Текст книги "Наука страсти"

Автор книги: Джулиана Грей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 11

«Наковальня»

Две недели спустя

Эмили заметила знакомое лицо мгновением позже, чем следовало.

– Вот это совпадение! Ну что, мистер Гримсби? – Фредди поднял руку и помахал. – Присоединитесь к нам на партию-другую?

Рюкзак на спине показался Эмили тяжелым, словно набитый свинцом. Она быстро окинула пивную взглядом. Головы пока в основном опущены; кружки с элем многообещающе ждут своих хозяев. В сотне ярдов отсюда привокзальные часы безжалостно отсчитывают секунды, одну за другой. В четыре тридцать восемь поезд из Йорка, отчаянно дымя, подкатит к платформе, и неугомонный герцог начнет мерить шагами ковер своего личного номера в «Эшленд-спа-отеле».

– Да, – сказала она. – То есть нет. Я надеялся, что… что…

Глаза Фредди расширились от догадки.

– Что такое, мистер Гримсби? Вы здесь не просто так?

Эмили сделала глубокий вдох.

– Я пришел за вами, ваша милость. О чем вы только думаете? То, что я отпустил вас сегодня пораньше, не дает вам права губить свои мозги и характер в такой неподобающей манере.

Чья-то голова резко вскинулась вверх, раздался хохот.

Фредди торопливо вскочил.

– Боже правый, мистер Гримсби! Нет никакой необходимости устраивать все это!

– Есть. Я потрясен, ваша милость. Потрясен до глубины души. Вы сию же секунду вернетесь в Эшленд-Эбби…

– Послушайте, мистер Гримсби… – Фредди подтолкнул вверх очки и кинул тоскующий взгляд на оставленный эль и брошенные на столе карты.

– Глядите-ка, парни, – фальцетом сказал один из посетителей, – нянюшка юного Фредди добралась до самой «Наковальни», чтобы утащить его обратно, к бутылочке с молочком и кашке…

Остаток фразы потонул во взрыве хохота. Лицо его милости заалело.

– Ну вот, видите, что вы наделали, Гримсби…

– Мистер Гримсби.

– Вы – тиран, вот вы кто. Проклятый тиран, и это после того, как я спас ваши мозги и не дал им размазаться по бальному залу…

– Это был ваш отец.

– Да к черту моего отца!

Снова громовой взрыв хохота. Эмили подбоченилась и сурово посмотрела на Фредди.

– Ваша милость, – с тихой свирепостью произнесла она, – вы вернетесь в аббатство сию же секунду. Ровно в девять утра я буду ждать вас в классной комнате с завершенным латинским стихом.

Он скрестил на груди руки.

– А если я не уйду?

Она подалась вперед.

– Я приведу сюда вашего отца.

Фредди запрокинул голову, уставился в потолок и грубо захохотал.

– О, вот это здорово! То есть вы приковыляете в отель и просто постучитесь в дверь?

– Не дерзите.

– Даже и не собираюсь. Это чистая правда. Он сегодня снова там, и мы оба это знаем. – Фредди понизил голос до шепота, но звучало это весьма резко.

– Совершенно не наше дело, чем его светлость занят сегодня вечером, – отрезала Эмили, проигнорировав его колкость. – А вы сейчас пройдете к той двери, лорд Сильверстоун, и велите привести вашего коня.

Фредди прищурился. Эмили прищурилась в ответ.

– Да провались все пропадом, Гримсби, – надулся Фредди, повернулся, взял свою кружку, осушил ее и с вызывающим видом направился к двери. – А вы идете, Гримсби? – кинул он через плечо.

– Нет, не иду, – ответила Эмили. – У меня еще есть дело.

– Отлично, черт побери. – Фредди пнул дверь. Холодный йоркширский ветер ворвался в пропитанную парами эля «Наковальню». – Все будут развлекаться, кроме несчастного чертова Фредди.

Шаги преследовали Эмили почти весь Стейшн-лейн.

Разумеется, это ничего не значит. «Эшленд-спа», конечно, не метрополис, его даже приличным городом назвать трудно, но все же в нем насчитывается несколько сотен жителей. И хотя, направляясь по вторникам в «Эшленд-спа-отель», она всегда выбирала закоулки, причем каждую неделю слегка меняла маршрут, как инструктировала мисс Динглеби, вполне вероятно, что у кого-нибудь из горожан время от времени появляются дела на Стейшн-лейн.

«Ваша лучшая защита – здравый смысл», – говорила мисс Динглеби. Что ж, здравый смысл уже давно провалился в преисподнюю. Что еще у нее осталось?

Эмили оглянулась и перешла на другую сторону улицы.

Шаги не отставали. Это же не может быть Фредди, верно? Неужели он вернулся и заметил, как она поднимается на второй этаж «Наковальни»? А потом видел, как она вновь появилась, прокралась по задней лестнице и вышла в наступившие сумерки?

«Не теряйте головы, – говорила мисс Динглеби. – Анализируйте ситуацию».

За спиной негромко похрустывала галька. Для Фредди шаги слишком легкие. Значит, это женщина, и на ней не сапоги, а туфли. Она шла довольно быстро, подлаживаясь под шаги Эмили. Она точно знает, чего хочет. Не беспечный прохожий. Не грезящий наяву скиталец.

«Сосредоточьтесь на деталях. Это удержит вас от паники, а в деталях нет ничего ничтожного, они могут оказаться ключом к спасению».

Последний пурпурный отсвет солнца над длинной изломанной грядой холмов на западе почти растаял. В промежутках между зданиями Эмили видела темнеющий ландшафт – и ни единого человека. Она выбирала эти дальние проулки, потому что тут вряд ли можно было с кем-нибудь столкнуться, здесь никто не мог ее обнаружить, но сейчас в пустынных тенях эхом отдавались шаги ее преследователя. Тишина сумерек, всегда наполнявшая ее восхитительным возбуждением, предвкушением грядущих часов, сейчас давила дурными предчувствиями.

Цок, цок, цок – раздавались резкие женские шаги в каких-то пятнадцати футах от нее.

Между домами пронесся порыв ветра, ударил Эмили в бок. Она споткнулась, схватилась одной рукой за шляпку и повернула за угол, на Шу-лейн. По всей длине улочки ледяной ветер выл ей в уши, и Эмили не слышала больше шагов, не слышала ничего, кроме дикого голоса Йоркшира, превратившего несколько не укрытых одеждой квадратных дюймов тела в кусок льда. Эмили ускорила шаг.

В отеле будет тепло. Эшленд пришел час назад (из окна библиотеки она видела, как он покидал Эшленд-Эбби, – спина прямая, сильные ноги крепко сжимают бока лошади), велел разжечь угли в камине и принести чай. Он подведет ее к креслу рядом с камином и скажет, чтобы она согрелась, даже не догадываясь, что ее тело начинает пылать сразу же, стоит ей почувствовать его рядом. Что его крупная фигура, нависшая над ней, его мощные мышцы превращают ее кожу в пламень.

Где-то впереди, направляясь к главной улице, прогрохотала карета. Эмили заставила свои ноги продолжать размеренно шагать, хотя ей очень хотелось пуститься бегом.

Что там говорилось в еженедельной записке мисс Динглеби? «Все хорошо» или что-то в этом роде, затем несколько неопределенных слов про сестер, а в самом конце: «Мы слышали, что у вас в округе ведутся расспросы, хотя проследить это сложно. Не забывайте, что истинный джентльмен всегда высказывается и поступает осмотрительно».

И что это означает? Ведутся расспросы. Мисс Динглеби и ее проклятые пассивные конструкции – они ни о чем не говорят! Какие расспросы? Кем ведутся? Это что, часть расследования Олимпии, или же их ведет ее неизвестный преследователь?

Эмили оглянулась, словно проверила, нет ли на мостовой карет. Позади, в каких-нибудь десяти ярдах, шла одетая в темное женщина под густой вуалью.

Наверняка вдова, возвращается домой после трудового дня.

Эмили решительно пошла дальше. Она – принцесса Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа, сделана из крепкого немецкого материала, и ее не напугать какой-то йоркширской мышкой-вдовой, следующей за ней по пятам.

Следующей по пятам.

Следующей по пятам.

Эмили сунула онемевшую от холода руку в карман платья, где в ножнах лежал тонкий стилет. Мисс Динглеби показывала им, как его использовать («кожа намного толще, чем вам кажется, мои дорогие, поэтому с силой режьте шею наискосок»), и Эмили прилежно практиковалась в этом движении. Вытащить из ножен, метнуться, полоснуть. Вытащить из ножен, метнуться, полоснуть. Разумеется, ключ к успеху – неожиданность. По словам мисс Динглеби, неожиданность – ключ ко всему.

Впереди замаячила белая громада здания. Эмили облегченно выдохнула. Наконец-то отель. Вдоль подъездной дорожки и на крыльце зажжены лампы, отбрасывая жутковатые бело-голубые лужицы света. Сзади внезапно послышался стук копыт, грохот колес, предостерегающий оклик кучера. Мгновение спустя мимо, подпрыгивая, промчалась карета, заглушила шаги вдовы и завернула к отелю.

Перед подъездной дорожкой начиналась тропинка к заднему саду. Эмили резко завернула, прошла сквозь черные кованые ворота и зашагала по аккуратным плиткам, напрягая ноги под тяжелой шерстяной юбкой.

Дорожка была не освещена, по краям ее росли молодые деревья. Эмили вдыхала замерзшую тишину, чувствуя приближение снегопада. Ветви деревьев слабо светились, отражая свет огней отеля, и напоминали пальцы скелета. С парадного крыльца доносился высокий заливистый смех, оборвавшийся, когда закрылась дверь. И тут Эмили услышала совершенно определенное, не вызывающее сомнения клацанье женских полуботинок по плиткам мостовой.

Она быстро устремилась вперед, сжимая в кармане стилет. Только бы успеть добраться до черного входа. Через сад, через подъездную дорожку, мимо конюшни – нужно-то всего пару минут.

Эмили еще ускорила шаг. Плитки лежали неровно, оставленные садовниками в художественном беспорядке, и ее каблук зацепился за край одной из них. Она споткнулась, качнулась вперед, удержалась на ногах и торопливо пошла дальше.

Сзади послышался резкий голос:

– Мэм!

Эмили побежала, но тут мир дернулся, взметнулся, и она с грохотом ударилась о землю.

– Мэм! Мэм!

Эмили не стала дожидаться. Она с трудом поднялась на ноги, вытащила из кармана стилет и взмахнула им.

– Мэм, вы что?!

Голос высокий и удивленный. Незнакомка остановилась в нескольких футах от нее, откинув вуаль, но ее лицо оставалось в тени. Она вытянула перед собой руки, словно умоляла.

– Кто вы такая? – задыхаясь, воскликнула Эмили.

– Да никто, мэм! – Незнакомка сделала шажок назад, на ее лицо упал свет из отеля, и Эмили увидела молодое лицо и широко распахнутые изумленные глаза.

– Вы меня преследовали!

– Нет! То есть не специально! Я… у меня тут дело, вот и все. – Незнакомка кивнула на здание отеля.

– Дело! Какое еще дело? – Эмили немного опустила руку. В ушах лихорадочно стучала кровь.

Незнакомка выпрямилась.

– Это касается только меня, вот что. Я приличная женщина.

– Да неужели! И что за приличное дело может привести женщину в… – Эмили замолчала, начиная понимать.

– Простите, мэм, но уж не менее приличная, чем вы. – В голосе явственно прозвучала ирония.

Эмили засунула стилет мисс Динглеби обратно в карман.

– Прошу прощения. Вы приехали к мистеру Брауну, так? Последний вторник месяца.

Незнакомка помялась, затем несколько вызывающе произнесла:

– Ну да, верно. Только не пойму, каким боком это вас-то касается?

Эмили всматривалась в темноту, пытаясь разглядеть ее как следует. В незнакомке определенно имелось некоторое достоинство, она держалась элегантно, но по речи было понятно, что она находится где-то посередине – не аристократка, но и не из рабочих. Одна из множества тех безымянных женщин, что цепляются за респектабельность, когда у них под ногами шатается почва и возникают проблемы с деньгами. Вдова, или незамужняя, или вышла за какого-нибудь пьяницу или негодяя, а то и похуже. Пятьдесят фунтов в месяц от Эшленда спасают ее от нищеты, дают возможность вести довольно комфортабельную жизнь в небольшом домике с несколькими слугами. Это для нее очень важно.

Незнакомка гордо вскинула голову. Восхищался ли этим Эшленд? Насколько хорошо он ее знает? Просто ли смотрел, как она в одной сорочке читает ему книги, или хотел сделать что-то еще? Прикасаться к ней, целовать ее?

В груди поднялась волна ревности, такая сильная и неожиданная, что защипало в горле.

– Боюсь, произошли кое-какие изменения, – сказала Эмили. – Мы с мистером Брауном пришли к пониманию. Начиная с Рождества, я встречаюсь с ним еженедельно.

– Что такое?

– Я имею в виду, что ваши услуги больше не требуются. Мне очень жаль, – добавила она, помолчав.

– Ну, такое… вы меня просто выставили, да? – горестно произнесла незнакомка.

– Все не так. У меня не было намерения… но мы так хорошо поладили…

– Каждую неделю, говорите? – Обтянутые темным плечи незнакомки поникли. Она сцепила руки на животе. – Должно быть, вы ему здорово понравились.

– Об этом я ничего не знаю, – спокойно ответила Эмили. – Он не из тех мужчин, кого легко захватывают чувства.

– Это верно.

Эмили сунула руку в карман. Незнакомка настороженно отшатнулась.

– Нет-нет, – заверила ее Эмили. – Просто… Я не прикасалась к его деньгам. Можете забрать их, если хотите. Тут двести фунтов.

Женщина ахнула.

– Двести фунтов? У вас в кармане, мэм?

– Я не могла к ним прикоснуться. – Эмили вытащила все конверты из кармана и протянула их ей. – Пожалуйста. Возьмите их.

– Я не могу, мэм.

– Пожалуйста, возьмите. Я уверена, что вы рассчитывали на эти деньги. – Эмили снова настойчиво протянула руку.

Незнакомка стояла неподвижно, дышала неровно и как-то стремительно. Изо рта вырывались призрачные облачка пара.

– Двести фунтов, – тихо повторила она. – Конечно, это меня поддержит, да.

– Возьмите. – Эмили шагнула вперед и ткнула конверты в ее сцепленные руки. Незнакомка расцепила пальцы и приняла драгоценный груз.

– Я буду по нему скучать, – сказала она. – Хотя он, конечно, человек странный.

– Да. – Слово будто застряло у Эмили в горле.

– Я всегда думала, что, может быть, если так будет продолжаться… – Незнакомка покачала головой. Вуаль на плечах затрепетала. – Говорите, каждую неделю?

– С Рождества.

Незнакомка повернулась, постояла немного и обернулась. Тени сделали ее лицо странно древним.

– Он когда-нибудь прикасался к вам, мэм? В смысле – по-настоящему?

Эмили выпрямила спину и потуже затянула шерстяной шарф на шее.

– Еще нет. – Она вздернула подбородок. – Но обязательно прикоснется.

Глава 12

Она опаздывала.

Эшленд делал вид, что не слышит тиканья часов на каминной полке. Он подошел к круглому столу – столу Эмили – и взял в руки книгу, выбранную им для сегодняшнего вечера. Совсем новая; он купил ее вчера в книжном магазине, и сейчас, пока бездумно перелистывал страницы, вдыхал запах новых страниц и свежей краски.

Он положил книжку и подошел к окну. Никаких следов Эмили; газовая лампа на заднем крыльце не освещает ее аккуратную фигурку в черном пальто.

Часы безжалостно продолжали тикать. Ей следовало появиться уже десять минут назад. Она пообещала, что прямо со станции пойдет сюда, чтобы он не волновался. Нужно было послать за ней карету, вот что. О чем он вообще думал? Рассчитывал, что темные зимние улицы «Эшленд-спа» приведут Эмили прямо к нему под бочок? Нужно было…

В дверь постучали.

Он повернулся.

– Войдите.

Дверь открылась. На пороге стояла Эмили с завязанными глазами и протянутыми к нему руками в перчатках.

– Добрый вечер, сэр.

– Вы опоздали. – Он собирался наказать ее, заставить выдержать те же несколько минут беспричинной тревоги, которые пережил сам, но вид этих протянутых к нему рук мгновенно прогнал гнев. Эшленд торопливо пересек комнату, взял эти обтянутые лайкой пальцы и поцеловал их.

– Вы дрожите. Что случилось?

– Ничего. – Она высвободила руки и засмеялась пронзительным искусственным смехом. – На улице ужасно холодно, вот и все.

Он посмотрел на ее губы.

– Дело не в холоде. Что случилось, Эмили?

– Ничего. Я… я упала. На дорожке в саду. Плитки там неровные, и ужасно холодно…

– Боже милостивый! Вы не ушиблись? – Он прикоснулся к ее скуле, к подбородку.

– Ни капельки. – Она отвернулась.

– Идите к огню, согрейтесь.

Он подвел ее к камину, посадил в ближайшее кресло. Она дрожала от чего-то непонятного, от каких-то эмоций, хотя и крепко стиснула лежавшие на коленях руки, чтобы скрыть дрожь. Сидела она, как всегда, сильно выпрямившись, словно все еще находилась в классной комнате, а поджавшая губы гувернантка водрузила ей на голову книгу.

Эшленд вытащил шляпную булавку и снял с Эмили маленькую фетровую шляпку. Золотистые прядки заблестели в свете каминного огня, исчезая под черной повязкой. Эшленд опустился перед ней на колени, снял с нее перчатки и растер руки своими крепкими пальцами.

– Теперь я буду посылать за вами карету. Следовало подумать об этом раньше.

– О нет. Это совсем ни к чему. Честное слово, мне нравится ходить пешком. Очень бодрит.

– И все-таки. – Он всмотрелся в ее лицо. Она выглядела спокойнее, то ли от тепла, то ли помог массаж рук. Эшленд больше не мучился, прикасаясь к ней; он едва припоминал былой страх и стремление отпрянуть.

– Вы поцарапали подбородок, – сказал он.

Она потрогала ссадину и поморщилась.

– Да, действительно.

Он поднялся, пошел в ванную, отыскал там махровую салфетку для мытья и намочил под холодной водой, избегая смотреть на свое отражение в зеркале над раковиной. Когда он вернулся, Эмили уже размотала шарф, встала с кресла и пыталась снять пальто.

– Не будьте глупышкой. – Он сам снял с нее пальто и усадил ее обратно в кресло. – Вот. – И осторожно приложил мокрую салфетку к подбородку.

– Ой! Право же, не надо. Это ерунда.

Он ничего не сказал. За спиной шипели в камине угли, тикали часы. Теплое ароматное дыхание Эмили овевало его щеку. Когда Эшленд прижал салфетку к коже, ее губы слегка приоткрылись, стала видна тоненькая белая полоска зубов. Он представил себе, как проводит языком по этим манящим розовым губкам, приоткрывает их миллиметр за миллиметром, а затем наслаждается ее вкусом. А она пробует на вкус его.

Ах, какова же Эмили на вкус?

Она положила ладонь ему на руку.

– Спасибо.

Ее пальцы все еще были холодными от январской стужи. Легкое прикосновение заворожило его, он, как пленник, не мог подняться с колен. Отсветы огня мерцали на ее коже, словно Эмили светилась изнутри.

«Поцелуй ее. Ради всего святого, поцелуй ее».

Сделав над собой нечеловеческое усилие, он убрал руку от ее подбородка.

– Позвольте налить вам чаю. Он быстро вас согреет.

– Я уже согрелась, спасибо.

Он встал и трясущейся рукой налил в чашку чая.

– Мистер Браун, – сказала она своим особым голосом, негромким и безупречно нежным. – У меня к вам есть дерзкий вопрос.

Он не смог сдержать улыбку.

– Какой именно, Эмили?

– Почему я здесь?

Он добавил сливки и сахар, размешал чай маленькой серебряной ложечкой, вложил чашку с блюдцем в ее ждущие руки.

– Поскольку ваши побуждения вам наверняка известны, могу предположить, что вы интересуетесь, почему я прошу вас навещать меня каждую неделю. Ответ таков: я получаю большое удовольствие от вашего общества.

– Это не ответ. Это любезность для гостиной. Вы прекрасно понимаете, о чем я.

Сегодня вечером Эшленду не хотелось чая. Не то чтобы он вообще когда-либо хотел чая; он слишком много выпил его в Индии, и вкус напоминал ему о весьма неприятных вещах. Эшленд подошел к камину, пристроил правый локоть на полку – это каким-то образом облегчало боль в отсутствующей кисти.

– Но ваше общество в самом деле доставляет мне удовольствие. Неужели это так трудно понять?

– Вы и сами знаете, что так продолжаться не может. Вы должны принять решение.

– Какое решение?

– Ляжем мы с вами в одну постель или нет.

Звякнул фарфор – Эмили поднесла чашку ко рту, сделала глоток и снова ее поставила. Эшленд смотрел на ее губы, приоткрывшиеся, когда она пила чай, на горло, когда она глотала, на пальцы, обхватившие изящную белую ручку чашки в виде буквы S.

Эмили продолжала, не обращая внимания на его молчание:

– Полагаю, вы боретесь с моральным аспектом всего этого. Но то, что вы находитесь в одной комнате с другой женщиной, раздеваете ее почти догола, а потом смотрите, как она читает вам, сидя за столом, точно так же является изменой брачным обетам. Вы платите ей за услуги. После столь интимных отношений какое может иметь значение, совокупитесь вы с ней или нет?

– Для меня имеет. – Он отвернулся к стене и пристроил подбородок на руку. – Осмелюсь сказать, и для вас тоже.

– Давайте пока не будем говорить о моих желаниях. В затруднительном положении вы.

Эшленд отошел от камина, перешел к окну.

– Не надо считать меня бесчувственной. Я же вижу, какие мучения это вам доставляет. Надо думать, ваша жена с вами не живет?

– Она покинула меня двенадцать лет назад. – Он потрогал подоконник. Эшленд чувствовал, что обязан сказать ей правду, – столько, сколько может открыть.

– Понятно. Вы никогда не думали о разводе? – Слово «развод» она произнесла отрывисто, без эмоций, словно говорила об апельсиновом кексе, лежавшем порезанным на красивой тарелке на чайном столе.

– Не думал. Я вернулся с войны совсем другим человеком, настоящим животным, искалеченным, непривлекательным. Она уехала от меня не без подстрекания с моей стороны. – На стекле оказалось небольшое пятнышко; Эшленд потер его большим пальцем. – И разумеется, я давал обеты. Обеты перед лицом Господа.

– Она тоже. В горе и в радости, и все-таки она оставила вас в тяжелом положении и не вернулась. – Фарфор звякнул снова. – Она уехала одна?

Эшленд закрыл глаза, пытаясь избавиться от образа темноволосого графа Сомертона.

– Нет.

Эмили прошептала:

– О, мой дорогой сэр.

Он отвернулся от окна и посмотрел прямо на нее. Она все еще сидела перед камином, но поставила чашку с блюдцем на стол, сложила руки на коленях и склонила голову.

– Мне не нужно ваше сочувствие, – отрезал он.

– Это не сочувствие, – сказала она. – Это восхищение.

Он уставился на золотистую головку, и его ключицы, ребра, мышцы и кожа – все его защитные слои пали, отвалились от груди, осталось только бешено бьющееся сердце.

– У меня есть сын, – сказал он.

Она подняла голову.

– Я уверена, он чудесный мальчик.

– Да. Ему почти шестнадцать. Он… – Эшленд с трудом выталкивал слова из горла. – Он был всем на свете, и он – ее сын. Предать свою плоть – предать и его.

– Она не разделяла ваших убеждений.

– Мы говорим не о ее поведении, а о моем.

Эмили снова склонила голову, глядя на пальцы. А когда заговорила, голос ее был сдавленным от еле сдерживаемых слез:

– Мой дорогой мистер Браун. И куда это нас приводит?

Эшленд оторвался от подоконника, взял со стола книгу и направился к склоненной фигурке Эмили. Ее затылок манил, такой светлый и нежный. Эшленд опустился перед ней на колени и вложил ей в руки книгу.

– Моя дорогая Эмили. Моя такая дорогая Эмили, – произнес он. – Почитайте мне.

Лампа отбрасывала на станицу желтый круг. У Эмили начали болеть глаза. Она с тоской подумала о своих очках, засунутых в карман куртки в «Наковальне».

– Что-то случилось? – спросил со своего кресла Эшленд.

– Прошу прощения, – ответила она. – У меня глаза устали.

– В таком случае вы, конечно, должны прекратить читать.

Она заложила книгу пальцем и закрыла ее. Кожаный переплет был совсем новым, с ярко-золотыми буквами. Взгляд Эшленда ласкал ее сзади. Ей так хотелось повернуться к нему, устроиться в его объятиях в кресле и слушать, как бьется под ухом сердце.

– Что такое, Эмили? – мягко спросил он.

– Ничего, сэр.

– Не говорите мне этого больше. Если вас что-то беспокоит, скажите правду.

Эмили провела пальцем по названию. Ветер набирал силу, бился в окна. Она боялась поездки домой, холодной и одинокой, тело и душа ныли.

– Я должна вам кое в чем признаться.

– Правда?

– В тот первый вечер, в первый раз, когда я здесь оказалась… – Эмили положила книгу на стол и прижала ее ладонью. – Это была ошибка.

За низким воем ветра за окном она слышала тяжелое дыхание Эшленда.

– Ошибка. Я понимаю.

– Нет, не в этом смысле. Я имею в виду, что я была не той женщиной, которую вы ждали. Меня ошибочно приняли за нее в коридоре. Я всего лишь пила в отеле чай.

– Что за дьявольщина? – Он дернулся в кресле, словно хотел встать, но передумал.

– Не знаю, почему я поднялась наверх. Не знаю, почему осталась. – Ее голос дрогнул. Она помолчала, набрала в легкие побольше воздуха. – Не думаю, что это имеет значение. Как бы там ни было, сегодня по дороге со станции я встретила женщину. Ту самую, что должна была прийти сюда месяц назад. Она приехала ради регулярного визита по вторникам.

– Боже правый…

– Я сказала ей… сказала, что она тут больше не нужна. Прошу прощения, мне не следовало брать на себя смелость…

– Боже правый.

– Но я просто не могла позволить ей подняться к вам. Я никому не могу позволить занять мое место. Я отдала ей деньги – все деньги, которые вы мне давали, и велела больше никогда не приезжать.

– Вы отдали ей… сколько там было?

– Двести фунтов.

Шорох, быстрые шаги по ковру.

– Вам не следовало это делать. Эти деньги предназначались вам, Эмили. Чтобы вы их тратили, чтобы поддержать вас.

– Она в них нуждалась. Это только справедливо.

– Они были для вас!

– Я вам уже говорила, мне не нужны ваши деньги. Я с радостью отдала их ей. – Эмили стиснула кулаки, пытаясь сохранять спокойствие, стараясь удержаться, не повернуться к внушительной фигуре герцога, от которой исходила с трудом сдерживаемая энергия.

– Эмили.

Где он сейчас? Снова сел в кресло? Она уставилась на свой стиснутый кулак, на тень, которую он отбрасывал на дорогой кожаный переплет книги.

– В общем, я вам все рассказала. Теперь вы знаете правду.

Правду. Слово прозвучало в его голове зловещим эхом.

– Правду. – За ее спиной скрипнула половица: он идет по комнате. Звякнул хрусталь: наливает себе выпить. – А что такое правда? Кто вы в таком случае, если не… если вас сюда не присылали…

– Я расскажу вам это, мистер Браун, когда вы расскажете мне, кто такой вы.

– Вы же знаете, я не могу.

– Да, знаю. Но, видите ли, это уже ничего не значит. Все это – кто такая я, кто такой вы, откуда мы родом, вся эта чепуха – она не имеет никакого значения. Она только отвлекает внимание. То, что существует между нами, просто, ясно и чисто. Нет никаких бесполезных фактов и предположений, мешающих мужчинам и женщинам по-настоящему понять друг друга.

Эшленд мрачным от отчаяния голосом произнес:

– Эмили, это невозможно. Как я могу без всяких объяснений принять то, что вы просто постучались в дверь и вошли в мою жизнь, как божественное чудо?

– Я не чудо. Я женщина.

– Боже мой, что я наделал? – Бокал глухо звякнул о стол.

Эмили с трудом удержалась, чтобы не обернуться. Это напоминало беседу с призраком.

– Вы не сделали ничего плохого, сэр. Я говорила вам правду: я – женщина благородного происхождения, живущая в стесненных обстоятельствах и в настоящее время вынужденная прокладывать собственный путь. Я сама по себе и не отвечаю ни перед чьей совестью, кроме собственной. Я вошла в эту комнату, полностью осознавая последствия.

– Вы должны были мне сказать. А я должен был догадаться. Я сердцем чуял, что вы не такая, как все прочие, и все-таки… – Голос звучал приглушенно, словно он говорил, уткнувшись в стенку или в штору.

– Я сама этого хотела. Я хотела вас.

– Почему, Эмили? – Шаг. Другой. Голос Эшленда снова зазвучал отчетливо. – Если вы женщина благородного происхождения, почему вы приходили сюда каждую неделю? Ведь не за пятьюдесятью фунтами?

Эмили уставилась в стену перед собой, где дюжины замысловатых зеленых вьющихся стеблей в безупречной симметрии поднимались вверх на кремовом фоне и резко обрывались, добравшись до лепнины. Справа, из-под двери, ведущей в спальню, виднелась золотистая полоска света.

– Да поможет мне Бог, – прошептала она. – Потому что я хочу вас. Потому что не могу уйти.

Он шепнул в ответ:

– О боже, Эмили.

Эмили была не в силах шевельнуться. Ветер снаружи взвыл, сотрясая окно, и снова стих. Она палец за пальцем расплела кисти рук и аккуратно сложила их на коленях.

Позади под ковром скрипнула половица. Эмили ощущала приближение Эшленда, как ощущала биение собственного сердца, пытавшегося выскочить из грудной клетки.

– Эмили. – Теперь он стоял прямо у нее за спиной, глядя на ее макушку. Ее окутывало теплом его тела. Дыхание остановилось. Его палец прикоснулся к ее уху, легко, как ветерок, и пополз вниз, к ямочке под мочкой. – Прекрасная, – прошептал он.

– Сэр.

– Ш-ш-ш. – Палец спустился на шею, медленно описал круг на затылке, нырнул вниз, прошелся по кружевному вороту сорочки. – Ничего не говори, Эмили.

Он взял ее за руку, побуждая подняться. Эмили встала на ноги. Ножки сдвинувшегося с места стула мягко прошуршали по ковру.

Эшленд легко прижался к ее спине. Все ее чувства обострились; она ощущала каждую пуговицу на его жилете, прикоснувшуюся к позвоночнику. Эшленд провел пальцем по ее левой руке, и волоски на ней встали дыбом. Добравшись до кончиков пальцев, он перешел на ладонь и повел пальцем по нежной коже вверх, от запястья к локтю, остановившись в ямочке.

– Сэр, – выдохнула Эмили.

Он спустил с плеча сорочку и поцеловал обнажившееся плечо. Эмили ахнула и пошатнулась, не в силах устоять на ногах. Он успел подхватить ее, обняв за талию. Эшленд наклонил голову, и его волосы, густые и мягкие, задели ее висок.

– Можно прикоснуться к вам, Эмили? Понравится ли вам это?

Его голос звучал негромко и нежно; Эмили так сильно любила этот насыщенный тембр! Дюйм за дюймом она расслабила тело и прислонилась к Эшленду. Он вздрогнул, но тут же крепче обнял ее. Его губы прижались к ее уху, к шее, такие невозможно мягкие.

Его ладонь, распластавшаяся по животу, поползла вверх. Большой палец уткнулся под грудь, скрытую тонкой тканью сорочки, и по коже Эмили растеклось тепло. В полном молчании Эшленд изучал ее легкими прикосновениями пальцев, поглаживал между грудями и ребрами, словно в этом мире у него больше не осталось никаких стремлений.

Она хотела заговорить. Хотела сказать ему, что груди налились и ноют, так им хочется, чтобы он по-настоящему потрогал их, что все ее нервы переместились под кончики его пальцев, что она сейчас взорвется от сжигающего ее жара. Но как можно произнести подобное вслух? Пересохшие губы приоткрылись и снова закрылись.

Постепенно круги, описываемые большим пальцем Эшленда, сделались шире, стали более дерзкими, прожигая ее кожу сквозь тонкую ткань. Он пополз вверх по груди, слегка задел сосок, отыскал кружевные завязки на вороте сорочки и потянул их. Грудь вырвалась на свободу.

Эмили не могла вдохнуть. Она скосила глаза вниз и увидела невероятное: большую ладонь Эшленда на своей груди, темную на бледной коже, пальцы, точно обхватившие изгибы плоти. Да разве возможно, чтобы такая мощная рука прикасалась к ней столь нежно? Что-то твердое прижалось к ней сзади, там, где оканчивался позвоночник, и тело Эмили охватило темное возбуждение. Она задрожала. Это, должно быть, он. Тот самый мужской орган, который она видела в книгах, на картинах и у статуй, но никогда воочию. Та часть Эшленда, что создана природой для слияния с ней.

– Сэр, – прошептала она. – Мистер Браун…

– Ничего не говори, Эмили. – Голос его звучал хрипло, почти жестко.

Она в изумлении смотрела, как его пальцы описывают круг вокруг ее соска. Ладонь обхватила грудь, приподняла ее, а большой палец наконец-то отыскал сосок и задел самый кончик. Эмили ахнула и схватила Эшленда за запястье.