неистовым, жадным рвением.

Над городом, отдельно от него, подобно алмазу на некоем огромном первобытном алтаре, на выступе скалы возвышался хрустальный дворец. И женский голос зазвучал в душе Хью Маклина, радостный и полный силы.

Он проплыл сквозь сияющие стены, словно сквозь разбившуюся звезду, – и оказался во дворце.

Вверх по безмолвным, сверкающим залам, двигаясь с плавной легкостью, как во сне. Вверх, мимо сводчатых покоев, где огромные золотые двери были распахнуты настежь и колебались в такт величественному дыханию моря. Вверх, на самую высокую башню, и тишина была глубже смерти.

Она ждала его там.

Никто не преграждал путь. Никто не охранял дверь, там лишь порхала стайка маленьких рыбок, словно облако бабочек. У нее не было ни служанок, ни придворных, никого, кто бы ее обслуживал. Но даже сейчас у нее были поклонники. Огромные сумрачные существа, медленно-медленно шевеля плавниками, парили в прозрачной воде вокруг нее, пока она спала, а одна длинная, изогнувшаяся фигура любовно обвилась вокруг нее, положив поблескивающую голову ей на плечо, и уставившись на нее холодными, странными глазами.

Маклин видел все это смутно, так же смутно, как и высокий прозрачный свод потолка и ложе, на котором она лежала, походившее на раскрытую, сверкающую как перламутр, раковину. Но это не имело значения. Она была всем тем, что имело значение.

Ее голос был бы подобен волшебному колокольчику, звенящему серебром в его сердце. Если бы она двигалась, ее тело обладало бы грацией всех блистательных детей моря, изящной силой, чудесной непринужденностью и ловкостью. Ее конечности были гладкими, вылепленными из светлой белизны пены, и казалось несправедливым то, что они остаются такими неподвижными.

Она была человеком и в то же время не была человеком. Она была красивее любой человеческой женщины, которую Маклин когда-либо видел. Она была прекрасна, как утро мира, когда боги родились из солнечного света, морских волн и напора ветра. В ней не было ни слабости, ни страха, ни изменчивости. Тяжелая поступь веков человеческих никогда не касалась ее, и каким-то образом Маклин знал, что для нее не существует такого понятия, как смерть.

Жаль, что она спала. Жаль, что такое дивное создание должно оставаться таким неподвижным.

ОН ВЗГЛЯНУЛ ей в лицо, в ее прекрасное лицо, которое источало зло, настолько превосходящее мелочные пороки обычной человеческой жизни, что оно переставало иметь смысл зла так, как его понимал Маклин. Ее затененные веки прикасались к щекам поблескивающими ресницами, и сердце Маклина сжалось от боли из-за того, что она спала, и он не мог посмотреть ей в глаза.

Но она могла разговаривать с ним! Сейчас Маклин отчетливо слышал этот певучий хрустальный голос своим сознанием и понял, что это ее разум обращается к его разуму.

– Да, это мой разум, – донесся ее нежный мысленный шепот. – Он не скован сном, как мое тело. Он может дотянуться и привлечь ко мне другие умы – как привлек твой.

Во сне Маклина охватил благоговейный трепет, страх сдерживал его жадное рвение.

– Ты – богиня Тиамат? – пробормотал он.

– Принцесса Тиамат! – донесся ответ. – Да, принцесса древней человеческой расы – расы, которая вернулась в море с суши, как вернулись громадные морские рептилии и огромные киты.

Ее мыслеречь стремительной вспышкой пронеслась через ошеломленный и погруженный в сновидение мозг Маклина.

– Мы, обитатели моря, были старше и мудрее людей суши. Вот почему мы стремились научить диких и варварских жителей суши нашим искусствам и мудрости. И мы многому их научили.

Маклин ощутил тяжелый груз веков в устремленных в прошлое мыслях Тиамат.

– Жители суши призвали нас огромным колоколом, звук которого был могуч. Они позвали, и мы откликнулись, поднявшись из моря, чтобы обучить их. Мы дали им первые основы цивилизации. Мы даже привели многих из них, благодаря нашему искусству, в этот морской город – людей суши, которые жили с нами здесь, в море! И они поклонялись нам как богам.

– Все, кроме Мардука, их царя. Он завидовал нам. Он скрывал свою ненависть, пока не овладел нашим искусством магической науки. И тогда Мардук объявил нас злом и использовал нашу собственную магию против нас, чтобы погрузить в этот парализующий сон, подобный смерти!

Горький гнев в мыслях Тиамат разгорался, словно серебряное пламя, а затем Маклин почувствовал, как он вновь сменился тупым отчаянием.

– Сон, сон, пока век за веком катятся по земле – но спят только наши тела! И в этом состоит весь ужас судьбы, которую вероломный Мардук обрушил на нас: наши умы должны оставаться бодрствующими!

Во сне сердце Маклина сжалось от сострадания к ней.

– Тиамат, неужели ты никогда не пробудишься? Неужели ты никогда не сможешь снова жить?

Мгновенно донесся ее ответ:

– Есть один выход! Большой колокол в храме на берегу – тот колокол, с помощью которого давным-давно жители суши позвали нас! Его вибрация способна уничтожить паралич, которым сковал нас Мардук! Это пробудило бы нас! Колокол до сих пор существует! Мардук не осмелился уничтожить его, ведь сам акт разрушения заставил бы колокол зазвучать и разбудил бы нас! Он смог только запечатать его, наложив на него проклятие. Тебе только нужно открыть запечатанный храм. Сначала уничтожь надпись на внешнем блоке…

– Сначала уничтожь надпись, – пробормотал машинально Маклин.

– …а затем отодвинь центральные блоки в сторону, – подсказала Тиамат серебристым шепотом.

– Центральные блоки… – снова повторил Маклин.

Внезапно, в его сне, ему показалось, что весь подводный мир вокруг него вздыбился и заколебался от сильного толчка.

А потом все закачалось и исчезло: и странный морской город внизу, и хрустальная башня, в которой он находился, и жемчужное ложе, на котором лежало спящее тело Тиамат, нечеловеческое и человеческое одновременно.

– Маклин! Маклин! – как будто сквозь воду, проревел оглушительный голос, после того, как все вокруг потемнело и померкло. – Проснись!

Маклин открыл ошарашенные глаза. Это был голос Торпа, и квадратное, агрессивное лицо Торпа оказалось совсем рядом с его лицом, когда тот яростно встряхнул его за плечи.

– Маклин, ты что творишь?

Маклин ошеломленно огляделся по сторонам. Он находился уже не у себя в палатке. Он стоял, при свете Луны, у запечатанного входа в храм Тиамат.

Но этот вход больше не был запечатан! Чьи-то руки отодвинули в сторону блоки, на которых были начертаны проклятие и предостереждение Мардука!

Его руки, – осознал внезапно Маклин! Его пальцы были в синяках и крови там, где они царапали блоки. Во сне, в своем сновидении он открыл давно запечатанный храм Тиамат!

В ЛУННОМ свете на суровом лице Торпа отражались изумление и растерянность.

– Почему ты тайком открыл храм? Почему не подождал до утра, как мы и планировали?

– Я не понимал, что делаю, – запинаясь, ответил Маклин. – Я ходил, как лунатик и мне снились сны…

Сны? Внезапно он почувствовал щемящую печаль от того, что неземная красота Тиамат была всего лишь сном.

Он снова увидел ее такой, какой она предстала перед ним в том загадочном видении: спящая в башне своего хрустального дворца, глубоко под водой, где ее чудесную красоту оберегают и охраняют причудливые создания из морских глубин.

Но был ли это всего лишь сон? Разве не ее разум подталкивал его открыть храм и позвонить в мистический колокол, который мог бы вновь пробудить ее к жизни? И разве не он в тот самый момент, когда ему это снилось, неосознанно выдергивал блоки с надписями, чтобы войти в храм?

Страх покрыл разум Маклина, как тонкая корка льда на поверхности воды. Сновидение, способное вот так овладеть разумом и телом человека, должно быть чем-то большим, чем простое сновидение!

Новые голоса отвлекли его от раздумий.

Разбуженные громкими возгласами Торпа, к ним подошли Де Фердье и Роос.

На помятом лице Де Фердье, чья тщедушная фигурка смотрелась нелепо в роскошном ночном халате, проступил гнев.

– Торп, Маклин, что вы тут вытворяете? Вы не имели права открывать храм без меня!

Торп пожал плечами:

– Я застал Маклина за этим занятием. Он говорит, что это был сон, вызванный приступом сомнамбулизма.

Массивное, тучное тело Яна Рооса напряглась, его лунообразное лицо и круглые, голубые глаза говорили о том, что он чем-то сильно ошеломлен.

– Сон? – пророкотал толстый голландский художник. – Я тоже иметь один такой, когда я пробуждаться – чертофф кошмар про это.

Он указал взмахом своей рыхлой руки на маленькую полоску пляжа, и на залитую лунным светом колеблющуюся гладь залива.

Маклин быстро взглянул на него. Неужели голландец тоже видел сон с Тиамат?

Безрассудная, жаркая ревность вспыхнула на мгновение в сознании Маклина при мысли о том, что его сон о странном свидании на дне моря со спящей принцессой разделял и Роос.

Его поразила собственная реакция. Неужели он сходит с ума, раз думает о таких безумных вещах?

Он взял себя в руки.

– Прошу извинить меня за храм, сэр, – сказал он Де Фердье. – Полагаю, мне так сильно хотелось открыть его, что когда у меня начался сомнамбулизм, я просто пошел и сделал это.

Маленький ученый выглядел успокоившимся.

– Думаю, что ничего страшного не произошло, Маклин. Но если кто-нибудь из наших арабских рабочих проберется внутрь до утра, они могут все разграбить.

– Я посторожу, – вызвался Торп.

Де Фердье кивнул в знак согласия и отвернулся.

– Предлагаю всем вернуться к своим койкам.

Ян Роос взглянул, чуть с украдкой, на Маклина, когда они подошли к палаткам.

– Маклин, этот сон твой… – начал он.

Снова Маклин ощутил укол беспричинной ревности, и это сделало его ответ резким.

– Не вижу смысла в обсуждении ночных кошмаров. Спокойной ночи, Ян.

Оказавшись в палатке, он не стал возвращаться на свою койку. Он зажег бензиновый фонарь, вытянулся на складном стуле, и машинально закурил, обдумывая случившееся.

Никогда ранее он не испытывал такого неприятного ощущения потери контроля, пусть даже и ненадолго, над собственнвм телом. И это потрясло его.

Он сказал себе, что должен узнать, в чем дело, иначе это оставит шрам страха в его подсознании.

«Все это объясняется достаточно просто», – убедил он себя. – «Надпись на храме, проклинающая любого, кто захочет «разбудить Тиамат», была тем, что стало толчком для моего сознания».

Маклин уже десять лет был погружен в вавилонскую археологию, в веру и мировоззрение тех самых людей древнего Шумера, которые впервые в истории возвели цивилизацию.

И их потрясающая легенда о том, как Мардук, воин и волшебник-царь, победил и сковал злую Тиамат и ее змеиный народ моря, была ему настолько знакома, что ожила в его сомнамбулическом сне.

«А ведь в этом сновидении были кое-какие вещи, которые не упоминаются в легенде», – с недоумением припомнил Маклин.

Он достал свои справочники и полистал страницы с транслитерацией древних клинописей, на которых описывалась эпическая история того первобытного конфликта.

«Злобной и прекрасной была Тиамат, из змеиного народа, жившего в море. Злу научала она из-под воды сынов человеческих, заманивая их своей блистающей красотой в пагубную обитель на дне морском. Дух небесный помни! Дух земной помни!»

Как будто непреклонный голос из глубины веков поведывал Маклину эту сагу о древнем и ужасном противостоянии.

«Их собственные хитрости против них применив, победил Мардук змеиный род, и погрузил Тиамат и ее орду в сон, дабы они не пробудились, пока не умрет мир. Дух небесный, помни! Дух земной, помни!»

МАКЛИН ДВАЖДЫ пролистал все страницы, ища упоминание про ту часть своего сна, где Тиамат говорила о большом колоколе, которым ее призвали, и который теперь мог бы ее разбудить.

Он не нашел такого упоминания. Наверное это была вымышленная деталь, созданная его собственным воображением, решил он. Ведь все остальное в его сне, очевидно, основано на его собственных воспоминаниях о древней легенде.

Этот довод успокоил его расшатавшиеся нервы. Тем не менее, спать ему не хотелось. Но когда он все-таки уснул, никаких снов больше не было.

При ярком свете утреннего солнца Хью Маклин почувствовал себя немного глупо, вспоминая эту ночь.

– Просто нервы, – проворчал он, бреясь. – Слишком много древнего Вавилона. Мне нужна доза в виде Нью-Йорка, ночных клубов, метрополитена.

Торп, зевая и потягиваясь, поприветствовал их, когда они подошли к храму на песчаном берегу.

Одетые в белые одежды, арабы-рабочие, которым было любопытно увидеть результат своих долгих раскопок, столпились позади, пока Де Фердье, вздрагивая от нетерпения, руководил удалением оставшихся блоков, закрывавших массивный вход.

– Самый древний тип шумерской каменной кладки! – тараторил маленький ученый. – Осторожно, не расколите эти блоки! А теперь мы заглянем внутрь.

Де Фердье смог войти, не сгибаясь, но остальным пришлось наклоняться в низком дверном проеме.

НАПРАВЛЕННЫЕ ПО сторонам лучи их мощных фонарей показали внутреннее пространство храма, представлявшее собой одно темное, прямоугольное помещение без окон. Прямо перед ними возвышался небольшой, каменный постамент высотой в четыре фута.

На нем были начертаны письмена, но не эта надпись, а вещь, которая стояла на постаменте, привлекла сразу же их внимание.

– Да ведь это систрум! – воскликнул изумленно Де Фердье. – Но не похожий на египетский, или любой другой известный тип.

Это был толстый золотой брусок длиной примерно в фут, с ручкой посередине, за которую его можно было держать. Из бруска выходили семь коротких систр, на золотые проволочки которых были нанизаны крошечные хрустальные шарики.

Волнуясь, Торп переводил глубоко высеченную надпись на постаменте:

«Могущество Мардука, мудрость Мардука, скипетр Мардука, чья сила способна усмирить и сковать!»

Маклин взял систрум в руки и слегка встряхнул. Маленькие хрустальные шарики зазвенели, соприкоснувшись, на своих золотых проволочках.

Каким бы слабым ни был звук, на мгновение ему показалось, что он пронзил его ухо и мозг. Он почувствовал, что шатается…

– Положите его! – приказал Де Фердье. – Этот звук просто невыносим в этом замкнутом пространстве.

Восклицание Яна Рооса заставило их обернуться. Тучный голландский художник водил лучом фонарика по стенам комнаты.

Его полное лицо внезапно приобрело странное выражение. И когда Хью Маклин поднял глаза, он ощутил прилив таких же эмоций.

– Эти фрески… они странные, – озадаченно произнес Де Фердье из-за спины Маклина.

Древние фрески храма Тиамат показались Маклину более чем странными. Они были ошеломляющими.

Ибо они показывали город на дне моря – город хрустальных башен, коралловых стен и мостовых из серебристого песка. Над городом на огромном уступе сверкал хрустальный дворец, а вокруг дворца и города плавали змееподобные люди, которые были не совсем людьми.

– Та же самая сцена, точно такая же, какую я видел в моем сне прошлой ночью! – выдохнул Маклин.

Де Фердье выглядел пораженным, лишь на мгновение. Но затем он сказал:

– Ты, должно быть, пробрался внутрь и увидел это, в то время, когда у тебя был лунатизм.

– Но я тоже… – начал Роос и замолчал.

Теперь Маклин заметил, что в нарисованном подводном городе, рядом с плавающими змееподобными людьми моря ходили обычные люди – люди в древних шумерских одеждах, люди с безжизненными глазами и пустыми лицами.

Он вспомнил, как в его сне Тиамат говорила, что морской народ переносит людей земли, каким-то образом, для жизни в их городе. И еще он вспомнил фразу из древней легенды, которую прочел ночью:

«Злу научала она сынов человеческих, заманивая их своей блистающей красотой в пагубную обитель на дне морском»

– Смотрите, что я здесь нашел! – крикнул Торп высоким от волнения голосом.

В ЗАДНЕЙ части храмового зала в каменном, мощеном брусчаткой, полу зиял колодец футов восьми в поперечнике. Это был черный зев с водой, которая, очевидно, имела выход в море, бившееся о близлежащий берег.

По обе стороны от колодца возвышались два каменных столба, и эти два столба поддерживали массивную каменную перекладину, на которой висел колокол.

Колокол был из мерцающего хрусталя, раструб длиной шесть футов от кольца в верхней части до изогнутого края. На нем были выгравированы символы, не относящиеся ни к шумерскому, ни к какому-либо другому человеческому языку. И он висел так, что его нижняя треть была погружена в черную воду.

Маклин ощутил смертельную тяжесть, сдавившую его сердце.

– Колокол Тиамат, – прошептал он. – Колокол, которым в давно прошедшие времена они призвали ее, и который теперь может разбудить ее!

Теперь он знал. Он знал, что его странное видение этой ночью не могло быть просто сном, порожденным воспоминаниями.

Ведь в древних легендах, в его воспоминаниях о них, не было упоминания о таком колоколе. Но колокол, колокол, который Мардук не мог уничтожить, не разбудив народ Тиамат, был перед ними!

И вдруг Хью Маклин внезапно крикнул:

– Роос, не надо!

Рядом с хрустальным колоколом на каменной перекладине висела массивная, хрустальная булава-ударник. Никто, кроме Яна Рооса, не заметил этого.

Роос увидел ее, схватил и уже поднял, чтобы ударить по хрустальному колоколу. И ужас, зародившийся во сне, внезапно вызвал крик страха, сорвавшийся с губ Маклина.

Роос замер, свирепо глядя на Маклина глазами, которые в этот момент уже совсем не напоминали наивные голубые глаза голландского художника.

– А почему бы и нет? – хрипло спросил он. – Почему бы не зазвонить колоколу?

Маклин, увидев остекленевший, странный взгляд собеседника, уже без всяких сомнений понял, что Роос знает.

– Нельзя! – умоляюще воскликнул он. – Это означает…

Торп озадаченно уставился на них, но вмешался пронзительный голос Де Фердье.

– Маклин прав – ты хочешь положиться на случай и разбить этот колокол? – напустился он на Рооса. – Это бесценная реликвия!

Роос медленно отпустил булаву. Она закачалась, как тяжелый хрустальный маятник, на толстой золотой проволоке, которая крепила его к перекладине.

– Это исключительное место! – затараторил Де Фердье, уже радостным тоном. – Хотел бы я видеть их лица в Филадельфии, когда мы напишем обо всем этом!

Маленький ученый властным жестом выпроводил всех из темного каменного зала.

– Ни к чему не прикасайтесь, пока мы не сфотографируем все в нетронутом виде!

Маклин был фотографом экспедиции. Он был рад этому обстоятельству, потому что напряженная работа в тот день отвлекала его от размышлений. А думать он боялся.

Он не хотел даже задумываться о возможных последствиях сна, предвосхитившего реальность, – сна, полного красоты и ужаса, заставившего его сердце забиться в сильнейшей пульсации смешанного страха и вожделения, в тот момент, когда Роос фактически уже ударил в колокол.

Он желал, чтобы колокол зазвенел. Он хотел этого, потому что знал, где-то в глубине души, что его звук разбудит ту, увиденную им во сне, спящую морскую принцессу, чья красота до сих пор заставляла ныть его сердце.

Но еще глубже в нем засел страх того, что колокол зазвенит, ибо нечто внутри него знало, – это набат неописуемого зла.

– Нами сделана находка века! – Ликовал Де Фердье, тем вечером за ужином. – В этом регионе наверняка есть и другие невообразимо древние реликвии. Мы прочешем все побережье!

Он сообщил им, что послал в Басру за лодками и водолазным снаряжением.

– Здесь, по всей видимости, было опускание грунта – мы сможем отыскать гораздо больше на мелководье возле берега.

Хью Маклин почти не слушал. Он через стол наблюдал за Роосом. Толстый голландец был необычно молчалив.

Но его лунообразное лицо выглядело бледным и странным. Вновь и вновь Маклин замечал, как взгляд мужчины устремлялся через открытый вход палатки на темное бурлящее море.

Маклин больше не сомневался, что у голландца тоже было сновидение, что его тоже увлек странный зов из моря, что…

Он сжал кулак под столом и мысленно сказал сам себе: «Я Хью Маклин из Ардмора, Пенсильвания, и я ученый, и я слепо верю только тому, что можно доказать».

Это не сработало. Это не помогло изгнать тень того совершенно невероятного воспоминания из его рассудка.

Позже, лежа на спине в своей темной палатке, он ощутил, как ослабевает его защита против невозможного. Сейчас ему казалось, что в удушливом дыхании ночи было что-то притихшее и пугающе поджидающее, а в реве прибоя – что-то, наполненное радостным ожиданием.

– Я – Хью Маклин…

Диннь!

Земля, море и небо, словно затрепетали внезапно от этого отдаленного, еле слышимого, серебристого звука.

Он не был громким для его ушей. Это был звук-призрак, едва улавливаемый человеческим слухом.

Диннь!

И снова звенящая нота, с ее нарастающим пульсом, создающим сложный контрапункт с отзвуками первой ноты, унеслась стремительно и далеко…

Маклин, дрожа, вскочил на ноги:

– Роос! Он звонит в колокол Тиамат!

СТРАХ, СЛОВНО гигантская рука, выдернул Маклина из палатки и заставил его бежать, спотыкаясь, по залитому лунным светом берегу.

Это был не страх за себя. Его охватил леденящий ужас от мысли, что из-за этого призывного звона колокола может произойти нечто невозможное – нечто такое, что навсегда разрушит для него кажущуюся незыблемой поверхность привычного мира.

– Этого не может быть! – твердил он сам себе молитвенно. – Не может! Но если все же…

Невыносимо звонкий, сладостный звук колокола затих. Но справа от Маклина, пока он бежал, почерневшее море стало все сильней и сильней реветь, хрипло и ликующе, накатываясь на берег.

Храм Тиамат появился в поле зрения – низкий, приземистый и серый в лунном свете, его раскрытая дверь глядела на море, как слепой глаз.

– Роос! – закричал Маклин, бросаясь вперед.

И ответ пришел. Но не от Рооса. Он донесся издалека, из волнующегося черного океана, оттуда, где огромные волны, несущиеся к суше, швыряли на луну белое кружево брызг.

Сквозь шум ветра и волн, издалека, со стороны моря, пробился серебристый певучий стон. Высокий, сладостный крик, вибрирующий от сверхчеловеческого ликования.

Хью Маклин замер как вкопанный, охваченный холодом удушья. Он напряженно вгляделся в сторону моря.

– Тиамат! – выдохнул он.

Словно хриплое, громовое эхо, откуда-то с моря, донесся рыдающий крик могучего голоса.

– Тиамат!

Это был Ян Роос, это его голос исторг этот хриплый и нетерпеливый крик. И тут Маклин увидел его.

Толстый голландец брел по отмели, полу-оступаясь, полу-плывя, неуклюже загребая своими огромными руками.

Он намеревался откликнуться на этот серебристый ликующий призыв, и уже только его массивная голова виднелась над волнами.

– Роос, подожди! Подожди! – крикнул Маклин и, разорвав чары, бросился в волны прибоя.

Роос даже не обернулся. Неистово барахтаясь, он брел по направлению к…

К чему? К этой сияющей, извивающейся белой женской фигуре, которая плыла по гребням далеких волн с изящной непринужденностью? Или это были всего лишь завитки бурлящей пены?

Затем Хью Маклин увидел мельком белые руки, взметнувшиеся из волн к Луне, увидел мельком торжествующее лицо, снова услышал ликующий, вибрирующий зов. И снова Роос закричал, продолжая брести вперед сквозь волны.

Мельком, на мгновение, Маклин увидел две головы вместе, увидел белые руки, похожие на гибких змей, обвившиеся вокруг шеи Рооса, и услышал исступленный крик ликования голландца, когда он погружался в волны.

А потом остались только ветер, прибой у берега и крик Хью Маклина, несущийся над пустым, залитым лунным светом морем.

– Роос! Роос!

Но не ужас за судьбу Рооса потряс его сильнее всего в этот момент. Ужас был, но вместе с ним была и слепая ревность.

Другой пробудил Тиамат, другой последовал на ее зов и спустился вместе с ней в спящий город под водой! Он, Хью Маклин, должен был стать ее избранником…

Маклин понял позже, что, должно быть, он был очень близок к тому, чтобы пересечь грань безумия в тот момент, очень близок к тому, чтобы броситься в море, отозвавшись на тот ослепляющий, нездоровый порыв.

ЕГО УДЕРЖАЛИ голоса – сначала взволнованные крики арабов-рабочих, прибежавших на берег, а затем встревоженные возгласы Торпа и Де Фердье, бросившихся вытаскивать его из прибоя.

– Маклин, что случилось?

Хью Маклин указал дрожащей рукой в сторону моря.

– Роос! Он зазвонил в колокол, чтобы разбудить Тиамат, и она пришла и позвала его! И он ушел!

Он услышал, как Торп выругался и сказал Де Фердье:

– Он не в себе. Побудьте с ним и успокойте его, пока я найду Рооса.

Маклин сидел на песке, обхватив руками голову и едва воспринимал нервный голос Де Фердье и тихие голоса напуганных арабов. Затем вернулся Торп.

– Рооса нигде нет, сэр! Маклин, что именно произошло?

Маклин стал рассказывать им. И по мере того, как он рассказывал, он видел все более усиливающееся недоверие на их лицах.

– Это правда! – с отчаянием закончил он.

Торп быстро сказал Де Фердье:

– Я не сомневаюсь, что Роос действительно бросился в воду, сэр. И он, и Маклин вели себя как-то необычно. Я отведу Маклина обратно в его палатку и дам ему немного люминала.

Препарат окутал сознание Маклина плотным пушистым одеялом с милосердной быстротой.

Когда он проснулся, сквозь дверь палатки проникали наклонные лучи вечернего солнца. Торп сидел на складном стуле и наблюдал за ним, его квадратное, смуглое лицо было задумчивым.

– Теперь тебе получше? – Небрежно спросил он Маклина. – Вот, выпей кофе.