Текст книги "Врата Птолемея"

Автор книги: Джонатан Страуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Чего-о?! – встрепенулся я.

– То есть, я знаю, что, если неправильно произнести заклинание, или неверно начертить пентакль, или допустить ещё какую-нибудь ошибку, может случиться нечто ужасное. Но ведь все эти ужасы более или менее зависят от того демона, – ой извини, я хотела сказать «джинна», – от того джинна, о котором идёт речь. Разве нет? Если бы это был какой-нибудь древний африт, совершенно мне не знакомый, я бы, конечно, немного тревожилась, на случай, если мы вдруг не сойдёмся характерами. Но ведь мы с тобой уже знакомы, верно? – Она обворожительно улыбнулась мне. – И я знала, что ты не причинишь мне вреда, если я допущу какую-нибудь мелкую промашку.

Я следил за её руками – они опять жестикулировали в непосредственной близости от красной меловой линии…

– В самом деле?

– Ага. В смысле, мы ведь в прошлый раз вроде как действовали заодно, разве нет? Ну тогда, с этим големом. Ты сказал мне, что надо делать. Я это сделала. Прекрасный пример сотрудничества.

Птолемей потёр уголки глаз.

– Тогда всё было немножко иначе, – вздохнул я. – Боюсь, придётся тебе объяснить на пальцах, в чем разница. Три года назад оба мы были под каблуком у Мэндрейка. Я был его рабом, ты – его жертвой. У нас были общие интересы: ускользнуть от него и выжить.

– Вот именно! – воскликнула она. – И мы…

– Больше между нами ничего общего не было, – невозмутимо продолжал я. – Да, действительно, мы немного поболтали. Да, действительно, я кое-что сообщил тебе об уязвимом месте голема, – в чисто научных целях, чтобы посмотреть, на какие глупости может толкнуть тебя твоя дурацкая совесть. Глупость действительно была зрелищная.

– Я не согласна с тем, что…

– Если ты разрешишь мне добавить ещё пару слов, – продолжал я, – я хотел бы указать на то, что разница между нынешней и тогдашней ситуацией – просто колоссальная. Тогда оба мы были жертвами волшебников. Согласна? Во-от. А теперь один из нас – конкретно, moi[58]58
  Я (фр.). (Примеч. перев.)


[Закрыть], – я ткнул себя в голую смуглую грудь, – по-прежнему жертва, по-прежнему раб. А что касается другого… она перешла на другую сторону.

Она покачала головой.

– Нет.

– Она сделалась перебежчицей…

– Я не…

– Подкралась сзади и подло нанесла удар в спину…

– Бартиме…

– Вражеская пособница, подлая, хитрая, фальшивая предательница, которая позаботилась о том, чтобы продлить мои бесконечные годы рабства! Та, что без наущения и без принуждения взялась изучать гнусную науку магию! В пользу Натаниэля и прочих можно сказать хотя бы то, что у них не было выбора. Большинство из них сделали волшебниками прежде, чем они доросли до сознательного возраста и получили возможность осознать, насколько низкое это ремесло! Но ты – ты могла бы избрать любой из десятка достойных путей. А вместо этого ты решила поработить Бартимеуса, Сакара аль-Джинни, Серебряного Пернатого Змея, ирокезского стража с волчьей пастью! И ты в гордыне своей полагаешь, будто я не причиню тебе вреда! Так вот, да будет вам известно, барышня, что вы меня недооцениваете, и это сулит вам немало бед! Мне ведома тысяча уловок, у меня в запасе сотня смертельных приемов! Я способен… Уй-я!

Разгорячившись, я иллюстрировал своё выступление достаточно бурной жестикуляцией и в порыве чувств ткнул пальцем в красную меловую линию своего пентакля. Раздался хлопок, посыпались жёлтые искры, и моя сущность получила отпор: меня отшвырнуло вверх и назад, я полетел кубарем и судорожно задрыгал ногами, чтобы не пересечь линию с противоположной стороны.

С ловкостью, порожденной опасностью, я сумел остановиться и рухнул на пол. Лицо у меня почернело, набедренная повязка лопнула.

Девушка обратила внимание на последнее и неодобрительно скривила губы.

– Ц-ц! – сказала она. – Мы возвращаемся к тому, с чего начали.

Я встал и тактично поправил обрывки повязки.

– Сути дела это не меняет. Призвав меня, ты изменила наши роли. Теперь между нами не может быть ничего, кроме ненависти.

– Ерунда, – сказала она. – Как ещё я могла с тобой встретиться? Я не собираюсь тебя порабощать, идиот. Я хотела кое-что с тобой обсудить, как равная с равным.

Я вскинул брови – точнее, то, что от них осталось.

– Вряд ли это осуществимо. Что может обсуждать постельный клоп со львом?

– Слушай, прекрати выпендриваться. Кстати, кто такой Натаниэль?

Я растерянно заморгал, глядя на неё.

– Кто? Первый раз слышу.

– Ты только что упомянул о каком-то Натаниэле.

– Нет-нет, ты, должно быть, ослышалась!

И я поспешно сменил тему.

– В любом случае, сама идея смехотворна. Равенство между людьми и джиннами невозможно. Ты молода и неразумна, так что мне, возможно, следует быть к тебе снисходительнее, но ты в самом деле заблуждаешься. За последние пять тысяч лет я имел дело с сотнями хозяев, и независимо от того, на чем были вычерчены их пентакли, на песке пустыни или на степном вытоптанном дерне, между мной и теми, кто меня вызывал, неизменно возникала лютая, непримиримая вражда. Так всегда было. Так всегда будет.

Последние слова я произнёс внушительным, громовым голосом, не допускавшим никаких возражений. В пустой комнате они раскатились гулким эхом. Девчонка пригладила волосы.

– Чушь собачья, – сказала она. – А как насчёт вас с Птолемеем?

Китти

15

Китти сразу поняла, что её теория подтверждается. Поняла по реакции джинна. С того момента, как его шарахнуло пентаклем, египетский мальчик стоял к ней лицом, выпятив грудь и подбородок, оживленно жестикулируя, чтобы подчеркнуть свои глубокомысленные высказывания, и время от времени поправляя набедренную повязку. Однако как только она упомянула имя Птолемея, вся его бравада и бурные эмоции куда-то делись. Он внезапно сделался совершенно неподвижен: лицо застыло, тело окаменело, точно у статуи. Двигались только глаза: медленно, чрезвычайно медленно, зрачки повернулись и уставились прямо на неё. Глаза мальчишки всегда казались тёмными – но теперь они сделались абсолютно чёрными. Сама того не желая, Китти заглянула в них. Это было всё равно что смотреть в чистое ночное небо: чёрное, холодное, бесконечное, с крошечными искорками звезд, далекими и недостижимыми… Это было жутко, но прекрасно – Китти потянуло туда, как ребенка к распахнутому окну. Она благоразумно сидела в центре своего пентакля. Теперь же она наполовину распрямила ноги и подалась вперёд, опёршись на руку, вторую руку протянув вперёд, навстречу этим глазам, их одиночеству и пустоте. Кончики её пальцев дрожали над границей её круга. Она вздохнула, поколебалась, потянулась дальше…

Мальчик моргнул, его веки на миг сомкнулись, точно у ящерицы. Это разрушило чары. У Китти побежали по спине мурашки, она отдернула руку и съежилась в центре круга. На лбу у неё выступили крупные капли пота. Но мальчик не шелохнулся.

– И что же ты обо мне знаешь – или думаешь, что знаешь? – произнёс голос.

Голос звучал отовсюду – негромко, но очень близко. Этот голос не был похож ни на один из голосов, что ей доводилось слышать прежде. Он говорил по-английски, но со странным выговором, как будто говорящему этот язык был незнаком и чужд. Он казался близким и, одновременно, отстраненным, как будто обращался к ней из немыслимой дали.

– Что ты знаешь? – повторил голос ещё тише. Губы джинна оставались неподвижны, чёрные глаза не отрываясь смотрели на неё. Китти пригнулась к самому полу, дрожа и стиснув зубы. Что-то в этом голосе приводило её в трепет, но что? Он не звучал ни грозно, ни гневно. Но это был властный голос откуда-то издалека, голос, наделенный немыслимым могуществом, и в то же время – голос ребенка.

Китти потупилась и молча помотала головой, не отрывая взгляда от пола.

– ГОВОРИ!

Теперь в голосе звучал гнев; вместе с этим возгласом в комнате раздался мощный удар грома, от которого зазвенели стекла в рамах, половые доски пошли рябью и со стен посыпались куски сгнившей штукатурки. Дверь захлопнулась (хотя Китти её не открывала и не видела, как она открылась), стекла в окне вылетели. Одновременно с этим в комнате поднялся сильный ветер. Он закружился вихрем вокруг неё, все стремительнее и стремительнее, так что чаши с розмарином и веточками рябины взмыли в воздух и разбились о стены, подхватил книгу и канделябры, сумку, горшки и ножи Китти и понес их по комнате, то выше, то ниже, свистя и завывая, все быстрее и быстрее, пока они не расплылись и не слились в одну неясную полосу. Вот уже и стены пришли в движение, оторвавшись от своих оснований на полу и присоединившись к безумной пляске, роняя на лету кирпичи, все быстрее и быстрее вращаясь под потолком. И вот наконец потолок сорвало, и вверху раскинулась бездонная пропасть ночного неба, с вращающимися звездами и луной и облаками, растянувшимися в бледные полосы, разметанные во всех направлениях, пока во всём мире не осталось всего две неподвижных точки: Китти и мальчик в своих кругах.

Китти зажала глаза руками и спрятала голову между колен.

– Пожалуйста, прекратите! – вскричала она. – Пожалуйста!

И вихрь улегся.

Китти открыла глаза – и ничего не увидела. Она забыла отнять руки от лица.

Она медленно и мучительно подняла голову и опустила руки. Комната была такой же, как и прежде, точно такой же, как была всегда: дверь, книга, канделябры и окно, стены, потолок, пол; за окном – ясное небо. Всё было спокойно – кроме… Мальчик в кругу напротив зашевелился – медленно-медленно согнул ноги, а потом сел, как будто силы вдруг оставили его. Глаза у него были закрыты. Он устало провел рукой по лицу.

Потом взглянул на Китти – и, хотя его глаза оставались тёмными, прежней пустоты в них уже не было. И когда он заговорил, его голос снова сделался нормальным, только звучал устало и печально.

– Если собираешься вызывать джинна, – сказал он, – имей в виду, что вместе с ним ты вызываешь всю его историю. И разумнее будет твёрдо придерживаться настоящего, иначе неизвестно, что ты можешь вытащить из прошлого.

Китти с большим трудом заставила себя сесть прямо и посмотреть ему в лицо. Волосы у неё были влажны от пота. Она пригладила их и вытерла лоб.

– Не обязательно было это делать. Я просто упомянула…

– Имя. Тебе следовало бы знать, на что способны имена.

Китти прокашлялась. Первый приступ страха отступал, быстро сменяясь желанием разрыдаться. Китти преодолела его.

– Если ты так стремишься оставаться в настоящем, – осведомилась она, с остервенением пытаясь проглотить комок в горле, – то почему ты так настойчиво принимаешь… его облик?

Мальчик нахмурился.

– Что-то у тебя сегодня воображение разыгралось, Китти. С чего ты взяла, что я принимаю чей-то облик? Я даже теперь, в ослабленном состоянии, могу выглядеть так, как пожелаю.

Он, не двигаясь с места, снова сменил облик: раз, другой, ещё и ещё раз, становясь все причудливее и кошмарнее, при этом сидя все в той же позе в центре круга. Под конец он сделался чем-то вроде огромного грызуна, толстого и пушистого. Грызун сидел, скрестив задние лапы, а передние возмущенно сложив на груди.

Китти и глазом не моргнула.

– Да, но обычно ты не разгуливаешь в образе гигантского хомячка, – отрезала она. – В конце концов ты всегда превращаешься в одного и того же смуглого мальчика в набедренной повязке. Почему? Потому что этот мальчик тебе не безразличен. Это очевидно. Это кто-то важный из твоего прошлого. И мне оставалось только выяснить, кто именно.

Хомяк лизнул розовую лапку и пригладил пучок шерсти за ухом.

– Я не собираюсь признавать, что в этих далеко идущих выкладках есть хоть капля правды, – сказал он. – Но мне все же любопытно. И что ты стала делать? Этот мальчик мог быть кем угодно.

Китти кивнула.

– Это правда. Вот как всё было. После того как мы расстались с тобой в прошлый раз, мне понадобилось поговорить с тобой снова. Всё, что я знала о тебе, было твоё имя – или одно из имен: Бартимеус. Это было не так уж много, поскольку я даже не знала точно, как оно пишется. Но я знала, что, если долго искать, рано или поздно я найду тебя где-нибудь в исторических записях. И когда я начала учиться, я всюду искала упоминания о тебе.

Хомяк скромно кивнул.

– Думаю, долго тебе искать не пришлось. Должно быть, упоминаниям о моих подвигах несть числа.

– Ну, вообще-то у меня ушёл почти год на то, чтобы найти хотя бы мимолетное упоминание. В библиотечных книгах то и дело упоминалось множество разных других демонов. Часто попадался Ноуда Грозный, африт по имени Чу, и ещё кто-то по имени Факварл тоже был известен в десятке разных государств. И вот наконец попался мне и ты – тебя мимоходом упомянули в примечании.

Шерсть на хомяке встала дыбом.

– Что-о? Ты в каких книжках смотрела? В ваших библиотеках, небось, все приличные труды изъяты! Мимоходом! В примечании!

И он ещё некоторое время что-то возмущенно бормотал себе в шерсть.

– Понимаешь, в чем проблема, – поспешно объяснила Китти, – тебя ведь не всегда называли Бартимеусом, так что даже когда о тебе рассказывали очень много, я просто не могла определить, что это ты. Но то примечание мне помогло, потому что в нем имя, которое я знала – Бартимеус Урукский, – было связано с двумя другими: Сакар аль-Джинни (так тебя звали в Персии, да?) и Ваконда алгонкинов. После этого упоминания о тебе стали попадаться мне немного… ну, в смысле, намного чаще. И мало-помалу дело пошло. Я сумела кое-что разузнать о твоих поручениях и приключениях и выяснила имена некоторых твоих хозяев, что было тоже весьма интересно.

– Ну, надеюсь, ты осознала, с кем имеешь дело! – сказал хомяк. Он всё ещё дулся.

– Разумеется! – сказала Китти. – Ещё как! Ты в самом деле беседовал с царем Соломоном?

– Ну да, ну да, так, немного потолковали, – буркнул хомяк. Однако, похоже, он всё-таки слегка смягчился.

– И всё это время, – продолжала Китти, – я обучалась вызыванию. Мой наставник был довольно медлителен, а я и того медлительней. Мне было страшно, но постепенно я дошла до той стадии, когда почувствовала, что, наверное, смогу вызвать тебя. Но я по-прежнему не знала ничего об этом мальчике, а это было жаль, потому что я понимала, как он для тебя важен. И тут вдруг я напала на след! Я узнала твоё египетское имя – Рехит – и через него вышла на волшебника Птолемеуса!

Она сделала паузу и торжествующе улыбнулась.

– Ну и что это тебе дало? – спросил хомяк. – У меня были сотни хозяев, и независимо от того, на чем были вычерчены их пентакли, на песке пустыни или на степном вытоптанном дерне, лютая, непримиримая вражда…

– Да-да! – Китти замахала руками, заставляя хомяка умолкнуть. – Я ещё не договорила. В одном источнике упоминалось о тесной связи между этим Птолемеусом и его рабами. Там говорилось также, что он умер ещё ребенком. Вот тогда мне и стало всё ясно. Тогда я и поняла, кому принадлежит твой излюбленный облик.

Хомяк деловито чистил коготь у себя на лапе.

– И какие же подробности, – непринужденно поинтересовался он, – сообщались в этом источнике об отношениях между джинном и мальчиком? Я чисто из интереса спрашиваю, сама понимаешь.

– Да немного говорилось, – призналась Китти. – На самом деле никаких подробностей там не было. По-моему, об этом Птолемеусе как человеке сейчас вообще мало что известно. Но некоторые его труды сохранились, насколько я понимаю. Там ещё упоминалось нечто под названием «Врата Птолемея», что бы это ни…

Она осеклась. Хомяк смотрел в окно, на полуночную луну. Наконец он снова посмотрел на Китти, а пока поворачивал голову, опять принял знакомый облик мальчика-мага, Птолемея Александрийского.

– Довольно, – сказал мальчик. – Чего ты хочешь от меня?

Теперь, когда догадка подтвердилась, Китти обнаружила, что её восприятие облика джинна совершенно переменилось. Странно и тревожно было сознавать, что она видит перед собой настоящего мальчика, который уже тысячу лет как умер. Прежде она считала эту внешность всего лишь маской, личиной, одной иллюзией из многих. Но теперь, по-прежнему сознавая, что это всего лишь маска, она невольно ощущала присутствие кого-то очень древнего. В том, что демон воспроизводит мальчика совершенно точно, Китти не сомневалась: она впервые обратила внимание на две родинки на тонкой смуглой шее, бледный шрамик на подбородке, выпирающие косточки на локтях тонких рук. Такая верность малейшим деталям могла быть только плодом подлинной преданности, может быть, даже любви.

И, осознав это, Китти исполнилась уверенности, которая помогла ей продолжить.

– Ладно, – сказала она, – сейчас объясню. Но сперва я хочу ещё раз подчеркнуть: я не собираюсь тебя порабощать. Что бы ты ни ответил, я тебя отпущу.

– Чрезвычайно любезно с твоей стороны, – сказал мальчик.

– Все, чего я хочу, – это чтобы ты внимательно выслушал то, что я скажу.

– Ну что ж, если ты наконец объяснишь, в чем дело, я, быть может, и попытаюсь тебя выслушать.

Джинн сложил руки на груди.

– Но должен тебе сказать, что одна вещь говорит в твою пользу, – задумчиво продолжал он. – За все века моего рабства ни один – ни единый! – волшебник не заинтересовался этим обликом настолько, чтобы расспросить меня о нём. И зачем бы? Я ведь демон, а значит, злокознен и враждебен. Если я что-то делаю, значит, хочу причинить зло или отвести глаза. Они все боятся меня и заботятся только о самосохранении, а потому никогда не расспрашивают меня обо мне. А тебе вот стало интересно. Ты постаралась разузнать обо мне. Не могу сказать, что это было умно – ведь ты всего лишь человек, – и все же ты неплохо постаралась. Так что давай, – он царственно взмахнул рукой, – выкладывай!

– Хорошо.

Китти устроилась поудобнее.

– Не знаю, заметил ты или нет, но в последнее время дела в Лондоне идут все хуже и хуже. Волшебники начинают терять власть. Простолюдинов отправляют на войну, торговля и ремесла хиреют. Народ нищает, а это ведёт к недовольству – в некоторых городах уже начались мятежи. И все возмущаются из-за… из-за демонов.

– Все, как я предсказывал, когда мы с тобой разговаривали в прошлый раз, – ответил джинн. – Люди начинают замечать духов и заодно обнаруживают в себе устойчивость. Как только они поймут, на что способны, они начнут давать сдачи.

Китти кивнула.

– Но волшебники тоже в долгу не остаются: полиция закручивает гайки, повсюду насилие, людей хватают и арестовывают, и даже хуже.

– Бывает, – сказал мальчик.

– Думаю, волшебники пойдут на все, лишь бы только остаться у власти, – продолжала Китти. – Сейчас среди простолюдинов возникло множество тайных обществ, но все они слабы и разрознены. Ни у кого нет достаточно сил, чтобы противостоять правительству.

– Ну, это придёт, – сказал джинн. – Со временем.

– Но сколько времени на это потребуется? Вот в чем вопрос-то!

– Тебе точно или примерно? – Мальчик склонил голову набок, призадумался. – Думаю, ещё пары поколений хватит. Скажем, лет пятьдесят. За это время людей с врожденной устойчивостью станет достаточно много, чтобы успешно поднять восстание. Пятьдесят лет – совсем неплохой срок. Если повезёт, ты ещё увидишь, как это будет, когда сама уже станешь доброй бабусей, качающей на коленях пухлых внучат. Хотя на самом деле, – он вскинул руку, заставив Китти, издавшую возмущенный возглас, умолкнуть, – на самом деле я ошибся. Мой расчёт был неверен.

– Это хорошо.

– Ты никогда не станешь доброй бабусей. Лучше будет сказать – «унылой и одинокой старой каргой».

Китти стукнула кулаком по полу.

– Пятьдесят лет – это слишком много! Кто знает, до чего волшебники додумаются к тому времени? Да вся моя жизнь пройдет! Может, я уже умру к тому времени, как наконец свершится революция.

– Это верно, – сказал мальчик. – Но я буду все ещё здесь и все увижу. Я буду точно таким же, как теперь.

– Ну да, конечно! – рявкнула Китти. – Тебе хорошо!

– Думаешь? – Мальчик окинул себя взглядом.

Он сидел прямо, аккуратно скрестив ноги, на манер египетского писца.

– С тех пор как умер Птолемей, прошло две тысячи сто двадцать девять лет, – сказал он. – Ему было четырнадцать. Восемь мировых империй вознеслись и пали с тех пор, а я все ещё ношу его облик. Как ты думаешь, кому из нас лучше?

Китти не ответила. Помолчав, она спросила:

– Зачем ты это делаешь? В смысле, принимаешь его облик.

– Потому что я дал себе слово, – сказал джинн. – Я показываю ему, каким он был. До того, как переменился.

– А я думала, он так и не вырос, – сказала Китти.

– Да, это правда. Он так и не вырос.

Китти открыла было рот, чтобы спросить, но потом покачала головой.

– Мы уходим от темы, – твёрдо сказала она. – Я не могу позволить себе ждать и смотреть, как волшебники продолжают творить зло. Жизнь слишком коротка. Действовать нужно прямо сейчас. Но мы – народ, простолюдины, – не можем спихнуть правительство в одиночку. Нам нужна помощь.

Мальчик пожал плечами.

– Возможно.

– Так вот, моя идея, точнее, моё предложение состоит в том, что джинны и прочие духи должны нам помочь, – сказала Китти. И выжидательно выпрямилась.

Мальчик уставился на неё.

– Чего-чего?

– Помогите нам. В конце концов, ты сам только что сказал: все мы тут жертвы, как джинны, так и простолюдины. Волшебники одинаково помыкают нами, как людьми, так и духами. Ну так вот. Надо объединиться и свергнуть их.

Лицо у мальчика сделалось каменное.

– Вот так вот взять и объединиться?

– Нет, конечно, это будет непросто. Но должен же быть какой-то способ! Например, если простолюдины, такие как я, могут вызывать таких могучих джиннов, как ты, почему мы не можем вместе выступить против правительства? Это все ещё нужно хорошенько продумать и привлечь к этому гораздо больше де… духов, но зато на нашей стороне будет преимущество внезапности! А сражаться, будучи на равных, будет гораздо проще. Среди нас не будет ни рабов, ни хозяев. Нам не из-за чего будет враждовать, незачем будет пытаться застать друг друга врасплох. Мы сможем спокойно сотрудничать. Нас никто не остановит!

Теперь Китти снова подалась вперёд, лицо у неё раскраснелось, глаза сверкали. Мальчик, казалось, тоже был захвачен её воодушевлением. Во всяком случае, он долго молчал. Но наконец заговорил.

– Безумная, – сказал он. – Чудные волосы, чудная фигура, но при этом абсолютно сумасшедшая.

Китти передернула плечами от разочарования.

– Нет, ты только выслушай!..

– За все эти годы у меня перебывало немало безумных хозяев, – продолжал мальчик. – Видел я религиозных фанатиков, бичевавших себя терниями, императоров с мертвыми глазами, безрадостно совершавших массовые убийства, скупцов, жаждущих владеть горами золота. Бессчетное количество идиотов, терзавших себя и других… Вы довольно неприятные и извращенные создания. Должен признаться, Китти, что твоё личное безумие менее вредоносно, чем у большинства сумасшедших, но тем не менее оно погубит тебя, да и меня тоже, если я не буду осторожен, так что мне придётся быть с тобой откровенным. То, что ты предлагаешь, смешно и нелепо по тысяче причин, и, если я примусь перечислять их все, мы просидим тут до тех пор, пока Британская империя не падет сама по себе. Так что позволь мне выделить всего две из них. Ни один джинн, ни один африт, ни один марид, сокрушающий города, ни одна букашка, которая только и может, что кусаться и жалить, никогда, ни за что не «объединится», как ты изволила выразиться, ни с кем из людей. «Объединиться»… ну, знаете ли! Как ты себе это представляешь: что мы наденем одинаковые повязки, или что-нибудь в этом духе, и плечом к плечу ринемся в битву?

Мальчишка рассмеялся – хриплым, неприятным смехом.

– Нет! Мы слишком много страдали из-за людей, чтобы отнестись к кому-то из них как к союзнику.

– Враньё! – воскликнула Китти. – Ещё раз повторяю: как насчёт вас с Птолемеем?

– Он был такой один! – Мальчишка стиснул кулаки. – Он был единственный. И не впутывай его в это дело!

– Но он опровергает всё, что ты говоришь! – крикнула Китти. – Конечно, большинство демонов переубедить будет трудно, но…

– Трудно? Да это просто невозможно!

– То же самое ты говорил про то, что я не могла вызвать тебя самостоятельно. Но я же смогла!

– Это здесь совершенно ни при чем. Дай-ка я объясню тебе одну вещь. Вот я тут сидел, мило с тобой беседовал, вел себя паинькой, как и подобает благовоспитанному джинну, – но всё это время я следил за тобой, точно коршун, не высунешь ли ты хотя бы кончик пальца за пределы круга. И если бы ты это сделала, я бы набросился на тебя в мгновение ока, и тогда бы ты узнала, как на самом деле джинны относятся к людям, могу тебя заверить!

– Да ну? – фыркнула Китти. – Ну да, только вместо этого ты сам, как дурак, высунул палец за пределы круга – вон, аж юбочку порвал. В принципе, к этому и сводятся твои последние несколько тысяч лет. В одиночку ты ничего не добьешься, приятель!

– Ах вот как? – Мальчишка побагровел от ярости. – Ладно, тогда перейдем ко второй причине, по которой твой план – фуфло! Даже если бы я захотел тебе помогать, даже если бы ещё сотня джиннов, почти столь же могущественных, как я, согласились бы со мной и возжелали бы встать на сторону мякинноголовых людишек, мы бы не смогли этого сделать. Потому что единственный способ, каким мы можем попасть на Землю, – это быть призванными. А это означает – лишиться свободы. Это сулит мучения. Это означает повиновение хозяину. Нет, в этом уравнении равенству нет места!

– Чушь, – сказала Китти. – Не обязательно всё должно быть именно так.

– А как же иначе? Есть ли другие варианты? Любой вызов сковывает нас. Затем всё это и задумывалось. Неужто вы станете искать способ спустить нас с поводка? С нашим-то могуществом? Неужели вы пойдёте на то, чтобы предоставить нас нашей воле?

– Разумеется, – упрямо ответила Китти. – Если так надо – почему бы и нет?

– Да не сделаете вы этого! Ни за что на свете!

– Сделаю. При наличии взаимного доверия – сделаю, конечно.

– Да ну? Ну что ж, докажи. Вот прямо сейчас. Выйди из своего круга.

– Чего?!

– Чего слышала. Выйди, переступи через эти линии. Да-да, вон те самые. Ты говоришь о доверии – вот и давай испытаем его на деле. Окажись хотя бы на миг в моей власти. Посмотрим, рискнешь ли ты на деле выполнить то, о чём треплешься.

Говоря это, мальчишка вскочил на ноги, и Китти последовала его примеру секундой позже. Теперь они стояли в противоположных пентаклях, глядя друг на друга в упор. Китти закусила губу. Её бросало то в жар, то в холод. Все пошло совсем не так, как она рассчитывала: Бартимеус отверг её предложение и тут же бросил ей вызов. Ничего из этого она не предвидела. И что же теперь делать? Если она разрушит заклятие, выйдя из пентакля, Бартимеус исчезнет, да ещё перед этим может уничтожить её. Никакая устойчивость не помешает ему разорвать её на куски. При одной мысли об этом Китти пробрала дрожь.

Она посмотрела в лицо давно умершего мальчика. Он улыбнулся ей улыбкой, которая явно задумывалась как дружелюбная, однако взгляд его оставался жестким и насмешливым.

– Ну? – спросил он. – И что?

– Ты же сам только что говорил, – осипшим голосом сказала Китти, – что ты сделаешь со мной, если я нарушу защиту. Ты сказал, что набросишься на меня в мгновение ока.

Улыбка дрогнула.

– Да ну, не обращай внимания. Я тебе просто лапшу на уши вешал. Тебе совсем не обязательно верить всему, что говорит тебе старина Бартимеус, верно ведь? Я всё время прикалываюсь, ты же знаешь.

Китти ничего не ответила.

– Давай, – продолжал мальчишка, – я тебе ничего не сделаю. Доверься мне хотя бы на миг. Ты ещё удивишься. Положись на меня.

Китти облизнула нижнюю губу пересохшим языком. Мальчишка улыбнулся ещё шире прежнего. Он улыбался с таким усилием, что у него все лицо растянулось и напряглось. Китти опустила глаза, посмотрела на меловые линии на полу, на свою ногу, снова на линии…

– Это твой билет, – сказал мальчишка. Китти внезапно заметила, что забыла дышать, и шумно выдохнула воздух.

– Нет, – сказала она. – Нет. Это ничего не даст.

Тёмные глаза смотрели на неё в упор. Губы внезапно стянулись в ниточку.

– Ну, – кисло сказал джинн, – надо признаться, я особо и не рассчитывал.

– Тут дело не в доверии, – сказала Китти – и соврала. – Ты бы просто дематериализовался, и все. Ты ведь не можешь оставаться на Земле, если тебя не удерживает сила заклятия, а у меня сейчас не хватило бы сил вызвать тебя снова. Суть в том, – в отчаянии продолжала она, – что если бы ты и другие джинны объединились со мной, мы могли бы свергнуть волшебников и помешать им вновь вызывать вас. Если бы мы смогли их одолеть, вас бы больше никто никогда не вызывал.

Джинн фыркнул.

– Китти, у меня нет времени на фантазии. Прислушайся к себе – ты даже сама не веришь ни слову из того, что говоришь. Ладно, если это все, думаю, ты можешь меня отпустить.

И мальчишка повернулся к ней спиной.

Тут Китти охватил гнев. Перед ней, как наяву, всплыли воспоминания последних трёх лет. Она вспомнила, каких неимоверных усилий стоило ей добиться того, чего она добилась. А теперь этот гордый и ограниченный дух с ходу отверг все её идеи! Даже не дав себе труда как следует их обдумать. Ну да, конечно, следовало бы потщательнее проработать детали; многие вопросы оставались пока неразрешенными, но ведь очевидно, что они могли бы работать вместе и что без этого никак не обойтись! Китти хотелось разрыдаться, но она яростно задушила это малодушное желание и топнула ногой так, что пол задрожал.

– Ага, – рявкнула она, – значит, этот дурацкий египетский мальчишка был для тебя достаточно хорош, да? Ему-то ты доверился! А мне почему нет? Что такого он для тебя сделал, чего я сделать не могу? А? Или я – слишком низкое создание, чтобы услышать о столь великих деяниях?

Она была в безумном гневе, и презрение к этому демону разливалось у неё внутри, точно желчь.

Он не обернулся к ней. Лунный свет заливал его голую спину и руки-тростиночки.

– Ну, например, он последовал за мной в Иное Место.

Китти не сразу сумела выдавить:

– Но это же…

– Нет, это не невозможно. Этого просто никто не делает.

– Я тебе не верю.

– А тебе и не обязательно. А вот Птолемей поверил. Ему я тоже бросил вызов, требуя доказать, что он мне доверяет. И он доказал: он изобрел Врата Птолемея. Он прошёл сквозь четыре стихии, чтобы найти меня. И заплатил за это свою цену, как он и предвидел. После этого… ну, если бы он предложил мне безумный союз простолюдинов и джиннов, я бы, наверное, и согласился. Наша связь не имела границ. Но ты… Нет, ты, конечно, хочешь добра, и все такое, но… Извини, Китти. Не выйдет.

Она смотрела ему в спину и молчала. Наконец мальчик повернулся. Его лицо было скрыто в тени.

– Того, что сделал Птолемей, не делал никто, – тихо произнёс он. – Я не стал бы требовать этого ни от кого другого, даже от тебя.

– Это убило его? – спросила Китти. Он вздохнул.

– Нет…

– Тогда какую цену?..

– Моя сущность сегодня несколько уязвима, – перебил Бартимеус – Я был бы тебе признателен, если бы ты сдержала своё слово и отпустила меня.