Текст книги "Риф, или Там, где разбивается счастье"

Автор книги: Эдит Уортон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

XIV

Если Дарроу, входя перед обедом в гостиную, обратил особое внимание на новое лицо, то больше из-за Оуэна Лита, чем из-за себя.

Намек Анны пробудил в нем интерес к роману молодого человека, и он гадал, что представляет собой девушка, героиня надвигающегося конфликта. Он предположил, что бунт Оуэна символизировал для его мачехи ее собственную долгую борьбу против Литов как рабов условностей, и понял, что если Анна столь страстно поддерживает пасынка, то это отчасти по причине, как она призналась, ее желания, чтобы его освобождение совпало с обретением свободы ею.

Когда Дарроу вошел, дама, которая должна была олицетворять в предстоящей схватке силы порядка и традиции, сидела возле камина. Среди цветов и старинной мебели огромной комнаты, обшитой светлыми панелями, мадам де Шантель обладала элегантностью неодушевленной фигуры, помещенной в натюрморт для масштаба. Именно это, отметил Дарроу, она несомненно считала своей главной обязанностью; он был уверен, что она много думала о «мере» и одобряла большинство вещей только до определенной степени. Это была женщина шестидесяти лет, с фигурой вместе и молодой, и старомодной. Изысканно-блеклые тона ее облика, тугой корсет, отделка бисером сильно приталенного платья, бархатка на узкой руке – все это делало ее похожей на визитный фотопортрет середины шестидесятых годов прошлого века: [8]8
  Имеется в виду XIX в.


[Закрыть]молодая, но по манерам неоспоримо светская дама, опирающаяся на кресло с бахромчатой спинкой, на шее завиток волос, на шемизетку спускается медальон, – портрет, открывающий тисненый сафьяновый альбом с красавицами Второй империи.

Она встретила поклонника своей невестки с любезностью, говорившей, что она знает о нем и одобряет его ухаживание. Дарроу уже угадал в ней личность, которая инстинктивно противится любым предполагаемым переменам, а затем, когда человек истощит главные свои аргументы, неожиданно соглашается с каким-нибудь мелким, несущественным доводом и уже упорно держится новой точки зрения. Она гордилась своими старомодными предрассудками, много говорила о том, каково быть бабушкой, и для виду тянулась, чтобы похлопать его по плечу, хотя он был ненамного выше ее ростом.

Она несла какой-то ничтожный вздор о людях, виденных в Уши, мелкие подробности жизни которых почерпнула в газетах, откровенно путая личности. Дарроу она поведала:

– Они мне рассказывали, что в Америке произошли большие перемены… Конечно, в годы моей юности там было Общество…

Она не имела желания возвращаться туда, была уверена, что идеалы там наверняка сильно изменились.

– Очаровательные люди есть повсюду… и во всем всегда нужно видеть положительную сторону… но, когда пожил среди людей, придерживающихся Традиций, трудно приспособиться к новым идеям… Эти ужасные взгляды на брак… так тяжело объяснить их моей французской родне… рада сказать, что я не делаю вид, будто сама их понимаю! Но вы Эверард – так я сказала Анне прошлой весной в Лондоне, – по вам это сразу видно…

Она сменила тему и заговорила о кухне и обслуживании в отеле в Уши. Огромную важность для нее имели гастрономические тонкости и манеры прислуги в отеле. И тут, сказала она, виден упадок.

– Я, конечно, не знаю, но люди говорят, что виной этому американцы. Официант, обслуживавший мой столик, конечно же, чуть ли не швырял тарелки на стол… мне сказали, что многие из них анархисты… члены профсоюзов, видите ли. – Она обращалась к Дарроу как к знатоку экономических условий, чтобы тот подтвердил сей зловещий слух.

После обеда Оуэн Лит перешел в соседний зал, где стоял рояль, и принялся играть в полутьме. Его мачеха мгновенно последовала за ним, и Дарроу остался наедине с мадам де Шантель.

А та подхватила нить своей непринужденной болтовни и продолжила столь же неторопливо, словно вязание возобновила. Ее речь напоминала неплотную сеть: время от времени она пропускала петлю и шла дальше, не обращая внимания на зияние в узоре.

Дарроу слушал, лениво расслабившись. Рассуждения мадам де Шантель были к месту в умственной дремоте послеобеденного часа под шепот мирных воспоминаний в обстановке просторной прекрасной старой гостиной, чарующей праздный взор мягкостью тонов и теней. Он мог понять, что с течением времени атмосфера Живра способна стать удушающей, но для теперешнего его настроения сами ее ограничения были благословением.

Вскоре он нашел возможность сказать слово в свою пользу и потому оценил выгоду, прежде не особенно очевидную, родства с олбанскими Эверардами. Представление мадам де Шантель о родине – куда она не возвращалась с тех пор, как ей исполнилось двадцать, – напоминало ему древнюю карту страны гипербореев. Туманную немую карту, на которой проступает лишь один или два четких контура; и один из них – это олбанские Эверарды.

Тот факт, что они составляли столь твердую опору, – образуя, так сказать, дружественную территорию, на которой могли встретиться и общаться противостоящие силы, – помогло ему объяснить и оправдать свои претензии на роль преемника Фрейзера Лита. Мадам де Шантель не могла не признать столь бесспорных прав. Казалось, она ощущала витание пристрастного призрака сына и дала Дарроу почувствовать, что он выдержал испытание и одобрен в качестве последнего добавления к кругу Литов.

Также она намекнула, что он обладает громадным преимуществом, будучи по профессии дипломатом. Она говорила об этом банальном занятии как о Карьере и дала понять Дарроу, что догадывается, как он соблазнял герцогинь в свободное от ведения переговоров время. Вновь он слышал нелепые слова, как в юности от романтических пожилых дам, – «блистательное дипломатическое общество… привилегии… вхожесть в лучшие дома… ничто другое не формирует молодого человека в такой степени…» – и она со вздохом добавила, как хотела бы, чтобы ее внук выбрал ту же дорогу к славе.

Дарроу благоразумно промолчал о том, что он сам думает о своей профессии, как и о том, что выбрал ее в качестве временного занятия и не столько ради света, сколько в общественных интересах, и разговор вскоре перешел к его планам на будущее.

И тут снова благоговейное отношение мадам де Шантель к Карьере заставило ее признать необходимость скорейшего согласия Анны на брак. То, что Дарроу направили в Южную Америку, окружало его романтическим ореолом, как молодого солдата, выполняющего смертельно опасное задание.

– В такие моменты долг жены – быть рядом с мужем, – вздохнула она.

Вопрос будущего Эффи может беспокоить Анну, добавила мадам де Шантель, но, поскольку та согласилась оставить девочку с ней, этот вопрос по крайней мере откладывается на какое-то время. Она грустно говорила об ответственности, какую возлагает на нее забота о внучке, но Дарроу догадывался, что она больше наслаждается, рассуждая об «ответственности», чем чувствует ее реальный груз.

– Эффи – идеальный ребенок. Она больше похожа на моего сына, чем, может быть, мой милый Оуэн. Но конечно, ответственность огромная… Не уверена, что осмелилась бы взвалить эту ответственность на себя, не будь при девочке такого сокровища, как ее гувернантка. Анна говорила вам о нашей славной гувернантке? После всех мучений, которые мы испытали в прошлом году, меняя одну невыносимую особу за другой, нам посчастливилось совсем недавно найти ее. Сначала мы боялись, что она слишком молода, но теперь в высшей степени уверены в ней. Умница, веселая – и такая леди! Конечно, ее образование могло бы быть получше… не рисует, не поет… Но нельзя же требовать всего сразу… зато она говорит по-итальянски…

Любящая убежденность мадам де Шантель в сходстве Эффи Лит с ее отцом если и не особо радовала Дарроу, то по крайней мере усилила желание увидеть девочку. Ему было неприятно думать, что она унаследовала какие-то качества покойного Фрейзера Лита: он фантастическим образом почему-то представлял ее мистическим плодом своих ранних нежных отношений с Анной Саммерс.

Его встреча с Эффи произошла на другое утро, на лужайке возле террасы, где он увидел, как она со своим братом на утреннем солнышке гоняет мячи для гольфа. Почти сразу и с бесконечным облегчением он увидел, что сходство, которым гордилась мадам де Шантель, было преимущественно внешним. Даже это открытие было слегка неприятным, хотя Дарроу был вынужден признать, что правильная красота Фрейзера Лита воплотилась в удивительно совершенном образе детской чистоты. Но было очевидно, что и нечто другое досталось Эффи от отца, и другой характер отражался в глазах. Ее серьезное рукопожатие, ее «приятное» приветствие соответствовали традиции Литов, и он предположил, что она мягче Оуэна, более поддающаяся влиянию Живра; но в крике, с которым она вернулась к игре, звучала нотка материнской независимости.

Он отпросился на службе ради того, чтобы побыть с Анной, и, когда миссис Лит появилась, он, она и девочка отправились прогуляться. Анна хотела, чтобы у дочери было время подружиться с Дарроу, прежде чем та узнает, кем ему предстоит стать для нее; и вся троица гуляла по лесу и лугам, пока вдалеке бой часов на конюшне не заставил их повернуть назад, чтобы успеть к ланчу.

Эффи, которую сопровождал лохматый терьер, подобрала на конюшне еще нескольких собак, и, пока девочка бежала впереди со своим лающим эскортом, Анна поотстала, чтобы бросить взгляд на Дарроу.

– Да, – ответил он, – прекрасный ребенок… Я понимаю, чего прошу от тебя! Но здесь она будет совершенно счастлива, разве не видишь? И не надо забывать, что это не надолго…

Анна вздохнула, молчаливо соглашаясь.

– О да, здесь она будет счастлива. Это в ней от природы. Она будет стараться быть счастливой, как она старается учить уроки и, что она называет, «быть хорошей»… Видишь ли, в какой-то степени это меня и беспокоит. «Быть хорошей» для нее означает нравиться тому, с кем она общается… и она прикладывает к этому все свои силенки. Поэтому, если ей попадется не тот человек…

– Но сейчас ей, конечно, это не грозит? Мадам де Шантель говорит, что ты наконец нашла идеальную гувернантку…

Анна, не отвечая, посмотрела на дочь.

– Во всяком случае, – продолжал Дарроу, – хорошо уже, что мадам де Шантель считает ее идеальной.

– О, я тоже очень высокого мнения о ней.

– Достаточно высокого, чтобы спокойно оставить на нее Эффи?

– Да. Она именно то, что надо для девочки. Только, конечно, ничего нельзя знать наперед… Она молода, и ей может взбрести в голову уйти от нас… – Помолчав, она добавила: – Мне, естественно, не терпится узнать твое мнение о ней.

Когда они вошли в дом, стрелки часов в холле показывали без нескольких минут час ланча. Анна увела Эффи причесаться, а Дарроу зашел в дубовую гостиную, где никого не было. Солнце красиво ложилось на коричневые стены, на оставленные там и тут книги и на цветы в старинных фарфоровых вазах. Внутренним взором он видел темноволосую женщину, поднимающуюся по лестнице с белокурой маленькой дочкой. Контраст между ними казался завершающим изящным штрихом в сложной гармонии вещей. Он стоял у окна, глядя на парк и размышляя о своем счастье…

Его отвлек голос Эффи и быстрый топот ее ног, приближающийся длинной вереницей покоев.

– Он здесь! Он здесь! – закричала она, влетая в гостиную.

Он повернулся и с улыбкой склонился к ней и, когда та схватила его за руку, понял, что она тянет его к кому-то, кто остановился позади нее на пороге, – как он предположил, к ее матери.

– Он здесь! – повторяла Эффи с милым нетерпением.

Фигура в дверях приблизилась, и Дарроу, подняв голову, оказался лицом к лицу с Софи Вайнер. Замерев, они молча смотрели друг на друга.

Пока они так стояли, в окне террасы мелькнула тень и в гостиную, насвистывая, вошел Оуэн Лит. В грубом охотничьем костюме, с румянцем на щеках от долгой ходьбы с ружьем, он выглядел необычайно беспечным и счастливым. Дарроу, бросив косой взгляд, заметил это, а также то, что щеки молодого человека внезапно из румяных стали густо-пунцовыми. Оуэн резко остановился, и все трое застыли на мгновение. Тут же Дарроу перевел взгляд с лица Оуэна на девушку, стоящую между ними. И почувствовал: что-то нужно делать, и это должен сделать он, причем сделать немедленно.

– Здравствуйте… мисс Вайнер?

– Здравствуйте! – ответила она.

Ее голос прозвучал ясно и естественно; в следующий миг у него за спиной послышались новые шаги, и он понял: вошла миссис Лит.

Его напряженным нервам показалось, что повисла едва ощутимая пауза, прежде чем Анна сказала, весело глядя на маленькую группу:

– Оуэн вас уже познакомил? Это подружка Эффи, мисс Вайнер.

Эффи, продолжавшая виснуть на руке гувернантки, прижалась к ней еще тесней с жестом собственницы; и мисс Вайнер положила ладонь на голову своей воспитанницы.

Дарроу почувствовал, что глаза Анны обратились на него.

– Кажется, мы с мисс Вайнер уже встречались – несколько лет назад в Лондоне.

– Я это помню, – сказала Софи Вайнер тем же ясным голосом.

– Чудесно! Значит, все мы друзья. Но наверное, ланч готов и пора садиться за стол, – сказала миссис Лит.

Она направилась к дверям, и маленькая процессия двинулась через две длинные гостиные, возглавляемая пританцовывающей Эффи.

XV

Мадам де Шантель и Анна собирались во второй половине дня посетить знакомого, жившего в отдалении, но превращенного появлением автомобиля в соседа. Эффи предстояло заплатить за утреннее безделье часом или двумя в классной комнате, и Оуэн предложил Дарроу совершить поход к дальней чаще – поискать фазанов.

Дарроу не увлекался охотой, но сейчас годилось любое предложение размяться, и он был рад как выйти из дому, так и не оставаться наедине с собой.

Когда он спустился, у крыльца стояла машина и Анна перед зеркалом в прихожей прикрепляла к шляпке вуаль. Она повернулась на звук его шагов и улыбнулась ему долгой улыбкой.

– Не знала, что ты знаком с мисс Вайнер, – сказала она, когда он подавал ей длинное пальто.

– К счастью, мне вспомнилось, что я видел ее два или три раза в Лондоне несколько лет назад. Она была секретарем или чем-то в этом роде хозяйки дома, куда меня обычно приглашали к обеду.

Ему было противно пренебрежительное равнодушие, с каким он это сказал, но оно было сознательным, он тайком репетировал фразу все то бесконечное время, что они сидели за столом. Теперь, когда он ее произнес, его передернуло от своего снисходительного тона. В подобных случаях легко переусердствовать… Но Анна, похоже, не заметила в его словах ничего необычного.

– Действительно? Ты должен мне все рассказать об этом – рассказать подробно, какое она произвела впечатление. Я так рада, что ты, оказывается, знаешь ее.

– «Знаю» – слишком сильно сказано: обычно я видел ее на лестнице, когда поднимался в дом.

В этот момент появились мадам де Шантель и Оуэн, и Анна, подбирая полы пальто, сказала:

– Позже расскажешь. Постарайся вспомнить все, что сможешь.

Бродя по лесу рядом со своим юным вожатым, Дарроу мог несколько отвлечься на усилия, потребные на такую прогулку, и непременное поддержание разговора. Мало интересовавшийся охотой, он имел привычку концентрироваться на чем-то одном, думать только о деле, непосредственно его занимающем, и сейчас случались моменты, когда внезапного треска крыльев птицы, взлетающей в мелколесье, вспышки яркого оперенья на смутном фоне коричнево-серого леса было достаточно, чтобы захватить все его внимание. Тем временем за этими естественно острыми ощущениями продолжало вращаться звучное колесо подспудной мысли. Временами оно, казалось, увлекало его в глубокий водоворот тьмы. Ощущения слишком быстро менялись и были чересчур многочисленны, чтобы в них разобраться. Он почти физически чувствовал нехватку воздуха, состояние беспомощной борьбы с реальными препятствиями, словно красно-коричневая чаща, сквозь которую он пробирался, была сердцем враждебных джунглей…

Речь спутника периодическими обрывками доносилась до него сквозь хаос мыслей. Он уловил ее жаркую откровенность и понял, что Оуэн говорит о себе, возможно косвенно намекая на надежды, о которых Дарроу догадывался благодаря признаниям Анны. Он уже понял, что нравится парню, и собирался при первой возможности дать тому понять, что его чувство взаимно. Но сосредоточиться на словах Оуэна стоило такого напряжения, что сил оставалось лишь на короткий и сухой ответ.

Юный Лит, похоже, чувствовал, что в его жизни настал поворотный момент, точка, с которой он мог беспристрастно взглянуть на прошлые успехи и дальнейшие цели. Одно время его страстно тянуло к музыке и литературе, преследовали беспорядочные видения будущего в искусстве; но позже все это было вытеснено твердой решимостью спуститься на землю и заняться практическими делами.

– Понимаете, я не хочу, – слышал Дарроу его объяснения, – становиться тем, что моя дорогая бабушка старается сделать из меня, – придатком Живра. Не хочу – черт подери! – опускаться до коллекционирования диковинок, как мой отец, который коллекционировал табакерки. Я хочу, чтобы Живр достался Эффи, – поместье же бабушкино, она может отписать его кому захочет; и я только в последнее время понял, что если оно будет принадлежать мне, то постепенно сожрет меня. Я хочу вырваться отсюда в жизнь – огромную, чудовищную, полную борьбы. Если я смогу извлечь красоту из этого, тем лучше: подтвердится, что таково мое призвание. Но я хочу создаватькрасоту, а не утонуть в уже готовой, как пчела в горшке меда.

Дарроу знал, что к нему обращаются за поддержкой взглядов и одобрением выбранного пути. Сам он воспринимал свои ответы то как слишком немногословные, то как бестолковые: в один момент собственные рассуждения казались ему холодно-безразличными, в другой – спорными. Он не смел взглянуть на Оуэна, боясь увидеть его удивление такой непоследовательностью. И сквозь хаос внутренней борьбы и внешней болтливости он слышал несмолкающий грохот вопроса: «Господи, что мне делать?!»…

Ему казалось, что очень важно вернуться домой раньше Анны. Он не слишком ясно понимал почему – просто чувствовал, как это необходимо. В какой-то момент ему пришло в голову, что мисс Вайнер, возможно, захочет поговорить с ним наедине, и тут же – что это, возможно, последнее, чего она захочет… Во всяком случае он чувствовал: следует попытаться поговорить с ней; или по крайней мере быть готовым к этому, если выдастся случай…

В конце концов, когда время близилось к четырем часам, он сказал своему спутнику, что ему крайне надобно написать несколько писем и желательно ему вернуться, дабы успеть отправить их до приезда дам. Он оставил Оуэна с загонщиком и выбрался из чащи. От ворот он пошел наискосок через парк по широкой тропе, в конце которой проглядывала крыша часовни. Мутная дымка застилала солнце, недвижный воздух прохладно липнул к разгоряченной коже. В отдалении вздымал свое влажно-серебристое кирпичное великолепие фасад дома, и Дарроу вновь поразился благородству его спокойных линий и сдержанно массивных поверхностей. Дом заставил его, обуреваемого страстями и смутными страхами, почувствовать себя грязным бродягой, который вторгается в чистый уединенный храм…

Он знал, что со временем нужно будет осмыслить этот сложный кошмар, медленно, постепенно, мало-помалу; но сейчас Дарроу так быстро вращало в вихре ужаса, что едва удавалось ухватиться за острые шипы, как его вновь отбрасывало назад. Лишь один непреложный факт удержался в его трепещущей хватке: следует дать девушке воспользоваться любым шансом, который ей представится, – он должен сдерживать себя, пока это у нее не выйдет…

Во дворе к нему подбежала Эффи с терьером, который прыгал вокруг нее.

– Я собиралась выйти встречать тебя – тебя и Оуэна. Мисс Вайнер тоже собиралась, но потом не смогла, у нее разболелась голова. Боюсь, это из-за меня, потому что я так ужасно решала задачи на деление. Это очень плохо, да? Но ты пойдешь назад со мной? Нянька ничуть не будет против: она лучше пойдет пить чай.

Оуэн со смехом извинился под тем предлогом, что ему необходимо написать письма, а это, мол, еще хуже, чем головная боль, и нередко к ней приводит.

– Тогда ты можешь пойти написать их в кабинете Оуэна. Джентльмены всегда пишут там свои письма.

Она убежала вместе с собакой, а Дарроу продолжил путь к дому. Его поразило, какой полезный совет дала Эффи. Он уже представлял, как неуверенно бродит по гостиным, и понимал, что мисс Вайнер будет трудно найти его в одной из них; но кабинет, маленькая комнатка справа от холла, прекрасно просматривался с лестниц, расположенный так, что не будет ничего странного, если его найдут там за беседой с ней.

Он вошел, оставив дверь открытой, и сел за письменный стол. Чего только не было в этой приятной комнате, которая походила на кладовую в доме, где царили порядок и чистота. Тут хранилась всякая разнородная всячина: коробка из-под крикета и удочки Эффи, ружья Оуэна, его клюшки для гольфа и ракетки, цветочные корзинки и садовые инструменты его мачехи, даже пяльцы мадам де Шантель и старые номера «Католического еженедельника». Начало смеркаться, и вскоре косой отсвет на столе сказал Дарроу, что в холле появился слуга с лампой. Он достал лист почтовой бумаги и принялся писать что в голову взбредет, а вошедший слуга поставил лампу у его локтя и слегка подровнял кипу газет, валявшихся на диване. Когда его шаги замерли в глубине дома, Дарроу уронил голову на сцепленные ладони.

Вскоре на лестнице послышались другие шаги, замерли на мгновение, а затем миновали порог кабинета. Дарроу встал и вышел в холл, который был еще не освещен. В полутьме он увидел Софи Вайнер в шляпке и жакете у входной двери. Она остановилась, увидев его; рука ее была на задвижке; несколько мгновений они молчали.

– Вы видели Эффи? – внезапно спросила она. – Девочка пошла встречать вас.

– Она встретила меня только что, во дворе. И побежала дальше встречать брата.

Дарроу старался говорить как мог естественней, но ему самому казалось, что его голос звучит, как у актера-любителя в роли «кушать подано».

Ничего не ответив, мисс Вайнер отодвинула засов. Он молча смотрел, как дверь широко открылась, затем сказал:

– С ней ее няня. Они скоро придут.

Софи застыла в нерешительности, и он добавил:

– Я тут писал письма… не хотите зайти и поговорить немного? В доме никого.

Последние слова он сказал не подумав, но времени на размышление не было. Она помедлила еще секунду и переступила порог кабинета. За ланчем она села спиной к окну, и, кроме того, что она немного похудела, была не такой румяной и жизнерадостной, он не заметил в ней изменений; но сейчас, при свете лампы, падавшем на ее лицо, Дарроу поразила ее бледность.

«Бедняжка… бедняжка… боже мой, что она могла вообразить?» – подумал он про себя.

– Присаживайтесь… я хочу поговорить с вами, – сказал он и пододвинул ей кресло.

Кресла она как будто не увидела, а если и увидела, то осмотрительно предпочла выбрать другое. Он вернулся на прежнее место и уперся локтями в блокнот промокательной бумаги. Софи смотрела на него с дальнего конца стола.

– Вы обещали время от времени давать знать о себе, – сбивчиво начал он, остро сознавая свою неуверенность.

Слабая улыбка только подчеркнула трагическое выражение ее лица.

– Разве? Не о чем было сообщать. Никаких исторических событий – как в счастливых странах…

Он помедлил, прежде чем спросить:

– Все же вы счастливы здесь?

– Была счастлива, – ответила она, сделав легкое ударение на первом слове.

– Почему вы сказали «была»? Вы точно не думаете уезжать? Таких добрых людей вы больше нигде не найдете.

Дарроу едва понимал, что говорит, но в ее ответе расслышал убийственную определенность.

– Полагаю, это от вас зависит, уеду я или останусь.

– От меня? – Он уставился на нее поверх разбросанных бумаг Оуэна. – Господи! Какого вы мнения обо мне, чтобы сказать такое?

В ответ – насмешливо-вопросительное выражение на ее несчастном лице. Она встала, отошла к окну и на секунду прислонилась к темной раме. И оттуда бросила ему:

– Не воображайте, что я хоть чуточку о чем-то жалею!

Он уперся локтями в стол и спрятал лицо в ладони. Это оказалось тяжелее, чертовски тяжелее, чем он ожидал! Доводы, увертки, оправдания, отговорки – все сразу забылось: он остался лицом к лицу с отвратительным фактом собственной низости. Он поднял голову и спросил наугад:

– Так ты уже давно здесь?

– С июня, да. Оказывается, Фарлоу тем временем искали меня, чтобы сообщить об этом месте.

Она стояла лицом к нему и спиной к окну, явно порываясь уйти и вместе с тем желая что-то сказать или ожидая услышать какие-то слова от него. Он чувствовал это ее ожидание и словно онемел. Что, черт возьми, может он сказать, что не прозвучит как оскорбление или насмешка?

– Твоя мысль о театре… значит, ты ее сразу отбросила?

– А, театр! – хмыкнула она. – Я не могу жить надеждой на театр. Приходится соглашаться на первое, что мне предлагают; я приняла это предложение.

Он сбивчиво продолжил:

– Я рад… чрезвычайно рад… что ты счастлива здесь… я думал, ты дашь мне знать, что я могу для тебя сделать… Теперь о театре… если ты все еще сожалеешь… если тебя что-то не устраивает здесь… я знаю нужных людей в Лондоне… наверняка смогу все устроить, когда вернусь…

Она подошла к столу, наклонилась и спросила чуть ли не шепотом:

– То есть ты хочешь, чтобы я уехала? Это так?

Он со стоном уронил руки:

– О боже! Как ты можешь так думать? Ты же знаешь, в свое время я умолял позволить мне сделать для тебя что могу, но ты и слышать не желала… и с тех пор я всегда хотел быть тебе полезным… сделать что-то, что угодно, помогать…

Она выслушала его, не шевелясь, даже стиснутые руки, которыми она упиралась в край стола, не дрожали.

– Если хочешь помочь мне, тогда… можешь помочь мне остаться здесь, – с напором негромко проговорила она.

В тишине последовавшей паузы ясно прозвучал клаксон автомобиля на дальнем подъезде к дому. Софи тотчас повернулась и, бросив последний испуганный взгляд на Дарроу, вылетела из кабинета и помчалась наверх. Он стоял неподвижно, ошеломленный ее последними словами. Значит, она боялась… боялась его… до смерти боялась! Это открытие потрясло его до глубины души…

Клаксон послышался снова, уже совсем близко; он вышел из кабинета и поднялся в свою комнату. Письмо было достаточным предлогом, чтобы присоединиться к компании за чайным столом позже, а сейчас ему хотелось побыть одному и немного упорядочить взбудораженные мысли.

Комната наверху встретила его интимным светом лампы и камина. Все в ней дышало тем же ощущением покоя и постоянства, которое два вечера тому назад баюкало его самодовольные мысли. Кресло у камина вновь звало в свои объятия, но, слишком возбужденный, чтобы спокойно сидеть, он, опустив голову и сцепив руки за спиной, принялся расхаживать по комнате.

Пять минут, проведенные с Софи Вайнер, осветили странным светом темные углы его сознания. Живее всего ему сейчас помнилась абсолютная чистота девушки, ее безжалостная пылкая искренность. Его снова, как прежде, поразило, что суровая школа жизни отучила ее от ложной сентиментальности, совершенно не коснувшись гордости. Когда они расстались пять месяцев назад, она спокойно, но решительно отвергла все его предложения помощи, даже намек на то, что он постарается посодействовать осуществлению ее мечты о театре, и ясно дала понять: она хочет, чтобы их краткая связь не оставила иного следа в их жизни, кроме приятного воспоминания. Но теперь, когда они неожиданно столкнулись в ситуации, в которой, как мнилось ее испуганному воображению, она оказалась в его власти, первым ее порывом было защитить свое право на место, которого она добилась, и как можно быстрей узнать, не намерен ли он оспорить его. В то время как ему представлялось, что она избегает его, трепеща в самоуничижении, она наблюдала за всеми его движениями, удостоверилась, что случай удобный, и спустилась вниз, чтобы «договориться» с ним. Он был столь поражен ее прямотой и энергичностью, что на мгновение упустил из виду собственную роль в этой истории.

«Бедняжка… бедняжка!» – только и мог он повторять, и вместе с тем вновь представлял, каким, должно быть, жалким выглядел в ее глазах.

Затем он впервые осознал, какой неопределенной, по сравнению с ее ролью, виделась ему своя роль в коротком эпизоде их отношений. Происшедшее оставило в нем чувство раздражения и самодовольства, но, как он понял теперь, главное, если не все, – это то, как оно повлияло на его прежде идеальное отношение к другой женщине. Он нарушил собственное требование сентиментальной верности, и если думал о Софи Вайнер, то в основном как о случайной причине своего грехопадения. Эти соображения были неприемлемы для его гордости, но навязаны ему примером ее отважного здравого смысла. Если он выступил жалкой фигурой в этой истории, то обязан Софи тем, что больше не закрывает на это глаза…

Но когда он открыл их, что он увидел? Ситуация, в лучшем случае отвратительная, исправляется относительно просто, если единственным его долгом становится защита Софи Вайнер. То, что этот долг был первостепенным, не отменяло дополнительных обязательств. Инстинкт диктовал Дарроу в трудные моменты добираться до сути проблемы; но никогда прежде он не погружался в такие темные глубины, как сейчас, и на минуту он, дрожа, застыл на краю… Что ж, в любом случае обязательство перед девушкой прежде всего: необходимо дать ей понять, что он намерен выполнить его до конца, а уж потом искать способ устранить другие трудности, уже возникшие на его пути…