Текст книги "В доме веселья"

Автор книги: Эдит Уортон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Откровения мисс Фариш были внезапно прерваны тем, что занавес раздвинулся, представив первое «полотно»: группа нимф кружилась на цветистой лужайке, принимая гибкие позы «Весны» Боттичелли. Эффект живых картин зависит не только от удачно расположенного освещения или иллюзорного экрана из нескольких слоев марли, но и от соответствующей настройки внутреннего видения. Для неподготовленных умов живые картины так и остались, несмотря на все достижения искусства, лишь превосходными подобиями восковых фигур. Но тренированному воображению они посылают магические импульсы на грани реальности и вымысла. Именно таким и было воображение Селдена: он умел погружаться в пучину зрительных образов так же глубоко, как ребенок погружается в мир волшебной сказки. Живым полотнам миссис Брай было не занимать качеств, способных вызвать подобные иллюзии, и, по мановению умелой руки Морпета, картины сменяли друг друга, словно ритмично движущийся великолепный фриз, в котором мимолетные изгибы дышащей плоти и блуждающие огни юных глаз подчинялись пластической гармонии, не теряя при этом очарования жизни.

Сцены были заимствованы из старых полотен, а участники как нельзя лучше соответствовали образам, которые представляли. Например, никто более не годился на роль персонажа Гойи, чем Керри Фишер – с ее узким смуглым лицом, лихорадочно блестящими глазами и вызывающе-яркой, откровенной улыбкой. Ослепительная мисс Смедден из Бруклина изобразила роскошные линии Тициановой дочери, воздевающей золотой поднос, полный винограда, над столь же драгоценным золотом непокорных волос и богатой парчой, а молодая миссис Ван Олстин, с ее утонченной хрупкостью типичной голландки – высокое чело с голубыми жилками, прозрачные глаза и бледные веки, – представляла героиню Ван Дейка, облаченная в черные шелка на фоне арки, задрапированной белым полотном. Следом появились нимфы Кауфман, украшающие гирляндами алтарь Любви, и «Ужин» Веронезе – яркие ткани, вплетенный в волосы жемчуг, мраморная архитектура, – и живописная группа комедиантов Ватто, отдыхающих с лютнями у родника на залитой солнцем поляне.

Каждая из этих недолговечных картин будоражила восприимчивое воображение Селдена, уводя его в такие дебри фантазии, что даже сопутствующие комментарии Герти Фариш: «Ах, какая хорошенькая здесь Лулу Мельсон» или «Это не Кейт ли Корби – вон там, справа, в лиловом?» – не смогли разрушить волшебство иллюзий. Вне всякого сомнения, все актеры были так искусно подчинены сценам, которые представляли, что даже наименее впечатлительные зрители ощутили трепет от явившегося их глазам контраста, когда в очередной раз раздвинулся занавес и на сцене возникло не что иное, как просто портрет мисс Барт.

Личность, несомненно, превосходила образ – и единодушный восхищенный вздох, пронесшийся по рядам, был адресован не живописи Рейнольдса, не портрету миссис Ллойд, а красоте из плоти и крови – самой Лили Барт. Она проявила артистическую смекалку, выбрав образ настолько похожий на себя, что смогла воплотить личность персонажа, оставаясь при этом собой. Словно не героиня сошла с картины Рейнольдса, а она – Лили Барт – взошла на полотно, и лучи ее живой красоты изгнали мертвенную красоту призрака. Импульсивное желание показать себя в роскошных декорациях – сначала она хотела изобразить «Клеопатру» Тьеполо – уступило подлинному инстинкту, велевшему ей довериться своей красоте, не прибегая к антуражу, и она сознательно выбрала картину, лишенную броских аксессуаров и декораций. Бледные одежды, лиственный фон служили только для того, чтобы подчеркнуть удлиненные изгибы тела дриады, вытянутую линию от стопы к воздетой руке. Благородная плавность позы, воплощение парящего изящества раскрывало ту поэтическую грань красоты, которую Селден всегда ощущал в ее присутствии, однако это чувство ускользало, когда Лили не было рядом. И так явственно оно было сейчас, словно впервые перед ним предстала настоящая Лили Барт, сбросившая банальные покровы своего мирка и на миг уловившая чистую ноту божественной гармонии, частью которой и была ее красота.

– Чертовски смело с ее стороны показаться в этом наряде, но – бог мой! – какая непрерывность линий, и я полагаю, она хотела, чтобы мы это заметили!

Эти слова, высказанные опытным ценителем, мистером Недом Ван Олстином, чьи надушенные белые усы касались плеча Селдена всякий раз, когда занавес распахивался и открывал взору исключительную возможность оценить женскую фигуру, произвели на слушателя неожиданное впечатление. Селден уже не впервые слышал, как кто-то походя высказывался о красоте Лили, и до сих пор тон этих замечаний незаметно окрашивал его представление о ней. Однако теперь в нем всколыхнулось негодование. И в этом мире ей суждено жить! Чтобы ее мерили этакой меркой! Калибану ли судить о Миранде?

И за тот долгий миг, пока не закрылся занавес, Селден успел постичь всю трагедию ее жизни. Как будто красота Лили стала неприкосновенна для всего, что обесценивало и унижало ее, она простирала к нему молящие руки из мира, в котором они однажды встретились на мгновение и в котором он непреодолимо желал снова быть рядом с нею.

Он очнулся оттого, что восторженные пальцы впились ему в руку.

– Она слишком прекрасна, правда, Лоуренс? Разве она не лучше всех в этом простом платье? Она выглядит как настоящая Лили – та Лили, которую я знаю.

Он выдержал долгий взгляд Герти.

– Та Лили, которую мызнаем, – поправил он, а его кузина, сияя осенившим ее прозрением, воскликнула весело:

– Я ей скажу об этом! Она всегда считала, что ты ее недолюбливаешь.

По окончании представления первым порывом Селдена было разыскать мисс Барт. Заиграла музыка, сменившая живые картины, во время интерлюдии актеры рассаживались среди зрителей, внося красочное разнообразие своими необычными нарядами. Однако Лили не было в зрительном зале, и ее отсутствие продлевало очарование, снизошедшее на Селдена, – появись она слишком скоро среди окружения, от которого была столь благополучно отделена, это тотчас разрушило бы волшебство. Они не виделись со дня свадьбы у Ван Осбургов, причем он намеренно избегал встречи. Но этим вечером он знал, что рано или поздно должен оказаться рядом с ней. Хотя Селден позволил рассеянной толпе увлечь его своим течением, не прилагая срочных усилий, чтобы достичь Лили, он медлил не из пассивного сопротивления, но лишь желая растянуть этот миг, понежиться в сладком ощущении своей безоговорочной капитуляции.

Лили ни на миг не сомневалась в том, что означает шепот, сопровождающий ее появление. Ни одна картина не была встречена с таким явным одобрением, которое, конечно же, предназначалось ей самой, а не портрету, который она воплотила. В последний момент она все-таки испугалась, что слишком рискнула, отказавшись от выгод более роскошных декораций, но безоговорочный триумф наполнил ее пьянящим чувством вновь обретенного могущества. Не желая ослабить эффект, она сторонилась публики, пока не стали расходиться перед ужином, и у нее появилась еще одна возможность продемонстрировать свое превосходство, когда толпа медленно стала собираться в пустой гостиной, где она пребывала в одиночестве.

Очень скоро она оказалась в центре группы, которая все расширялась и обновлялась, а затем отдельные поздравления приятным образом слились в общие аплодисменты. В такие минуты она вдруг забывала свою врожденную брезгливость и вкушала обилие восторженных комплиментов, не заботясь о том, какова их истинная суть. Различия между людьми растворились в теплой атмосфере признания и похвал, в которой ее красота распускалась, словно цветок в солнечных лучах, и если бы Селден приблизился на минуту-другую ранее, он увидел бы, как она дарит Неда Ван Олстина и Джорджа Дорсета взглядом, о котором он сам неотвязно мечтал.

Однако судьбе было угодно, чтобы поспешное появление миссис Фишер, при которой Ван Олстин играл роль адъютанта, разбило группу до того, как Селден ступил на порог гостиной. Один или двое кавалеров отправились на поиски соседей по трапезе, прочие, заметив приближение Селдена, расступились перед ним, отдавая должное молчаливому братству бальной залы. Таким образом, Лили стояла совсем одна, когда он подошел к ней, и, заметив надежду в ее взгляде, он почувствовал радостное удовлетворение оттого, что, может быть, этот взгляд предназначен именно ему. И действительно, выражение ее глаз становилось глубже и теплее, когда она смотрела на него, потому что даже в эту минуту самоупоения Лили почувствовала, что жизнь сильнее пульсирует в ней, как всегда случалось в его присутствии. В его вопрошающем взгляде она читала восторженное подтверждение своего триумфа, и в этот миг ей показалось, что она хочет быть такой красивой лишь для него одного.

Ни слова не говоря, Селден протянул ей руку. Так же безмолвно она приняла ее, и они вышли, но не туда, где ждал накрытый к ужину стол, а против общего течения. Лица проплывали мимо, словно образы в стремительном потоке сновидения; она едва ли замечала, куда Селден ведет ее, пока они не вышли через стеклянную дверь в конце длинной анфилады комнат, внезапно очутившись в душистой тишине сада. Под ногами шуршал гравий, а вокруг простирался сумрак летней ночи. Подвесные фонарики создавали изумрудные пещеры в гуще листвы и белили струи ключа, бьющего среди водяных лилий. Это волшебное место было пустынно: ни звука, кроме плеска струй, опадающих на широкие листы, да обрывков музыки, долетающей, казалось, с того края дремлющего пруда.

Селден и Лили замерли: нереальность сцены казалась им частью их собственных ощущений, подобных сновидению. Их не удивили ни летний бриз, обвевающий лица, ни огоньки среди ветвей, повторяющиеся под сводами звездного неба. И пустынность вокруг была для них не более странной, чем сладость оттого, что они здесь наедине. Наконец Лили высвободила руку и свернула в сторону. Ее стройную фигурку в белом платье очертил сумрак ветвей. Селден пошел за ней следом, и все так же молча они сели на скамейку у родника.

Внезапно она подняла глаза и посмотрела на него серьезно и умоляюще, как ребенок.

– Вы не разговариваете со мной – вы плохо думаете обо мне, – прошептала она.

– Но я все равно о вас думаю, Бог тому свидетель! – сказал он.

– Почему мы не видимся? Почему мы не можем быть друзьями? Вы когда-то обещали мне помощь! – продолжала она тем же тоном, слова как будто сами срывались с губ.

– Я могу вам помочь только своей любовью, – сказал он приглушенно.

Она не ответила, но повернула к нему лицо нежным движением цветка. Он медленно наклонился к ней, и губы их встретились. Она отпрянула и встала со скамейки. Он тоже поднялся, они стояли друг против друга. Внезапно она схватила его ладонь и прижала ее на мгновение к своей щеке.

– Ах, любите меня, любите, но не говорите так!

Она заглянула ему прямо в глаза и, прежде чем он смог ответить, повернулась и, проскользнув сквозь сплетение ветвей, исчезла в сияющем пространстве за ними.

Селден остался стоять на месте. Он слишком хорошо знал быстротечность таких изысканных минут, чтобы пытаться следовать за ней. Но вскоре он вернулся в дом и сквозь пустые комнаты направился к выходу. Несколько дам в роскошных накидках уже собрались в мраморном вестибюле, а в гардеробной он застал Ван Олстина и Гаса Тренора.

Первый из них, когда вошел Селден, стоял и придирчиво выбирал сигару из ряда серебряных коробок, гостеприимно расставленных на столике у двери.

– Привет, Селден, что, тоже уходите? Вы такой же эпикуреец, как и я, и не хотите видеть, как все эти богини уплетают черепаховый суп? Боже, столько хорошеньких женщин, но ни одна не сравнится с моей маленькой кузиной. А драгоценности? Вот скажите мне, зачем женщина надевает драгоценности, если ей и так есть что показать! Вся беда в том, что все эти безделушки совершенно скрывают фигуру. Я никогда не замечал, как прекрасно сложена Лили.

– И не ее вина, если теперь об этом не знают все, – проворчал Тренор, покраснев от натуги в борьбе с собственным пальто. – Дурновкусица, говорю я вам, а не сигары. Никакой гарантии, что вы курите в этих новых домах, – похоже, тут сигары закупает повар. Остаться на ужин? Нет уж, дудки! Народу набивается столько, что нельзя даже подойти к тем, с кем хотел бы пообщаться… Я уж скорее стану ужинать в вагоне надземки в час пик. Моя жена была чертовски права, что не пошла, она верно говорит: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее, объезжая норовистых нуворишей.

Глава 13

Лили пробудилась после сладкого сна и нашла у изголовья две записки.

Одна была от миссис Тренор, которая сообщала, что ненадолго приедет в город и надеется, что мисс Барт найдет возможность пообедать с ней. Другая – от Селдена. Он кратко написал, что важное дело требует его присутствия в Олбани и посему он не вернется до вечера, но просит сообщить ему, в какое время завтра она может с ним встретиться.

Лили, откинувшись на подушки, задумчиво глядела на письмо Селдена. Сцена в оранжерее у Браев была частью ее снов, но она не ожидала, что пробуждение станет доказательством их реальности. Ее первой реакцией было раздражение: этот непредвиденный поступок Селдена усложнил ей жизнь. Так не похоже на него – поддаться столь иррациональному порыву! Неужели он и вправду хочет сделать ей предложение? Однажды она уже объяснила ему, что надежда его тщетна, и его последующее поведение, казалось, подтверждало, что он принял отказ с благоразумием, каким-то образом унизившим ее тщеславие. И благоразумие это держалось только за счет его отказа видеть ее. Но хотя не было ничего в жизни слаще, чем ощущение власти над ним, она видела опасность повторения того, что случилось минувшим вечером. Поскольку она не могла выйти за него замуж, было бы благом для него и облегчением для нее самой черкнуть ему строчку-другую и дружески уклониться от свидания – наверняка он прекрасно поймет такой намек, – а когда они встретятся снова, то будут, как обычно, на дружеской ноге.

Лили спрыгнула с кровати и направилась прямо к письменному столу. Ей захотелось написать письмо немедленно, пока решимость ей не изменила. Она чувствовала слабость после короткого сна и вчерашних волнений, а взгляд на письмо Селдена вернул ее к кульминации торжества, к моменту, когда она прочла в его глазах, что нет такой философии, которая могла бы устоять перед ее силой. Как хорошо было бы пережить это снова… никто другой не смог бы заставить ее с такой полнотой испытать это чувство; и она не хотела отказом испортить себе роскошное воспоминание. Она взяла перо и стремительно написала: «Завтра в четыре», и пробормотала под нос, когда засовывала лист в конверт:

– Я легко откажусь от него завтра.

Приглашение Джуди Тренор обрадовало Лили. Это была первая весточка из Белломонта с тех пор, как она последний раз побывала там, а ведь ее до сих пор посещал страх, что она навлекла на себя недовольство Джуди. Но это характерное распоряжение, казалось, намеревалось восстановить их прежние отношения, и Лили улыбнулась мысли, что, скорее всего, подруга призывает ее, дабы послушать рассказ о развлечениях у Браев. Миссис Тренор не почтила своим присутствием праздник, возможно, по причине, откровенно провозглашенной ее мужем, или, как чуть иначе сформулировала миссис Фишер: «Она не выносит нуворишей, если только не сама их открыла». Но в любом случае, как подозревала Лили, Джуди, надменно оставшись в Белломонте, со всепоглощающим рвением хотела услышать обо всем, что пропустила, узнать совершенно точно, в какой мере миссис Веллингтон Брай превзошла всех предыдущих конкурентов в глазах общества. Лили была вполне готова удовлетворить ее любопытство, но так случилось, что у нее уже было приглашение на обед. Однако, подумав, она решила заехать к миссис Тренор хоть ненадолго и позвонила горничной, чтобы та отправила телеграмму, извещающую о намерении повидать подругу этим вечером в десять часов.

Она обедала с миссис Фишер, собравшей на неформальный пир нескольких участников вчерашнего действа. В студии после обеда играл негритянский джаз, ибо миссис Фишер, разочаровавшись в республиканстве, занялась ваянием и присоединила к своему тесному домику просторную квартиру, которая в часы лепных вдохновений служила студией, а в другое время обслуживала ее неутомимое гостеприимство. Лили не хотела уходить, потому что обед был восхитителен и ей хотелось подольше побездельничать с сигаретой в зубах, послушать пару песенок. Но Лили не могла пропустить свидание с Джуди и вскоре после десяти попросила хозяйку вызвать двуколку и поехала к Тренорам на Пятую авеню.

Она прождала довольно долго на ступеньках у входа и успела удивиться, отчего появление Джуди в городе не привело к большей расторопности прислуги, и, к ее все возрастающему удивлению, вместо обычного лакея в запеленатый вестибюль ее впустила заспанная экономка в ситцевом одеянии, поверх которого было небрежно накинуто видавшее виды пальтецо. Тренор, однако, тут же появился на пороге гостиной и разразился необычайно многословными приветствиями, освобождая Лили от накидки и препровождая в комнату:

– Пойдемте в кабинет, это единственное уютное место в доме. А эта комната выглядит так, будто сейчас в нее внесут труп, не правда ли? Не понимаю, почему Джуди решила хранить этот дом запеленатым в эту кошмарную скользкую обертку, – достаточно пройтись по нему в холодный день, чтобы заболеть пневмонией. Вы тоже выглядите чуть осунувшейся, кстати. Наверное, из-за ветреного вечера. Я сам продрог, возвращаясь из клуба. Пойдемте, я угощу вас рюмочкой бренди, согреетесь у огня, отведаете моих египетских сигарет – один мой приятель, коротышка-турок из посольства, приучил меня к этому сорту, вам стоит тоже попробовать, а если понравится, я достану и для вас, сколько захотите, их еще не привезли, но я пошлю телеграмму.

Он провел ее через весь дом в огромную комнату, где обычно обреталась миссис Тренор и где даже в отсутствие хозяйки оставался дух ее пребывания.

Как обычно, комната была заполнена цветами, газетами, письменный стол покрывала груда мусора, – в общем, картина давно и хорошо знакомая. И было просто удивительно, что Джуди не вскочила ей навстречу из кресла, стоящего у огня.

Ясно было, что, кроме самого Тренора, никто не занимал упомянутое кресло, ибо над тем витало облако сигарного дыма, а рядом стоял один из тех замысловатых складных столиков, которые британская изобретательность создала, дабы способствовать циркуляции табака и алкоголя. Подобное оборудование в кабинете не было необычным в кругу друзей Лили, где курение и пьянство считалось дозволенным в рассуждении места и времени, и первым ее побуждением было желание угоститься сигаретой, предложенной Тренором, но, вмешавшись в его болтливость и удивленно глядя на него, она спросила:

– Где Джуди?

Тренор, подогретый необычным для него потоком слов и, возможно, длительной близостью с бутылками, как раз склонился над одной из них в попытке расшифровать ее серебряную этикетку.

– Вот, Лили, капельку коньяка в газировку – вид у вас бледненький, честно, клянусь, и кончик носа покраснел. Я возьму стаканчик для компании… Джуди? Понимаете, ее одолела чертова мигрень – просто с ног свалила бедняжку, вот она и попросила меня объяснить – уладить… Идите к огню, выглядите вы измотанной, правда. Позвольте устроить вас поудобнее, вот, хорошая девочка.

Он взял ее руку, чуть подтрунивая, и потянул ее к низкому сиденью у очага, но она остановилась и спокойно освободилась.

– Вы хотите сказать, Джуди так плохо, что она не может встретиться со мной? Разве она не хочет, чтобы я поднялась к ней?

Тренор осушил стакан и медленно поставил его, а потом ответил:

– Да нет, дело в том, что она никого не хочет видеть. Приступ случился внезапно, ну да, и она попросила меня передать вам, что страшно сожалеет и, если бы она знала, где вы обедаете, она бы сообщила непременно.

– Она знала, где я обедаю, я упомянула это в телеграмме. Но это не имеет значения, конечно, я полагаю, что если ей так плохо, то она не вернется в Белломонт утром, и тогда я могу зайти и повидать ее.

– Да. Именно, отличная мысль. Я скажу ей, что вы заглянете завтра утром. А теперь сядьте на минуту, дорогая, и давайте поболтаем спокойно, по-доброму. Не пригубите ли хоть капельку, просто за компанию? Скажите, что вы думаете о сигарете. Что, не нравится? Зачем вы ее выкинули?

– Я выкинула ее, потому что должна идти, если вы будете так добры и вызовете для меня экипаж, – ответила Лили, улыбнувшись.

Ей не нравилось непривычное возбуждение Тренора, объяснявшееся слишком очевидно, и мысль о том, что она наедине с ним, когда ее подруга вне досягаемости на другом конце большого пустого дома, не способствовала желанию продлить тет-а-тет.

Но Тренор, с поспешностью, которая не ускользнула от Лили, стал между нею и дверью:

– Ну зачем вам уходить? Совершенно не понимаю! Если бы здесь была Джуди, вы бы сплетничали бесконечно, а мне не хотите уделить и пяти минут! Всегда одно и то же. Вчера вечером я не мог даже приблизиться к вам, я пошел на эту чертову вульгарную вечеринку, только чтобы вас повидать, и там все только о вас и говорили, спрашивали, видел ли я когда-нибудь столь же ошеломительное существо, а когда я попытался подойти и поговорить, вы даже не замечали меня и продолжали веселиться и шутить со всеми этими ослами, которым только того и надо, чтобы потом с важным видом утверждать, будто они в курсе дела, стоит только вас упомянуть.

Он помолчал, побагровев от своей филиппики, и уставился на нее с выражением, в котором обида была самым слабым ингредиентом из тех, что могли бы ей не понравиться. Однако она собралась с духом, стоя настороженно посреди комнаты, с легкой усмешкой, все увеличивающей дистанцию между ней и Тренором.

Из этого далека она сказала:

– Что за нелепость, Гас. Уже двенадцатый час, и я очень прошу вас вызвать экипаж.

Он не двинулся, набычившись, что уже стало внушать ей омерзение.

– А вот не вызову – что вы сделаете?

– Тогда я поднимусь к Джуди, если вы принуждаете меня побеспокоить ее.

Тренор подошел на шаг к ней и взял ее за локоть:

– Вот что, Лили, почему бы вам не согласиться уделить мне пять минут?

– Только не сегодня, Гас, вы…

– Отлично, тогда я сам уделю их себе, и сколько захочу.

Он завел себя до предела, руки его скрылись глубоко в карманах. Он кивнул на кресло у камина:

– Сядьте там, пожалуйста, я должен кое-что вам сказать.

Вспыльчивость Лили победила ее страх. Она выпрямилась и двинулась к двери.

– Если у вас есть что сказать мне, скажете это в другой раз. Я пойду к Джуди, или вы вызываете мне экипаж немедленно.

Он захохотал:

– Ради бога, вы можете подняться, милая, но Джуди там нет.

Лили взглянула на него тревожно.

– Вы хотите сказать, что Джуди нет в доме, нет в городе?! – воскликнула она.

– Именно это я и говорю, – ответил Тренор, его хвастливые интонации сменились угрюмыми под ее взглядом.

– Чепуха, я не верю вам. Я иду наверх, – сказала она нетерпеливо.

Он вдруг отошел в сторону, давая ей дойти до порога.

– Идите, кто ж возражает, но жена моя в Белломонте.

Лили на мгновение обрела уверенность.

– Она бы сообщила мне, если бы решила не встречаться.

– Она сообщила, она звонила утром, чтобы я вам передал.

– Но мне никто ничего не передал.

– Это я не передал.

Какое-то время они смотрели друг на друга. Но Лили все еще видела собеседника сквозь муть презрения, что исключало осмысленность любых соображений.

– Я не могу представить себе, зачем вы позволяете себе такие глупые шутки со мной, но если вы уже утолили ваше своеобразное чувство юмора, то я опять прошу вас вызвать мне экипаж.

Сказала – и тут же сама себя одернула: так говорить было нельзя. Чтобы быть ужаленным иронией, не обязательно ее понимать, и такие же злые прожилки на лице Тренора могли выступить, если бы она действительно отхлестала его.

– Вот что, Лили, не смейте разговаривать со мной таким властным тоном! – Он снова направился к двери, а она, инстинктивно отпрянув, позволила ему завладеть спасительным порогом. – Я действительно разыграл вас, признаю. Но если вы думаете, что мне стыдно, то вы ошибаетесь. Господь свидетель, я терпел достаточно, я ходил вокруг вас и выглядел идиотом. И это когда вы позволяли другим развлекаться с вами… позволяли им смеяться надо мной, смею сказать… я не очень остроумен и не умею выставлять друзей на посмешище, как вы… но я понимаю, когда смеются надо мной… я сразу понимаю, когда из меня делают дурака…

– Ах, мне бы и в голову не пришло такое! – осенило Лили, но под его взглядом она подавилась смешком.

– Нет, вам и не следовало так поступать, и сейчас вы лучше это поймете. Именно поэтому вы здесь. Я ждал достаточно и дождался, чтобы заставить вас меня выслушать.

Первый порыв невнятного негодования сменился у Тренора спокойной и сосредоточенной интонацией, вызвавшей у Лили большее смятение, чем его возбужденность. На миг присутствие духа покинуло ее. Она несколько раз участвовала в поединках, когда, кроме ума, требовалось еще и остроумие, дабы с честью прикрыть отступление, но ее испуганное сердечко затрепетало, подсказав, что здесь воспользоваться этим не удастся.

Чтобы выиграть время, она повторила:

– Я не понимаю, чего вы хотите.

Тренор поставил стул между ней и дверью. Он уселся на него и откинулся на спинку, глядя на нее.

– Я вам скажу, чего я хочу, я хочу знать, какого рода у нас отношения. Черт, человеку который платит за ужин, как правило, разрешается занять место за столом.

Она вспыхнула от гнева и унижения и тошнотворной необходимости примириться там, где она мучительно хотела смирять.

– Я не знаю, что вы имеете в виду, но вы должны понимать, Гас, что я не могу остаться и разговаривать с вами в этот час.

– Боже мой, вы заходите в дом к одинокому мужчине, не раздумывая, при свете дня, – значит, вы не всегда так чертовски тщательно заботитесь о своей репутации.

Жестокость выпада вызвала головокружение, как бывает после сильного удара. Значит, Роуздейл заговорил, вот почему люди судачат о ней! Лили вдруг почувствовала себя слабой и беззащитной, горло сжал комок жалости к себе. Но одновременно другая ее ипостась обострила ее бдительность, нашептывала, испуганно предупреждая, что каждое слово и жест должны быть продуманны.

– Если вы заманили меня сюда, чтобы оскорблять… – начала она.

Тренор рассмеялся:

– Не говорите чепухи. Я не хочу вас обидеть. Но у каждого есть чувства, и вы играли моими слишком долго. Я ведь не затеял все это и не перебегал дорогу другим парням, пока вы не выбросили меня за ненужностью и не стали делать из меня идиота, и вам удалось это без труда. Вот что обидно – с такой легкостью, с таким безрассудством вы думали, что можете вывернуть меня наизнанку и бросить в канаву, как пустой кошелек. Но, господи, это нечестная игра, нельзя нарушать правила. Конечно, теперь я знаю, чего вы хотели, – вас интересовали не мои красивые глаза, но я вам скажу, мисс Лили, вы должны заплатить сполна за то, что заставили меня думать так.

Он встал, агрессивно расправив плечи, и шагнул к ней с покрасневшим лицом, а она не двинулась, хотя каждый нерв требовал отступить по мере его приближения.

– Заплатить? – Она запнулась. – Вы имеете в виду, что я должна вам деньги?

Он снова засмеялся:

– О, я не требую платы подобного рода. Но есть такая штука, как честная игра и проценты на вложенные инвестиции, и, черт возьми, если бы вы хоть взглянули на меня…

– Ваши деньги? Какое отношение я имею к вашим деньгам? Вы советовали мне, как вкладывать мои… вы знали, что я ничего не понимаю в бизнесе… Вы сказали мне, что это не имеет значения…

– Да нет же, с этим как раз все в порядке, Лили, я готов помогать и сделать в десять раз больше. Я всего лишь хочу услышать слова благодарности от вас.

Он все еще стоял рядом с ней, и рука его становилась все более внушительной, и перепуганная ипостась Лили поволокла другую на дно.

– Я благодарила вас, я дала знать, что я благодарна. Разве не так же на вашем месте поступил бы всякий настоящий друг? И как еще друг может отблагодарить друга за помощь?

– Я не сомневаюсь, что вы принимали эти дары и прежде, – с усмешкой откликнулся Тренор, – и отбрасывали других дающих, как хотите отбросить меня. Меня не волнуют ваши счеты с ними: если вы одурачили их, мне это только приятно. Не смотрите на меня так, я знаю, что мужчина не должен говорить с девушкой подобным образом, но, черт, если вам не нравится, есть много способов заставить меня замолчать, вы же знаете, что я без ума от вас, к черту деньги, их хватит на все, если вас беспокоит это… Я был груб, Лили, Лили! Просто взгляните на меня…

Снова и снова она тонула в море унижения – волна разбивалась о волну так близко, что нравственный позор сливался с физическим ужасом. Ей казалось, что чувство собственного достоинства сделало бы ее неуязвимой, что она сама обесчестила себя и обрекла на ужасное одиночество.

От его прикосновения ее утопающее сознание забилось. Она отшатнулась в отчаянной попытке выразить презрение.

– Я уже говорила, что не понимаю, но если я должна деньги, я вам их выплачу…

Лицо Тренора потемнело от ярости: ее явное отвращение пробудило в нем первобытного дикаря.

– Ах, вы будете брать деньги у Селдена или Роуздейла и пытаться дурачить их, как одурачили меня! Если только вы уже не расквитались с ними и я единственный, кто остался с носом!

Она стояла молча, словно приросла к месту. Слова – слова были хуже, чем его касание. Казалось, сердце билось во всем теле – в горле, в ногах, в ее беспомощных, бесполезных руках. Взгляд в отчаянии блуждал по комнате, глаза зажглись при виде звонка, и она вспомнила, что звонок означает прислугу. Да, но и скандал с отвратительными пересудами. Нет, она должна найти выход сама. Уже достаточно, что слуги знают: она одна в доме с Тренором, – не должно быть ничего, что возбудило бы подозрения при ее ретираде. Она подняла голову и принудила себя последний раз взглянуть на него невинно.

– Я здесь, с вами наедине, – произнесла она, – что еще вы хотите сказать?

К ее удивлению, Тренор уставился на нее, онемев. С последним порывом слов пламя угасло, оставив его холодным и униженным. Будто студеный ветер разогнал пары возлияний, и вся ситуация теперь вырисовывалась перед ним мрачной и голой, как руины в огне. Старые привычки, старые ограничения, власть унаследованных законов вернули на место выбитый из колеи смятенный разум. Тренор казался изможденным лунатиком, разбуженным на карнизе на краю гибели.

– Ступайте домой! Прочь! – заикаясь, сказал он и, развернувшись, отошел к камину.