Текст книги "Путешествия Гулливера (худ. М. Курдюмов)"

Автор книги: Джонатан Свифт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Однако король решительно воспротивился смертной казни, заметив, что если государственный совет считает лишение зрения наказанием недостаточным, то всегда будет время вынести другой, еще более суровый приговор. Тут Рельдресель снова взял слово. Речь его касалась расходов на ваше содержание и пропитание. „Уж если дело обстоит таким образом, – обратился он к казначею, – то, постепенно уменьшая количество пищи, можно свести его к такому минимуму, что Человек Гора начнет худеть, чахнуть, потеряет аппетит и угаснет…“ В общем, ваш приятель предложил уморить вас голодом. Этот план решили оставить как запасной, а к исполнению был принят вариант с вашим ослеплением. Постановление совета было подписано всеми членами за исключением упрямого адмирала.

Итак, дня через три к вам явится ваш друг Рельдресель и объявит, что едва-едва спас вас от позорной казни. Затем зачитает обвинительный акт и растолкует, насколько милостив король Лилипутии и какую снисходительность проявили члены государственного совета – ведь вас всего-навсего лишат зрения. Его величество убежден, что вы безропотно подчинитесь приговору. Двадцать лучших хирургов будут наблюдать за ходом операции. Вы просто ляжете на землю, широко раскроете глаза, и самые опытные стрелки сделают вас незрячим за какую-нибудь минуту. Боли не будет…

Вот и все, что я хотел сказать, господин Куинбус Флестрин. Копию обвинительного акта уничтожьте, а дальше поступайте как знаете. Мне пора, иначе не миновать неприятностей. Вынесите меня за пределы вашего дома и – прощайте!»

Оставшись в одиночестве, я задумался. Я не знал – плакать мне или смеяться над нелепыми фантазиями и глупостью лилипутов, и корил себя за то, что вверил свою судьбу столь немилосердному правителю.

Обвинения против меня не были полностью беспочвенными, но факты, все до единого, толковались неверно. Я мог бы попробовать защитить себя в суде, но мне ли не знать, что все политические процессы завершаются так, как угодно судьям. Конечно, мне ничего не стоило превратить столицу Лилипутии в развалины, однако я отказался от этой соблазнительной мысли. Ведь я принес присягу, носил высокий титул нардака, был любим народом этой страны. Недоброжелательство короля, вызванное интригами министров, не освобождало меня ни от обязательств, ни от собственных принципов.

В конце концов я принял решение, которое можно объяснить лишь моей молодостью и горячностью. Я не думал о последствиях и не знал, чем закончится мое бегство. Мне разрешили посетить остров Блефуску – и этим следовало воспользоваться. Поэтому, не дожидаясь официального визита государственного секретаря, я отправил Рельдреселю письмо, в котором уведомлял своего бывшего приятеля о том, что, по любезному разрешению его величества, ненадолго отправляюсь ко двору императора Блефуску.

На следующее утро я уже был в гавани, где стоял королевский флот. Мне повезло – на самом большом военном корабле не оказалось команды, так как он был недавно спущен на воду и еще не достроен. Я поднял якорь, привязал к носу судна веревку, затем разделся и бросил на палубу одежду и одеяло, которое захватил с собой. Вброд, а кое-где и вплавь я добрался до ближайшего порта на острове Блефуску, ведя корабль за собой.

Блефускуанцы уже поджидали меня и встретили восторженными криками.

Мне дали проводников и показали путь в столицу империи, которая также носила название Блефуску. Проводников я всю дорогу нес на руках, дивясь их детской доверчивости. Подойдя на двести ярдов к городским воротам, я спустил смельчаков на землю, знаками попросил сообщить о моем прибытии, а сам присел передохнуть.

Спустя час мне доложили на лилипутском языке, что император в сопровождении семейства и придворных выехал из дворца для торжественной встречи. Я вскочил на ноги и прошел еще сто ярдов. Император и его свита спешились, императрица и придворные дамы выбрались из карет – на лицах блефускуанцев не было и следа страха или беспокойства.

Я опустился на землю, чтобы поцеловать руку императора и императрицы, а затем объявил его величеству, что прибыл сюда с позволения короля Лилипутии, чтобы приветствовать правителя Блефуску. Я ни словом не обмолвился о постигшей меня немилости – ведь пока никто не уведомлял меня о решении государственного совета. С другой стороны, я рассчитывал, что король Лилипутии, узнав, что я временно нахожусь за пределами его державы, не захочет предавать огласке мою опалу. Однако вскоре выяснилось, что я ошибался.

Нет смысла подробно описывать прием, который мне оказали при дворе императора. Скажем так: он соответствовал щедрости, доброте и величию этого монарха. Не стану также говорить о трудностях и неудобствах, которые мне довелось испытать из-за отсутствия подходящих для такого громадного гостя, как я, помещений и постели. Когда праздник, устроенный в мою честь, закончился, я вышел за городские ворота, отыскал удобное местечко на лугу и сладко уснул, закутавшись в свое одеяло.

Глава 8

Прошло три дня, и однажды я отправился прогуляться по северо-восточному берегу острова. Я брел по отмели, когда на расстоянии полумили неожиданно заметил в море предмет, похожий на опрокинутую лодку. Сняв башмаки и чулки и преодолев вброд около двухсот ярдов, я увидел, что прилив несет ее в мою сторону. Мне показалось, что это настоящая большая шлюпка – очевидно, сорванная бурей с какого-нибудь корабля.

Однако добраться до нее я не смог и поэтому, не теряя ни секунды, вернулся в столицу. Там я попросил его императорское величество предоставить мне на время двадцать самых больших кораблей из тех, что остались после захвата в плен его флота, три тысячи матросов и как можно больше канатов, которые я для прочности скрутил втрое. Эскадра направилась по морю, а я кратчайшим путем снова поспешил на берег.

Прилив за это время принес мою находку еще ближе к отмели.

Я разделся и вброд направился к лодке, к которой уже приближались корабли блефускуанцев. Однако в ста ярдах от нее дно ушло у меня из-под ног, и пришлось поплыть. Матросы бросили мне канат, конец которого я привязал к кольцу в носовой части шлюпки, чтобы отбуксировать ее к берегу. Увы, из этого ничего не вышло – шлюпка оказалась слишком тяжелой, а я не доставал до дна. Поэтому я подплыл к корме и начал подталкивать лодку к берегу. Прилив мне помогал, и, порядочно устав, я все же достиг такого места, где мог встать на ноги и передохнуть. Вода здесь доходила мне до подбородка. Спустя короткое время я снова принялся толкать шлюпку, радуясь, что самое трудное осталось позади.

Когда вода достигла моей груди, я взял остальные канаты и привязал их к кораблям. Ветер был попутный – и вскоре мы общими усилиями приблизились на сорок ярдов к берегу. Там я остановился – вот-вот должен был начаться отлив. Когда вода спала, моя лодка оказалась на песке. Чтобы перевернуть ее, мне понадобилась помощь двух тысяч матросов, вооруженных веревками и рычагами, и когда наши усилия увенчались успехом, я с радостью обнаружил, что повреждения совсем незначительны.

Для начала нужно было смастерить весла, и эта работа заняла больше недели. Только после этого я привел шлюпку в императорский порт Блефуску. Там собралась несметная толпа, чтобы взглянуть на невиданное гигантское судно. Император также присутствовал, и я сказал ему, что эту лодку послала мне сама судьба, давая возможность вернуться на родину. Я просил его величество предоставить мне все необходимые материалы для оснастки судна и разрешить покинуть остров. Он начал было меня отговаривать, предлагая навсегда остаться на Блефуску, однако, видя мое отчаяние, уступил и дал согласие.

Я, между тем, удивлялся – почему это лилипуты словно позабыли обо мне? За все время ко двору императора не поступило ни единого запроса по поводу моего пребывания в островной империи. Лишь позднее мне удалось узнать, как обстояли дела в мое отсутствие. Король Лилипутии, разумеется, даже не подозревал, что мне известно о решении государственного совета. Он был уверен, что я, погостив на острове, вернусь домой. Однако мое молчание и долгое отсутствие в конце концов стали его тревожить. Вняв совету адмирала Болголама и прочих недоброжелателей, король Лилипутии послал ко двору императора Блефуску государственного секретаря, имевшего при себе копию обвинительного акта и предписание растолковать суть этого документа и его высочайшую важность. Кроме того, Рельдресель должен был заявить о том, что я скрылся от правосудия, и если в течение ближайших двух часов не вернусь в Лилипутию, то буду лишен титула нардака и объявлен государственным изменником. Императору Блефуску предлагалось связать меня по рукам и ногам и отправить на континент, чтобы я понес заслуженное наказание.

После недолгого размышления правитель острова передал королю Лилипутии любезный ответ. В его письме говорилось, что при всем братском уважении к его королевскому величеству в настоящий момент не представляется возможным доставить гостя острова Блефуску в Лилипутию, и уж тем более в связанном виде. Не следует также забывать, что Куинбус Флестрин, он же Человек Гора, оказал империи важные услуги во время переговоров о мире между двумя странами. Впрочем, добавлял император, вскоре оба монарха смогут вздохнуть спокойно, так как Человек Гора обнаружил в море огромных размеров корабль, на котором и намерен покинуть остров. Уже отдан приказ всячески содействовать ему в оснастке корабля; не пройдет и трех недель, как обе великие державы окончательно избавятся от этого невыносимого бремени.

Депеша отправилась в Лилипутию с Рельдреселем, а император Блефуску предложил мне свое покровительство, если я захочу навсегда остаться у него на службе. При всем своем уважении к нему я ответил отказом. Я больше не доверял словам правителей, какими бы искренними они ни казались. Вежливо поблагодарив императора, я сказал, что уж лучше отдаться на волю случая, ветров и морских волн, чем стать яблоком раздора между монархами столь могущественных стран. Думаю, он остался доволен моим решением и с нетерпением ожидал, когда я покину остров.

Мне оказывали всяческую помощь в починке шлюпки и подготовке к отплытию. Пятьсот умелых блефускуанцев под моим руководством смастерили два паруса, простегав сложенное в тринадцать слоев прочное полотно. Изготовлением снастей я занялся сам. Скручивая по десять, двадцать, а то и по тридцать крепких веревок, я получил достаточно надежные тросы. Большой камень, найденный на берегу, должен был послужить мне якорем. Чтобы законопатить мое суденышко, понадобился жир трехсот коров. Немало пришлось потрудиться и над изготовлением мачт – лишь с невероятными усилиями мне удалось срезать своим затупившимся ножом несколько высоких деревьев.

Через месяц все было готово и я отправился в столицу попрощаться с правителем Блефуску. Император со всем своим семейством и многочисленной свитой вышел из дворца. Я распластался на земле, чтобы поцеловать руку императрицы, не скрывавшей слез. Ее венценосный супруг подарил мне пятьдесят кошельков, – в каждом из них было по двести спругов, а на память – свой портрет во весь рост, который для большей сохранности я тотчас спрятал во внутренний карман камзола. Все остальные церемонии, сопровождавшие мое отплытие, перечислять не буду.

Добавлю лишь, что в шлюпку я погрузил сто воловьих и триста бараньих туш, соответствующее количество хлеба и напитков, а также съестные припасы, которые успели приготовить четыреста поваров. Кроме того, я вез с собой шесть живых коров, двух быков и столько же овечек с баранами, чтобы на родине заняться их разведением. Кормом для скота во время плавания должны были служить большая вязанка сена и мешок зерна. Я хотел было прихватить с собой и дюжину блефускуанцев, однако император дал понять, что это было бы крайне нежелательно, и даже взял с меня слово не поддаваться на уговоры тех из его подданных, которые мечтали пуститься со мной в дальнее путешествие.

Я поднял паруса ясным и теплым утром двадцать четвертого сентября тысяча семьсот первого года.

Пройдя при юго-восточном ветре около четырех миль на север, в восемь вечера я заметил небольшой островок, повернул к нему и бросил якорь с подветренной стороны. Островок оказался необитаемым. Подкрепившись, я прилег отдохнуть и, отлично выспавшись, открыл глаза часа за два до восхода солнца. Позавтракав, я поднял якорь и с помощью карманного компаса при попутном ветре лег на тот же курс, что и накануне. В мои планы входило добраться до одного из островов, лежащих, по моим расчетам, к северо-востоку от Вандименовой Земли.

В течение долгого времени я плыл без особых происшествий, однако около трех часов пополудни следующего дня, находясь примерно в двадцати пяти милях от Блефуску, неожиданно заметил корабль. Я стал кричать и махать руками, а когда понял, что это бесполезно, попытался догнать неизвестное судно. Мне повезло: ветер стал слабее, я поднял все паруса, и через полчаса меня заметили, – на корабле подняли флаг, а затем грянул пушечный выстрел.

Трудно описать чувство, охватившее меня, когда неожиданно появилась надежда вновь увидеть родину и дорогих мне людей. В шестом часу вечера я добрался до корабля, и мое сердце сильно забилось, едва я разглядел британский флаг. Рассовав свое крохотное стадо по карманам, я поднялся на палубу.

Это было английское торговое судно. Оно возвращалось из Японии; его капитан, мистер Джон Бидл из Дептфорда, оказался в высшей степени любезным человеком и превосходным моряком. Экипаж состоял из пятидесяти человек, и между ними я обнаружил своего старого знакомого Питера Уильямса, который сообщил капитану самые подробные сведения обо мне. Джон Бидл пригласил меня к себе в каюту и попросил рассказать ему, что со мной произошло и почему я оказался один в шлюпке в открытом море.

Когда я коротко поведал свою историю капитану, то поначалу он решил, что я заговариваюсь и что несчастья повредили мой рассудок. Но извлеченные из моих карманов коровы и овцы убедили его в обратном. Капитан изумился и в нетерпении потребовал еще раз повторить мою историю, но уже после ужина. И хоть я смертельно устал, однако вновь изложил мистеру Бидлу все мои приключения и даже показал золото, полученное от императора Блефуску, его портрет и прочие диковинки. В благодарность я отдал капитану два кошелька с двумястами спругов в каждом и обещал по прибытии в Англию подарить лилипутскую корову и овцу.

Наше путешествие закончилось благополучно; судно прибыло в Даунс тринадцатого апреля тысяча семьсот второго года. Во время плаванья случилась только одна досадная неожиданность: корабельные крысы утащили одну овечку, а спустя время я обнаружил ее обглоданные кости в щели палубы. Весь остальной скот был благополучно доставлен на берег, и в Гринвиче я пустил мое стадо на покрытую короткой травой лужайку для игры в крикет. В продолжение моего пребывания в Англии я собрал немалую сумму, показывая свое экзотическое стадо знатным и богатым господам, однако перед началом нового путешествия пришлось продать его за шестьсот фунтов. Когда я вновь возвратился домой, то узнал, что скот отлично расплодился, особенно овцы. Надеюсь, это принесет пользу нашей суконной промышленности, потому что у лилипутских овечек удивительно тонкая и мягкая шерсть.

Несмотря на пережитые опасности и приключения, я провел с женой и детьми не более трех месяцев. После этого сидеть дома и вести мирную жизнь мне стало невмоготу – стремление увидеть чужие страны лишало меня покоя. Я нанял для моей семьи отличный удобный дом в Редрифе и оставил жене пятьсот фунтов на расходы. Все остальное я прихватил с собой в надежде торговлей увеличить свое состояние. По завещанию покойного дядюшки мне принадлежало поместье недалеко от Уоппинга, приносившее до тридцати фунтов годового дохода, столько же я получал от аренды таверны «Черный бык» на Феттер-лейн, и не боялся, что моя семья окажется в нищете. Мой сын Джонни посещал школу, дочь Бетти училась швейному мастерству.

Итак, я нежно простился с женой и детьми и сел на торговый корабль «Эдвенчер» водоизмещением в триста тонн. Его путь лежал в Сурат, а капитаном судна был Джон Николс из Ливерпуля.

Отчет об этом странствии и составляет вторую часть моих записок.

Часть вторая

Бробдингнег

Глава 1

Двадцатого июня тысяча семьсот второго года я снова покинул Англию. Видно, самой судьбой мне было предначертано вести деятельную и беспокойную жизнь.

До мыса Доброй Надежды «Эдвенчер» шел при попутном ветре. Там мы бросили якорь, чтобы запастись свежей водой, и тут в трюме обнаружилась течь. Было решено выгрузить наши товары на берег и переждать период зимних штормов. Уже на берегу капитан Джон Николс заболел тропической лихорадкой, и это задержало нас на южной оконечности Африки до конца марта. Наконец паруса были подняты и наше торговое судно благополучно миновало Мадагаскарский пролив.

«Эдвенчер» держал курс на север, и некоторое время нам сопутствовали умеренные северо-западные ветры, обычные для этих широт. Но девятнадцатого апреля погода неожиданно изменилась: с запада налетел сильнейший шторм, не утихавший почти три недели. Нас отнесло к востоку от Молуккских островов, на три градуса к северу от экватора. Второго мая эти неутешительные новости сообщил нам капитан.

Тем временем ветер прекратился, море успокоилось, но радоваться затишью нам пришлось недолго. Капитан, имевший немалый опыт в плавании по этим морям, отдал приказ готовиться к еще более сильной буре, которая и в самом деле вскоре обрушилась на нас.

Видя, что ветер крепчает, мы убрали косой парус на бушприте и приготовились убрать фоксель. Погода становилась все хуже; осмотрев, прочно ли закреплены пушки, мы убрали бизань. Было решено держаться подальше от берега, чтобы нас не снесло на рифы. Румпель лежал на полном ветре, но тут шквалом сорвало один из парусов. Пришлось спустить рею, снять с нее клочья паруса и весь такелаж.

К этому времени буря бушевала в полную мощь, стремительно унося наш корабль в открытое море, и это продолжалось не менее двух недель. По моим подсчетам, за время шторма «Эдвенчер» отнесло по крайней мере на полторы тысячи миль к востоку, так что даже бывалый моряк не мог бы сказать, в какой части света мы находимся. Провианта у нас было вдоволь, корабль находился в хорошем состоянии, экипаж был здоров, однако пресной воды было маловато, и это начало беспокоить капитана.

Шестнадцатого июня тысяча семьсот третьего года вахтенный юнга заметил землю, а на следующий день мы подошли к берегам большого острова или континента – этого мы не знали. На юге далеко в море выступала песчаная коса и виднелась бухта, но сможет ли войти в нее такое большое судно, как «Эдвенчер», оставалось под вопросом. Мы бросили якорь на расстоянии трех миль от бухты, и капитан отправил на берег шлюпку с дюжиной вооруженных матросов. Туда же были погружены пустые бочонки на случай, если мы обнаружим источник пресной воды. Я упросил Джона Николса отпустить меня с матросами взглянуть на неизвестную землю. Мое обычное любопытство и здесь меня не покинуло.

Высадившись на берег, мы не нашли ни ручья, ни родника, а также никаких признаков того, что эта суша обитаема. Матросы блуждали по пустынному побережью в поисках хоть какого-нибудь источника, а я побрел в противоположном направлении, удалившись от них почти на милю. По пути я не встретил ничего примечательного: вокруг расстилалась все та же бесплодная каменистая пустыня.

Разочарованный и уставший, я повернул назад и не спеша зашагал по направлению к бухте. Но едва я приблизился к месту нашей высадки, как остолбенел от неожиданности: матросы, не дожидаясь меня, погрузились в шлюпку и что есть силы налегали на весла, направляясь к кораблю. Я открыл было рот, чтобы возмущенно закричать, но тут же в ужасе осекся. Шлюпку догоняло по морю исполинского роста существо, похожее на циклопа. Вода едва доходила ему до колен.

Я не поверил собственным глазам.

Лодка неслась, опережая преследователя на полторы мили; к тому же дно бухты было скользким и каменистым, и великан то и дело спотыкался. У меня не хватило мужества дожидаться, что из этого выйдет. Я запаниковал и со всех ног пустился наутек вглубь дикого побережья. Бежал я до тех пор, пока не свалился без сил на склоне какого-то крутого холма.

Отдышавшись, я наконец-то смог осмотреться. Внизу простирались возделанные поля, но что меня поразило больше всего – трава на меже достигала двадцати футов в высоту. Через ячменное поле вилась широкая дорога, по которой я решил хоть куда-нибудь добраться, и лишь много позже я понял, что это была всего-навсего узкая тропка, ведущая к ферме.

Я спустился по этой дороге к полю, а когда начал пересекать его, то мне стало казаться, что я нахожусь в густом темном лесу, – созревающий ячмень достигал сорока футов в высоту. Только через час я добрался до дальнего края, где наткнулся на изгородь высотой в сто двадцать футов; о размерах бревен, из которых она была сколочена, я не мог составить даже приблизительного представления. Чтобы попасть с ячменного поля на соседнее, нужно было подняться по каменным ступеням, а сделать это я никак не мог, потому что ступени были гораздо больше моего роста. Пришлось искать щель в изгороди.

Внезапно я замер. К ступеням приближался такой же исполин, как тот, что погнался за шлюпкой. Ростом он был с добрую колокольню, а каждый его шаг был шириной не менее десяти ярдов. Охваченный ужасом, я метнулся в сторону и спрятался в ячмене. Оттуда мне хорошо было видно, как великан сверху осматривает соседнее поле и зовет кого-то, сложив ладони рупором у рта. С непривычки мне показалось, что я слышу раскаты грома. На зов тотчас явились семеро таких же чудищ с серпами в руках, причем каждый из этих серпов был раз в шесть больше нашей косы. Одетые победнее, чем первый исполин, они, видимо, были здесь работниками, потому что без промедления подчинились приказу и принялись жать тот самый ячмень, в котором я прятался.

Мне ничего не оставалось, как снова удирать без оглядки. Это оказалось непросто. Передвигался я с большим трудом, а в некоторых местах ячмень рос так густо, что мне едва удавалось пролезть между его стеблями. Тем не менее я упорно шел по полю до тех пор, пока не наткнулся на груду стеблей ячменя, сломанных и измятых ветром и дождем. Пробраться сквозь нее не было никакой возможности – стебли перепутались между собой, а острые усики колосьев вонзались в тело, раня и причиняя нестерпимую боль.

В отчаянии я рухнул в борозду и от всего сердца пожелал себе смерти. Я оплакивал свою овдовевшую жену и детей-сироток, корил себя за безрассудство и упрямство, толкнувшие меня на новое путешествие несмотря на уговоры родных и друзей.

Меня душила тоска. Я невольно вспомнил Лилипутию и остров Блефуску, жители которых относились ко мне как к величайшему чуду. Легенды о моих подвигах передавались из уст в уста, а здесь я ничтожнее самой ничтожной букашки. «Но и это еще не худшее из несчастий, – размышлял я, – ибо дикость и жестокость, нередкие среди обычных людей, на этой земле, возможно, пропорциональны росту ее обитателей. Что может меня ожидать, кроме горькой участи быть пойманным и съеденным первым встречным варваром? Несомненно, философы правы, утверждая, что великое и малое – понятия относительные».

Пока я предавался печальным размышлениям, жнецы приблизились и один из них был уже в десяти ярдах от той борозды, где я лежал. Стоило громадине сделать еще шаг или взмахнуть серпом, как я буду раздавлен исполинским башмаком или рассечен надвое сверкающим лезвием. Охваченный ужасом, я отчаянно завопил.

Великан замер, наклонился и долго всматривался, пока не понял, откуда доносятся крики. С минуту он настороженно разглядывал меня, словно незнакомого зверька, и наконец отважился поднять, сжав мою талию между большим и указательным пальцами, и поднести к глазам. Я едва не завизжал от страшной боли, однако мне хватило ума сдержаться, – я не издал ни звука, пока он держал меня в воздухе на высоте шестидесяти футов над землей. Единственное, что я себе позволил, как только моя голова перестала кружиться, – умоляюще сложить руки и внятно пропищать несколько фраз.

Я боялся, что великан брезгливо отшвырнет меня в ячмень – так, как иногда мы стряхиваем с себя неприятное насекомое, но, очевидно, я его заинтересовал. Он продолжал меня изучать, удивляясь, до чего же я похож на настоящего человека, только микроскопических размеров. Его громадные пальцы причиняли мне такую нестерпимую боль, что я едва сдерживал стоны. Умоляющими жестами я дал жнецу понять, что он вот-вот меня раздавит. Видимо, он догадался, в чем дело, потому что, осторожно завернув меня в полу своей одежды, бросился к своему хозяину. Я вздохнул с облегчением, положившись на волю Господа.

Теперь пришел черед фермера рассматривать меня со всех сторон.

Я смирно стоял на огромной каменной ступени размером с нашу городскую площадь, а хозяин подробно расспрашивал жнеца об обстоятельствах необычной находки. Затем фермер наклонился и соломинкой толщиной с нашу трость приподнял полы моего камзола: очевидно, он решил, что одежда – это нечто вроде оперения или чешуи, которыми одарила меня природа. Затем он взял меня в руку и попытался получше рассмотреть мое лицо, руки и ноги, после чего осторожно опустил меня на землю и поставил на четвереньки. Я тут же вскочил на ноги и принялся расхаживать перед ним, желая показать всем своим видом, что не имею ни малейшего желания бежать.

Фермер и жнецы уселись в тесный кружок, чтобы понаблюдать за моими движениями. Я остановился, повернулся к ним лицом, с улыбкой снял шляпу и отвесил глубокий поклон. Затем, опустившись на одно колено, вынул из кармана кошелек с золотом и протянул его хозяину фермы. Великан положил кошелек на ладонь, поднес близко к глазам, стараясь рассмотреть, после чего потыкал соломинкой, но так и не понял, что это такое. Тогда я показал ему знаками, чтобы он положил руку на землю, потом я вынул все монеты из кошелька и высыпал фермеру на ладонь. У меня при себе было шесть испанских золотых и двадцать или тридцать мелких монет. Результат тот же – фермер потрогал кончиком мизинца сперва одну монету, потом другую, но так и не понял значения моего подарка и дал мне знак собрать монеты и спрятать их в карман. Я исполнил его требование.

Только после этого великан сделал вывод, что я разумное существо.

Он попытался со мной заговорить, и хотя звук его голоса был подобен грохоту водяной мельницы, отдельные слова звучали достаточно внятно. Я как можно громче отвечал фермеру на разных языках, он напряженно прислушивался, приближая к моему лицу огромное волосатое ухо, но увы – мы не понимали друг друга. Жнецы тем временем вернулись в поле, а их хозяин, расстелив носовой платок на ладони, присел на корточки и велел мне взобраться на платок. Это было несложно, я подчинился и даже улегся в ладони фермера для большей безопасности. Он закутал меня в платок, словно младенца в пеленку, и в таком виде понес домой.

Придя к себе на ферму, хозяин позвал жену и показал ей меня. Женщина от неожиданности взвизгнула и попятилась – точь-в-точь как английская леди при виде жабы или паука. Однако очень скоро великанша ко мне привыкла и, видя, какой я смирный, приветливый и безопасный, успокоилась и стала относиться ко мне ласково.

Был полдень; слуги подали скромный обед, состоявший из одного мясного блюда. Это был кусок говядины на огромной тарелке около двадцати четырех футов в диаметре. За стол сели фермер, его жена, трое детей и пожилая дама, очевидно бабушка. Хозяин дома поместил меня на столе около себя. От края стола до пола было не меньше тридцати футов, и я отодвинулся подальше, опасаясь свалиться. Фермерша отрезала тонкий ломтик говядины, положила его на самое маленькое блюдце и, накрошив туда же хлеба, поставила передо мной. Отвесив поклон, я вынул свои вилку и нож и принялся за еду, что доставило всем присутствующим большое удовольствие. Хозяйка велела служанке принести ликерную рюмочку, в которую, на мой взгляд, входило не меньше двух галлонов, и наполнила ее какой-то жидкостью. Я с трудом поднял этот сосуд обеими руками и провозгласил, что пью за здоровье прекрасной леди. Все поняли мой жест и от души расхохотались, едва окончательно не оглушив меня. Напиток напоминал слабый сидр и имел весьма приятный вкус.

Затем фермер знаками предложил мне подойти к его тарелке. Идя по столу, я неосторожно споткнулся о крошку хлеба и упал, но тут же вскочил на ноги. Мое падение явно встревожило всех, кто сидел за столом, и мне пришлось помахать шляпой в знак того, что все обошлось благополучно.

Рядом с фермером сидел его младший сын, десятилетний забияка. Когда я приблизился к тарелке хозяина, мальчишка внезапно схватил меня за ноги и поднял вниз головой так высоко, что у меня дух захватило. К счастью, фермер мигом отнял меня у озорника и влепил ему такую затрещину, что она наверняка выбила бы из седла целый эскадрон европейской кавалерии. Великан до того рассердился, что велел сыну выйти вон из-за стола. Однако я не хотел, чтобы мальчишка затаил на меня злобу, и поэтому постарался дать понять его отцу, что прошу простить неразумное дитя. В конце концов фермер смягчился и мальчик снова занял свое место.

Когда обед подходил к концу, позади меня неожиданно раздался сильный шум, будто дюжина ткачей разом взялась за работу на своих станках. Обернувшись, я увидел, что на колени к хозяйке вспрыгнула кошка и, свернувшись клубком, сладко замурлыкала. Кошка показалась мне громадной – в три раза больше самого крупного нашего быка. Я, боясь, чтобы она не бросилась на меня, как на мышь, испуганно попятился, хоть и находился на другом конце стола, а фермерша крепко держала свою любимицу и поглаживала. Мои страхи оказались напрасными – животное не обратило на меня ни малейшего внимания. Я настолько осмелел, что приблизился к ее морде, но кошка лишь выгнула спину и прижалась к своей хозяйке. Во время обеда, как это обыкновенно бывает в деревенских домах, в столовую вбежали несколько собак, но я, сам не зная почему, не испытал ни малейшего страха. Одна из них была мастифом величиною с четырех слонов, другая – борзой, породу остальных я затрудняюсь назвать.

Все еще сидели за столом, когда в комнату вошла кормилица с годовалым младенцем на руках и присела на скамью прямо напротив того места, где я прохаживался. Увидев меня и, очевидно, приняв за живую игрушку, младенец поднял такой оглушительный рев, что, случись это в Челси, непременно рухнул бы Лондонский мост. Его матушка не придумала ничего лучше, как поставить меня перед ребенком, который тут же умолк, сгреб меня и попытался засунуть в рот. Я так отчаянно завопил, что младенец в испуге снова заревел и разжал пальцы. Если бы фермерша не успела подставить под мое летящее на пол тело свой передник, я непременно сломал бы себе шею. Чтобы успокоить крикуна, кормилица стала забавлять его погремушкой, похожей на бочонок с камнями, однако младенец не унимался, и тогда кормилица присела на табурет, решив прибегнуть к последнему средству – дать ребенку грудь. Зрелище сосущего грудь младенца-великана произвело на меня неизгладимое впечатление.