Текст книги "Всемирный атавизм (ЛП)"

Автор книги: Эдмонд Мур Гамильтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Эдмонд Гамильтон
Всемирный атавизм

^{© Edmond Hamilton, World Atavism, 1930}

^{© Андрей Березуцкий (Stirliz77), перевод, 2026}

Предисловие

Я пишу эти строки в комнате, расположенной на верхних этажах одного из самых высоких небоскрёбов Нью-Йорка. Подо мной, в угасающих лучах предзакатного солнца, раскинулась исполинская громада великого города. Это Нью-Йорк – но такой Нью-Йорк, какого ещё не доводилось видеть человеку. И именно сейчас, созерцая эту привычную и в то же время бесконечно чуждую панораму, я начинаю летопись Великих Изменений.

Меня зовут Аллан Харкер. Можно сказать – доктор Аллан Харкер, ведь прошло уже семь лет с тех пор, как я получил степень и вместе с ней место на биологическом факультете Манхэттенского университета. То был великий день. Манхэттенский университет считался одним из самых прославленных вузов на востоке страны, а его биологический факультет, в частности, был известен учёным по всему миру. И дело было не только в непревзойдённом оснащении лабораторий, но прежде всего в двух людях, работавших там: докторе Говарде Гранте, возглавлявшем отделение, и его коллеге, докторе Рэймонде Ферсоне. Я чрезвычайно гордился тем, что столь скоро получил возможность работать рядом с этими всемирно известными биологами. Но ещё больше гордился тем, что в последующие годы моя работа постепенно связала моё имя с их именами.

Грант, Ферсон и Харкер – нас знало научное сообщество доброй половины мира. Конечно, больше всех был известен Грант, наш старший коллега. Высокий шотландец с суровым лицом и мрачно сдвинутыми бровями, он стал среди нас притчей во языцех из-за своей абсолютной, доходящей до фанатизма страсти к исследованиям. Поговаривали – правда, не в его присутствии, – что Грант подверг бы вивисекции собственную бабушку, если бы надеялся вывести из этого какой-нибудь новый закон природы. Все уважали его самого или, по крайней мере, его достижения, но он не имел и сотой доли той популярности, коей пользовался Ферсон. Ферсон являл собой полную противоположность своему начальнику: невысокий мужчина средних лет, с вечно всклокоченными волосами и бородой, и тёплыми, дружелюбными карими глазами. Что до меня, третьего в этом трио, то я не обладал ни блестящим научным умом Гранта, ни проницательностью Ферсона. Однако благодаря неустанной, кропотливой работе над однообразными задачами я сумел заработать репутацию, поставившую моё имя в один ряд с их именами.

Помимо наших профессорских обязанностей в университетских аудиториях, у каждого из нас была своя собственная работа. Я корпел над скучными экспериментами по группировке клеток, рассчитывая, что когда-нибудь они приведут к теории, способной поразить всех цитологов. Время от времени я получал помощь в трудных вопросах от Ферсона, который и сам был погружён в попытки опровергнуть теорию ревертебрации Снелсена-Моррса, исследуя внутреннее строение бесчисленных, никому не известных видов ящериц. Грант, однако, никогда не принимал помощи и не предлагал её сам, держа свои изыскания в строгом секрете. Из его редких намёков мы понимали, что он месяцами бьётся над одной из общих проблем эволюционной науки, но это было всё, что нам известно, и мы, как и все остальные, были поражены, когда Грант опубликовал заявление, раздувшее пламя сенсационной «эволюционной дискуссии».

Нет нужды пересказывать здесь все подробности. Достаточно сказать, что в своей публикации Грант объявил: ему наконец удалось разгадать величайшую загадку биологии – он открыл причину эволюции.

Можно представить, какой переполох вызвало это заявление – да и не могло не вызвать. Ведь первопричина эволюционных изменений всегда оставалась величайшей проблемой биологии. Давным-давно Дарвин, Уоллес, Ламарк и их коллеги открыли процесс эволюции. Они показали изумлённому миру, что жизнь на Земле не статична, что формы, которые существовали всегда и должны были существовать вечно, – это миф: жизнь постоянно меняется и движется вперёд, принимая всё новые и новые обличья. Эогиппус – древний предок лошади – изменился, эволюционировал в лошадь, а в грядущие эпохи станет чем-то иным. Крупные кошачьи, некогда бродившие по Земле, эволюционировали в более мелкие формы и в итоге превратились в домашних кошек. Одна из ветвей обезьяноподобных существ превратилась в огромных волосатых троглодитов, а затем – в современных людей. Вся жизнь на Земле непрерывно меняется, эволюционирует, неумолимо продвигаясь по разветвляющимся путям эволюции к новым, иным формам.

Но что за сила толкала земную жизнь по путям перемен? Что за сила стояла за этой грандиозной, медлительной трансформацией земных существ – сила, что зародилась вместе с первыми желеобразными комочками жизни и гнала этот жизненный прилив от них к нынешним формам, продолжая медленно менять их и сегодня? На этот вопрос не мог ответить никто. Окружающая среда не давала объяснения: хотя она и оказывала определённое влияние на живые организмы, она не могла быть в ответе за этот глубокий, мощный прогрессирующий поток эволюции. Менделизм на какое-то время, казалось, предложил решение, но в конечном счёте не оправдал ожиданий. Все знали, что существует некая великая сила, неизменно направляющая жизнь по пути совершенствования, но никто не мог даже догадаться о её природе. В конце концов, проблему признали одной из неразрешимых задач науки. И вот теперь Грант утверждал, что решил её!

«Долгое время, – говорилось в заявлении Гранта, – я придерживался убеждения, что коль скоро эволюционные изменения, несомненно, вызваны некой определённой и вездесущей силой, воздействующей на всё живое, то природу этой силы возможно постичь. Я не буду описывать многомесячную работу, проделанную мной в поисках этой силы, но скажу, что в конце концов мне это удалось. Я выявил силу, являющуюся, как показали мои эксперименты, вне всяких сомнений единственной причиной неустанного хода эволюции на Земле. Сила имеет волновую природу; это излучение, неизвестное земным физикам до моего открытия, и источником его является Солнце!

Как мы знаем, Солнце представляет собой гигантскую массу раскалённого вещества, непрестанно излучающую часть своей материи, преобразованной в энергию. Образующаяся таким образом энергия, распространяясь во все стороны от Солнца по космическому пространству, принимает различные формы. При определённой частоте колебаний она принимает форму света и освещает наш мир. При другой частоте колебаний она представляет собой тепловое излучение, согревающее наш мир. В ином варианте она преобразуется в недавно открытые космические лучи. Существует и множество других форм, известных нам, и ещё больше таких, о которых мы пока не имеем представления, – целый поток волновых сил, беспрерывно исходящих от Солнца. И одна из этих волн – та, которую мы с полным правом можем назвать эволюционной волной, – и ответственна за эволюционные изменения всей жизни на Земле.

В этом нет ничего удивительного. Различные волновые силы Солнца глубоко влияют на все живые существа на Земле, причём каждая по-своему. Без световых волн жизнь на Земле угасла бы и погибла – со временем отсутствие ультрафиолетовых волн стало бы смертельным. Без тепловых излучений вся жизнь замёрзла бы. А без этой эволюционной волны, непрерывно воздействующей на Землю, вся жизнь на ней перестала бы продвигаться вперёд по путям эволюции и стремительно скатилась бы назад, назад по тем бесчисленным дорогам, по которым она шла вперёд так долго. Ибо это эволюционное излучение не только толкает земную жизнь вперёд по пути изменений – именно оно удерживает жизнь на Земле от скатывания назад!»

Таково было заявление Гранта. Для нас с Ферсоном оно стало столь же ошеломляющим, как и для остального учёного мира, ибо лишь теперь мы узнали, над чем Грант трудился столь долгое время. И всё же, полагаю, даже мы двое не ожидали того резонанса, что вызвало это заявление. До сих пор труды доктора Гранта принимались почти без возражений – столь высок был его авторитет и столь блестящи достижения. Однако с публикацией этой поразительной теории затаённая неприязнь к нему, всегда бродившая в научных кругах, вырвалась наружу шквалом критики.

Наличие новой волновой силы, открытой Грантом, признали почти сразу – другие учёные, работая с его данными, подтвердили существование этого излучения. Но многочисленные критики Гранта в один голос отрицали, что эта сила является тем, за что он её выдаёт – первопричиной эволюционных перемен. Невозможно, заявляли они, чтобы так называемое эволюционное излучение на самом деле определяло ход развития жизни на Земле. Но ещё более абсурдным им казалось утверждение Гранта о том, что если эта сила исчезнет – если поток этих волн, идущий от Солнца, иссякнет, – то живые существа на планете начнут стремительно регрессировать, откатываясь назад по пути былых изменений.

Полемика вокруг этого вопроса достигла такой степени ожесточения, какой ещё не знала история научных дискуссий; горечи в споры добавляли комментарии самого Гранта, человека мрачного и крайне вспыльчивого. В серии сардонических выступлений он сравнивал своих критиков с теми, кто когда-то высмеивал Дарвина и его сподвижников, не гнушаясь при этом довольно едких переходов на личности. Это, в свою очередь, провоцировало ещё более яростные нападки, и всё дело быстро переросло в какую-то неприглядную интеллектуальную потасовку. Нам с Ферсоном всё это казалось бессмысленной тратой времени, поскольку рано или поздно эксперименты других учёных окончательно подтвердят или опровергнут теорию Гранта. Однако ни один из нас не отважился сказать это нашему озлобленному начальнику. Так перепалка набирала обороты день ото дня, пока внезапно не наступила развязка.

Решительный оборот делу придал престарелый ректор Манхэттенского университета Роджерс. Он и другие официальные лица университета проявляли всё большее беспокойство из-за того шквала критики, что обрушился на учебное заведение из-за полемики с Грантом. В конце концов Роджерс предложил провести собрание, на котором Грант смог бы во всей полноте представить свои теории и данные коллегам-учёным. Грант согласился; согласилось и большинство видных биологов, находившихся в пределах разумного расстояния от Нью-Йорка – столь широко разошлись круги от этого скандала. И вот в назначенный день Грант поднялся за кафедру в одной из университетских аудиторий, оказавшись перед лицом нескольких сотен собравшихся учёных, чтобы объяснить суть своего открытия.

Нет нужды подробно описывать, что происходило на том собрании, что посетили и мы с Персоном. Как только доктор Грант появился в зале, его противники, собравшиеся в аудитории, разразились критикой в его адрес, и не успел он проговорить и четверти часа, как в зале поднялся такой шум, какой редко можно было услышать на научных собраниях. Дважды Грант пытался продолжить, и каждый раз его голос тонул в буре яростных выкриков. Ректор, председательствовавший на собрании, тщетно взывал к порядку, стуча по столу; Грант же просто стоял, неподвижно взирая на беснующуюся толпу. В его глазах застыло холодное презрение, сквозь которое пробивался странный, пугающий огонь. Он спокойно свернул листы со всеми выкладками, сунул их в карман и так же спокойно подошёл к самому краю трибуны. Что-то в его осанке и выражении лица заставило шумную толпу мгновенно замолкнуть.

Его ясный безэмоциональный голос разнёсся по залу.

– Вы требовали доказательств, но так и не дали мне их представить, – произнёс он.

Ректор подошёл к нему и что-то быстро проговорил, но Грант лишь спокойно покачал головой.

– Я знаю, что ни одно доказательство, которое я могу предъявить вам здесь, не убедит вас в истинности моей теории, – сказал он затихшей толпе. – Но я всё же докажу свою правоту! Вам и всему человечеству я явлю такое доказательство, какое мир ещё не видывал!

Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, он сошёл с трибуны и покинул зал. Тотчас поднялся гул возбуждённых голосов – посыпались комментарии и новые критические замечания. Прошло несколько часов, прежде чем нам с Ферсоном удалось вырваться с собрания и добраться до лаборатории Гранта. Но его там не оказалось.

Спустя сутки мы, как и все в университете, узнали, что доктор Грант исчез. После собрания он зашёл в лабораторию, сжёг часть бумаг, а оставшиеся забрал с собой. Затем он отправился к себе на квартиру, наспех собрал чемоданы и уехал. Он не оставил ни записки, ни какого-либо сообщения. Его поступок стал апогеем того скандала, который он сам же и разжёг; многие критики сочли бегство Гранта признанием ложности его теории. У него не было близких родственников, способных инициировать поиски, и хотя нам с Ферсоном его странное исчезновение казалось поразительным, мы понимали в происходящем не больше остальных. Постепенно шумиха утихла, и Ферсон был назначен главой кафедры вместо пропавшего учёного. Мы снова погрузились в работу. И уж конечно, ни Ферсон, ни я, ни кто-либо другой не догадывались, что на самом деле скрывалось за странным исчезновением Гранта.

Спустя шесть месяцев после отъезда Гранта начались большие перемены.

Первый тревожный сигнал поступил от одной из нью-йоркских газет. В сенсационной статье под заголовком «На нас надвигается новая волна преступности?» говорилось, что за последние несколько дней произошло беспрецедентное количество насильственных преступлений.

Особый ужас внушало то, что многие из них казались совершенно лишёнными мотива. В одном только Нью-Йорке за эти несколько дней произошло более дюжины убийств – в основном с применением дубинок или ножей, – судя по всему, спровоцированных незначительными причинами. В Чикаго почтенный клерк средних лет из-за какого-то пустяка внезапно набросился на своих коллег и раскроил черепа троим из них тяжёлым металлическим ломом. Из Сан-Франциско и Лос-Анджелеса приходили известия о полудюжине кровавых расправ, в ходе которых один из членов семьи убил или попытался убить всех остальных. Со всех концов страны поступали сообщения о леденящих душу преступлениях, подавляющее большинство которых, казалось, были совершены по самым ничтожным поводам.

И эта волна кровожадной одержимости, похоже, захлестнула весь мир! Как будто у сотен людей на Земле внезапно помутился рассудок и разгорелась жажда крови. Не менее трёх добропорядочных лондонских домовладельцев сошли с ума и в приступе садистской ярости (слово садизм, от которого произошло это прилагательное, – это психическое отклонение, проявляющееся в склонности к жестокости) убили по меньшей мере полудюжину человек. Парижская полиция выловила из Сены больше человеческих тел, зачастую ужасающе изувеченных, чем когда-либо находили за столь короткий срок. Германия была потрясена двумя массовыми убийствами, совершёнными с неслыханной жестокостью. Они произошли в деревнях, расположенных в Рейнской области и в Силезии. Приходили вести о ещё более жуткой резне в Калькутте; сообщения о не менее страшных злодеяниях поступали почти из каждой страны на земном шаре.

И не только убийства охватили Землю: грабежи, совершаемые с особой жестокостью, случались ещё чаще. Несмотря на то, что они меркли на фоне более страшных преступлений, они были не менее поразительными по своей природе. Все они, как и убийства, казались результатом пробуждения внезапных животных инстинктов или желаний, не сдерживаемых более разумом. В американских и английских городках лавочников забивали до смерти из-за совершенных пустяков. В магазинах больших городов находились те, кто, подобно детям, хватали то, что им хотелось, и пытались сбежать, не имея ни единого шанса на успех. В этом и заключалась главная особенность всех этих грабежей, всех этих преступлений – их неразумная детская жестокость. Ведь большинство из них совершались при обстоятельствах, которые должны были бы подсказать даже самому недалёкому человеку, что шансов на успех нет.

По всей земле прокатилась волна странных и ужасных преступлений. Вскоре газеты стали писать только о них. Они искали объяснения. Что стало причиной внезапного всплеска самых жестоких страстей у бесчисленного множества людей? Ответов было много. Один выдающийся учёный заявил, что нервное напряжение, вызванное развитием современной цивилизации, достигло такого уровня, что человеческий разум больше не может его выдерживать и даёт сбой. Многие писали в прессу серьёзные письма, осуждая кинематограф за пропаганду преступности. Другие его защищали. И пока шли споры, волна преступности и полного беззакония, прокатившаяся по земле, казалось, лишь продолжала набирать силу.

Число насильственных смертей, регистрируемых каждый день, достигло ужасающих масштабов. Убийства стали обычным явлением во всех крупных городах мира. Люди вцеплялись друг другу в глотки, казалось бы, из-за одного слова или жеста. Но и это было не всё. Странное, непредсказуемое безумие, похоже, охватывало всё больше и больше людей по всему земному шару. Власти получали бесчисленные сообщения о пропавших без вести – о тех, кто беспричинно покинул свой дом и семью. Дороги мира заполнились небывалыми толпами бродяг.

Но спустя ещё несколько дней даже эта поразительная волна ужасающих преступлений отошла на второй план перед лицом ещё более удивительных и страшных событий. Несчастные случаи, многие из которых заканчивались гибелью людей, начали происходить по всему миру с невероятной частотой.

Более ста человек погибли в результате столкновения двух пассажирских поездов в Колорадо, трагедия произошла из-за того, что машинист не обратил внимания на очевидный сигнал семафора. В двух железнодорожных катастрофах на севере Англии погибло почти такое же количество людей, сообщения о подобных крушениях приходили и из других частей света. Во всех случаях причиной аварии была необъяснимая халатность людей: диспетчер, стрелочник или машинист не выполняли свои обязанности, а ведь в силу привычки они должны были выполнять их автоматически. В одном из случаев – при катастрофе в Австрии – причиной аварии стало внезапное помешательство стрелочника, из-за какой-то мелкой обиды направившего длинный пассажирский состав прямо под откос.

Не менее страшные вести приходили и с морей. Эфир был переполнен радиограммами о судах, из-за роковых ошибок рулевых или навигаторов разбивавшихся о скалы и мели. Большая часть из них, к счастью, была грузовыми судами малого и среднего водоизмещения, но одна трагедия заставила содрогнуться весь мир, и без того охваченный ужасом. Огромный трансатлантический лайнер «Гарония», шедший в Саутгемптон, ночью врезался в южное побережье Ирландии; три четверти из тысячи находившихся на борту людей погибли. И эта катастрофа, как и все остальные, произошла из-за совершенно необъяснимой халатности экипажа.

Менее масштабными, но унёсшими гораздо больше жизней были бесчисленные аварии, произошедшие в густонаселённых и высокомеханизированных странах Северной Америки и Европы. Число смертей в результате автомобильных аварий, и без того ошеломляющее для Америки, в те последние роковые дни сентября достигло невероятных масштабов. Авариям было не счесть числа, и наезды на пешеходов стали обычным явлением. Многие автомобили прокладывали кровавый путь по улицам и тротуарам, прежде чем остановиться, – водители, по всей видимости, внезапно теряли всякую способность управлять ими.

На фабриках, в цехах и мастерских смерть косила людей не менее безжалостно. Люди, от которых зависели жизни многих, внезапно теряли контроль над машинами, обрекая окружающих на смерть. Бесчисленное множество людей были искалечены или раздавлены огромными механизмами, с которыми они годами работали без каких-либо происшествий. Авиакатастроф стало так много, что во многих частях света были введены запреты на полёты до тех пор, пока не будут установлены причины происходящего. Казалось, что всё больше и больше людей теряли способность управлять механизмами и выполнять операции, с которыми они справлялись годами. Неужели человечество охватило коллективное безумие?

Похоже, что безумие действительно охватило всю планету. В те дни то тут, то там вспыхивали небольшие беспорядки, но первая крупная волна прокатилась по Лондону только после первого октября. Толпы бродяг, мужчин и женщин, начали грабить магазины, бить витрины. Беспорядки быстро распространялись. Настолько быстро, что к тому времени, когда на место прибыли войска, призванные их подавить, в массовых грабежах участвовали уже тысячи людей. По команде «пли!» солдаты открыли беспорядочный огонь, убив несколько десятков человек, но в последовавшей за этим ожесточённой схватке многие военные перешли на сторону мародёров. Противостояние толпы и армии было забыто: битва превратилась в дикое побоище, оргию неописуемой жестокости и насилия, где сотни людей были убиты или растоптаны. В конце концов, чтобы их разогнать, пришлось применить пулемёты.

Аналогичную по масштабу вспышку насилия, охватившую Нью-Йорк, удалось быстро подавить с помощью самолётов и слезоточивого газа, но уже через два дня в Чикаго возникли массовые беспорядки невиданной жестокости, унёсшие жизни нескольких тысяч человек и обернувшиеся пожаром, спалившим треть города. Начавшись как расовые беспорядки переросшие в жестокие грабежи, они оказались примечательны тем, что войска, призванные их подавить, разбежались ещё до того, как прибыли на место, солдаты присоединились к грабящим и сражающимся толпам. Десятки крупных беспорядков в других городах мира привели к схожим последствиям.

Цивилизация рушилась на глазах; её организация и общественные институты стремительно распадались. Неужели человечество и впрямь лишилось рассудка? За несколько дней до этого в Нью-Йорке была созвана конференция самых известных учёных мира. Им предстояло объяснить происходящее и, если возможно, остановить эпидемию безумия, с каждым днём охватывавшую всё больше людей и разрушающую цивилизацию.

Но когда учёные встретились, мир узнал, что у них есть сотня разных объяснений происходящего, и ни одно из них не совпадает с другим. Знаменитый американский психиатр, высказавший своё мнение несколькими днями ранее, вновь твердил о том, что разумы людей массово не выдерживают тягот современной жизни. Румынский бактериолог заявлял, будто всё происходящее – результат распространяющейся по планете новой заразной болезни мозга, и даже утверждал, что сумел выделить вызывающую её бактерию. Учёные, словно охваченные той самой странной формой помрачения рассудка, что они пытались объяснить, яростно спорили о своих теориях, порой кидаясь друг на друга. Английский физик, предположивший, что Земля проходит через странные воздействующие на сознание космические газы, подвергся нападению со стороны сторонника другой теории. Ещё более яростным и скептическим, как стало известно всему миру, был приём, оказанный объяснению нью-йоркского биолога по фамилии Ферсон, который утверждал, что весь этот ужас – результат того, что человечество откатывается назад по пути эволюции!

– Всемирный атавизм! Возврат всей земной жизни назад по путям эволюции! – вот что, как стало известно, прокричал Ферсон собравшимся учёным. – Всё живое на Земле начинает откатываться назад, и человек, как самое позднее порождение эволюции, начал этот процесс первым. Он движется вспять, к дикому состоянию, к пещерному человеку, к троглодиту, к обезьяне! Теряя разум, он теряет контроль над своими страстями – вот причина насилия, захлестнувшего мир! Он утрачивает интеллектуальные способности современного человека – вот почему он больше не может управлять сложными машинами! Это всемирный атавизм, начавшийся с атавизма человеческого рода!

– Но что могло вызвать такой всемирный атавизм? – недоверчиво воскликнули учёные.

– Эволюционная теория моего бывшего коллеги, доктора Гранта... – начал Ферсон, но его прервал хор насмешливых возгласов, вызванный упоминанием учёного, чья нелепая теория считалась опровергнутой.

В итоге разъярённые учёные, сами охваченные тем же безумием, что поразило весь мир, выставили Ферсона из зала. На следующий день они продолжили выдвигать и обсуждать свои теории, становящиеся всё более невероятными и бессвязными, а затем собрание переросло в массовую драку спорящих учёных. Учёные, как и всё остальное человечество, оказались более не способны к спокойным размышлениям и холодному, беспристрастному анализу. Двое погибли, задушенные в потасовке, положившей конец собранию, а остальные разбежались. Никто их не преследовал и не пытался наказать за содеянное: распад человеческих институтов достиг такой степени, что преступления более не привлекали внимания.

Люди словно состязались друг с другом в безумии поступков. Помешательство, охватившее Землю, не щадило ни верхи, ни низы: кабинеты министров и конгрессы десятков стран объявляли войну другим народам по ничтожнейшим поводам, а то и вовсе без таковых. Англия, США, Франция, Германия, Италия, Турция, Япония, Китай и ещё десяток других стран разразились безумными и бессвязными призывами к оружию. Но на них не обращали внимания! Даже угрозы войны не могли достучаться до разумов людей, утративших способность мыслить. Армии распадались, дисциплина и организованность канули в небытие. Те немногие, кто пытался держать солдат в повиновении, обнаруживали, что люди больше не могут обращаться с крупнокалиберными орудиями и военной техникой и большинство не способно даже выстрелить из винтовки!

Цивилизация разваливалась под аккомпанемент грохота рушащихся законов, общественных институтов и обычаев, эхом разносившегося по всему миру. Поскольку привычные способы производства и перевозки грузов окончательно разладились ещё несколько дней назад, поток продовольствия в большие города внезапно иссяк. Жестокие толпы, заполнявшие города, какое-то время существовали за счёт грабежа оставшихся запасов, но вскоре и те истощились. Тогда на улицах закипели страшные битвы за еду. Это были сражения орд оборванных чудовищ, дикарей, дравшихся ножами или голыми руками прямо на улицах. Лишь изредка слышались выстрелы, потому что почти не осталось никого, кто обладал достаточными остатками разума, чтобы обращаться с огнестрельным оружием.

В тени высоких башен Нью-Йорка, среди кирпичных и каменных кварталов Лондона и на бульварах Парижа кишели тысячи и сотни тысяч подобных дикарей, а улицы были забиты трупами убитых. По ночам они в страхе прятались в коридорах, кабинетах и холлах огромных городов, лежавших тёмными и безмолвными громадами под звёздным небом. В некоторых из них ночами стали замечать тени рыщущих хищников. Ни одно колесо во всём мире больше не вращалось, потому что, казалось, не осталось никого с уровнем разума достаточным для того, чтобы управлять даже простейшей машиной.

И эти толпы, некогда бывшие людьми, менялись и внешне. Люди обросли густой щетиной и стали заметно волосатее. Многие сбросили с себя одежду, сохранив лишь грубые пояса с ножами и другим подобным оружием. Теперь они передвигались, пригнувшись, их шаг стал настороженным, звериным. Из-под косматых бровей они исподлобья следили друг за другом. Кое-где держались вместе маленькие, примитивные семейные группы, в которых самец бился с другими за обладание пищей. Те, кому удавалось убить зверя, носили на себе шкуры.

Они стали троглодитами – миллионами троглодитов, существами, подобными тем, что мир видел тысячи лет назад, когда человечество было на заре своего существования. Они бродили по городам и селениям, построенным ими, с изумлением и страхом глядя на вещи, назначение которых не могли понять. Впрочем, большинство не испытывало даже удивления – лишь тупое безразличие ко всему, кроме еды, спаривания и сна. Не горели даже костры, потому что все разучились пользоваться огнём и теперь боялись его.

Движимые голодом, огромные толпы людей покидали города и устремлялись в сельскую местность, чтобы добывать себе пропитание, охотясь на мелкое зверьё, собирая травы и выкапывая корешки. Первое время они строили себе грубые жилища, но потом побросали их и перебрались в пещеры и расщелины в скалах. Они перестали пользоваться ножами и копьями, а могли лишь швырять друг в друга большие камни, размахивать случайно подобранными палками или драться голыми руками.

Среди тех, кто остался в городах, тоже не утихали драки. С каждым днём, казалось, люди изменялись всё сильнее, всё дальше отступая назад по долгому пути развития, по которому человек так медленно поднимался на протяжении веков – и по которому теперь столь стремительно откатывался назад.

На улицах Нью-Йорка, Глазго, Константинополя и Иокогамы можно было увидеть этих звероподобных обезьяно-людей, рыщущих повсюду. Они действительно становились всё более похожими на обезьян: их тела покрывались всё более густой шерстью, они всё чаще пригибались к земле и бегали на четвереньках. От одежды они отказались полностью. Фрагментарная, невнятная речь, использовавшаяся ими ещё несколько дней назад, сменилась бессмысленной мешаниной из отрывистых выкриков и воплей, в интонациях которой можно было опознать примитивные попытки общения. Они бродили по огромным городам небольшими группами или стаями, и в каждой был свой сильнейший – тиран, признанный вождь.

А перемены продолжались. Люди всё чаще передвигались на четвереньках, всё реже ходили прямо. Человеческие расы прошли путь от человека к троглодиту, от троглодита к обезьяне, а теперь скатывались обратно к животным, от которых произошли обезьяны! Всемирный атавизм стирал с лица земли последние человекоподобные формы жизни!

Я, Аллан Харкер, был свидетелем этих великих перемен, что за считаные дни отбросили человечество назад к примитивным формам жизни, существовавшим в незапамятные времена. Ведь именно в Нью-Йорке впервые заметили ранние проявления этих изменений – растущую волну ужасных преступлений, вскоре прокатившуюся по всей Земле.

Разумеется, в те первые дни ни я, ни Персон не подозревали о подлинных масштабах происходящего. Мы, как и большинство людей в мире, с изумлением следили за поразительным ростом преступности и разгулом насилия, но это казалось нам далёким от наших интересов, ведь мы оба были слишком поглощены экспериментальной работой. Более того, в те дни мы посвящали ей даже больше времени, чем прежде, – возможно потому, что и Ферсон, и я, похоже, начали утрачивать часть наших привычных навыков и знаний. Я знаю, что он замечал за собой необъяснимые промахи, а я, обычно самый терпеливый из биологов, разок-другой забывался во внезапном приступе ярости и крушил стоявшие вокруг реторты и пробирки. Конечно, ни один из нас не догадывался, что мы сами уже находимся под воздействием тех же странных сил, что высвободили в человечестве его страсти, превращая мир в безумный карнавал преступлений.