355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джон Парк Дэвис » Рубиновый Ключ » Текст книги (страница 1)
Рубиновый Ключ
  • Текст добавлен: 26 января 2021, 14:00

Текст книги "Рубиновый Ключ"


Автор книги: Джон Парк Дэвис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Кэрри Райан
Рубиновый Ключ

Carrie Ryan and John Parke Davis

THE MAP TO EVERYWHERE

© Дёмина А.В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящаю эту книгу Джейсону, без него Река никогда бы не засияла.

Дж. П. Д.


Посвящаю эту книгу моему отцу, потакавшему моему воображению.

К. Р.

ИСТОРИЯ СИРОТЫ

Два дня назад в Заповедник пришла любопытная посетительница. В нашем регистрационном журнале осталась запись о некой «мисс Нинаста Ящеймя» родом из явно иностранного, судя по звучанию, порта Даликоцуда, прибывшей в 10:00 и ни секундой позже с ребёнком и покинувшей Заповедник через час и три минуты уже без оного. Согласно заметке в журнале мисс Ящеймя ровно час осматривала Заповедник. Мистер Бизделитс, наш старший погонщик сирот, утверждает, что весь этот час он без всякого дела ходил по Заповеднику и громко рассуждал сам с собой о наших методиках воспитания. Чем мисс Ящеймя занималась в оставшиеся три минуты, неизвестно.

Вскоре после этого в одной из общих спален был обнаружен лишний комплект мальчиковой одежды. Расследование сообщений о голодном привидении, крадущем еду с кухни, и смутных воспоминаниях воспитанников о том, что ночью они делят с кем-то постель, привело в итоге к успешному обнаружению ребёнка, которого определили к миссис Маринаде Пастернак, отвечающей за детей от трёх до шести лет.

Сейчас мальчик находится под опекой миссис Пастернак, единственной на данный момент, кто всегда его помнит. До тех пор пока она его не забудет, я уверен, он будет в полном порядке.

Глава 1. Привидение из Сточнопротечного переулка

Фин сидел скорчившись за полкой с поддельными вкусами и старался не обращать внимания на просачивающиеся вкусы крысиной шерсти и сока брокколи из отталкивающих на вид бутылок. Всего десять минут назад хозяин этой грязной лавочки, неприятный, покрытый серой чешуёй старый монстр Акулизуб, впустил его перед самым закрытием – «мне только взглянуть» – и немедленно забыл о его существовании.

«Многие планируют взлом, – с усмешкой подумал Фин. – Но очень мало кто планирует вызлом».

Затаившись, пока старый жулик запирал дверь – в конце концов, он был забываемым, а не невидимым, – Фин проводил взглядом Акулизуба, протопавшего до соседней двери, за которой располагалась его спальня. Затем Фин подождал, пока тьма окончательно накроет извилистые улочки Пристани Клучанед, а беспрестанный визг высотных ветров с горы достигнет своего вечернего апогея.

Наконец пришла пора действовать.

Медленно выпрямившись, Фин помассировал ноги, возвращая им чувствительность, затем прокрался мимо полок со всевозможным подержанным хламом к старому выставочному стенду за прилавком. Даже заляпанное стекло не могло притупить красоты будущего трофея: золотой броши с изумрудом, блестящей и сияющей, подобно солнцу. Фин облизнулся в предвкушении.

Осторожно, одним пальцем, Фин нащупал спрятанные за дверцами стенда проволочки и по ним добрался до ловушек: одного ручного капкана и пары шприцев с кислотой. Всё стандартно, их обезвреживание даже за тренировку не засчитаешь.

– Что ж ты такой скучный, Акулизуб, – пробормотал себе под нос Фин, нейтрализуя ловушки и вскрывая замок. – Хотя бы в следующий раз постарайся.

Улыбнувшись, он схватился за ручку дверцы. Он заберёт свой приз и смоется, прежде чем голова старого прощелыги успеет коснуться подушки.

Эта мысль испарилась, стоило ему распахнуть дверцы, которые издали такой громкий скрип, что он буквально прошил воздух. Фин вздрогнул. Идеальное преступление оказалось сорвано из-за какой-то ржавой петли!

Старик Акулизуб выскочил из спальни и, взмахнув тяжёлой тростью, проревел:

– Кому не терпится на тот свет сегодня?!

– Трубки-стержни! – вскрикнул Фин.

Он схватил брошь. Акулизуб бросился к нему. Но хороший вор полагается на инстинкт, а Фин был лучшим из лучших. Трость просвистела по воздуху за миг до того, как он запрыгнул на прилавок. Она попала в стенд, и во все стороны полетели осколки стекла.

Мальчик и монстр какое-то время смотрели друг на друга, поджидая, когда другой сделает первый шаг. Фин слегка наклонился, развёл руки и собрался, готовый в любой момент броситься наутёк. Акулизуб изучал его чёрными, как провалы, глазами и скрежетал двумя рядами острых зубов.

Затем, зарычав, Акулизуб кинулся на него. Фин сделал вид, что хочет метнуться влево, но на самом деле спрыгнул на пол и рванул со всех ног к выходу.

– Слишком медленно! – взвизгнул он, когда старый монстр бросился за ним, попутно сбивая с полок прохудившиеся ушные трубки и ржавые солнечные проекторы.

Фин не оглядывался. Он выскочил за дверь и нырнул в темноту. Лавка Акулизуба ютилась в коротеньком туннеле, образованном двумя зданиями, которые решили в какой-то момент одновременно обрушиться в один и тот же переулок, поэтому выходов здесь было только два. Фин, недолго думая, побежал в первый попавшийся.

– Ты мерзкий поганёнок! – закричал Акулизуб, бросившись следом.

Их ноги порождали ритмичный топот на фоне завываний ветра. Фин сглотнул. Он мог убежать почти от кого угодно (когда за тобой постоянно кто-то гоняется, этому быстро учишься). Но Акулизуб не был бы таким известным жуликом, не побегай он вдоволь в своё время. И если ничего не придумать, совсем скоро Фин перейдёт из разряда акульей наживки в акулью закуску.

К счастью, на такие случаи у него был продуман план. В конце концов, для вора хроническая его забываемость имела определённые преимущества. Хотя, когда он делал нечто значительное, ну, например, утаскивал драгоценности с закрытых стендов на глазах их владельцев, те обычно забывали о нём не так быстро. Но если Фин и был в чём-то уверен в этой жизни, так это в том, что все воспоминания о нём рано или поздно блёкли.

Он свернул на боковую улицу и вжался всем телом в ближайший дверной проём. Секундой позже Акулизуб с рёвом пробежал мимо, но, сделав ещё пару шагов, он, больше не видя впереди добычу, притормозил и принюхался.

Держась уверенно и независимо, Фин вынырнул из-за спины Акулизуба и дёрнул жулика за рукав.

– Ищешь ту девчонку, которая только что пробежала здесь, размахивая ожерельем?

Акулизуб резко к нему повернулся.

– Что? Девчонку? Нет… – Он осёкся и задумчиво потёр рукой подбородок, покрытый грубой чешуёй. Сверху свистели ветры, в чернильно-чёрных глазах монстра танцевали отражения уличных фонарей. – Готов поклясться, это был мальчишка… Вроде я хорошо его рассмотрел… Но чтоб меня дери, не могу толком вспомнить…

Фин пожал плечами. Всё это было для него давно привычной практикой.

– Ну здесь пробежала девчонка. Тёмно-рыжие волосы, немного ниже меня?

Акулизуб наклонил голову набок.

– Тёмные волосы, да, припоминаю. И она была мелкой…

– Значит, точно она! – объявил Фин. – Пронеслась по улице, как горный вихрь, и рванула прямиком в тот проулок. – Он указал на ряд домов напротив. – Я так понял, она движется к Верфным Норам.

Акулизуб кивнул.

– Спасибо, парень. – Его губы растянулись в жестокой ухмылке. – Не надейся увидеть её снова, – угрожающе добавил он и, рассекая тростью ночной воздух, убежал в указанном направлении.

– Я и не планирую, – хихикнул Фин, когда Акулизуб уже не мог его слышать.

Он выждал пару минут, чтобы Акулизуб окончательно забыл его, затем достал из кармана переливающуюся изумрудную брошь и бархатный кошелёк, который он только что срезал с пояса Акулизуба.

Фин провёл большим пальцем по лицевой стороне броши. Ещё одна успешная вылазка в копилку мастера-вора Пристани Клучанед. Посвистывая, он пошёл вверх по улице, по дороге пересчитывая монеты в свежедобытом кошельке. Оказалось, Акулизуб за сегодня успел сорвать неплохой куш!

Добравшись до Умопомрачительных высот, где к самым крутым склонам горы липли дома бедняков, он резко свернул и двинулся вниз по устрашающе узким дорожкам, пока не оказался в мокром коротеньком переулке под названием Сточнопротечный. Его целью был семнадцатый дом справа: шаткая узкая лачуга, ютящаяся на самом краю обрыва. Над двумя жилыми этажами покачивалась на ветру высокая башня-мансарда, вечно грозящая рухнуть в простирающуюся внизу бухту.

Шаги Фина замедлились, свист стих. Никто не оставил для него в окне свет, входная дверь была заперта. Не то чтобы он ожидал чего-то иного. Эта лачуга служила ему домом с тех пор, как он покинул Сиротский заповедник пять лет назад (ему тогда едва исполнилось семь), но больше никто об этом не знал. Даже живущие здесь мистер и миссис Пастернак.

Но он на них не обижался.

С лёгкостью, достигнутой за годы тренировок, он запрыгнул с крыльца на водосточный жёлоб и прополз по нему до кухонного окна. Фин регулярно смазывал его петли, чтобы оно открывалось бесшумно. Сбоку от окна стояла старая жестяная хлебница, в которой Пастернаки хранили деньги.

Фин осторожно снял крышку и заглянул внутрь. И покачал головой. Пусто. Пастернаки были слишком добры: без него они потратят последний дриллет на обед для незнакомца, а сами останутся голодными.

Фин высыпал содержимое свежедобытого кошелька в хлебницу и положил сверху брошь. Этим самым утром миссис Пастернак вздыхала, глядя на неё в витрине Акулизуба, который выставил за украшение сумасшедшую даже по жульническим меркам цену. Затем она развернулась и потратила ровно такую же сумму на обувь для всех детишек младше семи лет из Сиротского заповедника.

Фина ни капельки не мучила совесть. Если бы он мог, то украл бы для миссис Пастернак весь мир. Именно его она подарила Фину, пока он был в её группе шестилеток и ребят помладше. За исключением его матери, миссис Пастернак была единственной из всех, кого он знал, кто на самом деле его помнил, и именно поэтому она относилась к Фину с особой нежностью. Это была не её вина, что в итоге она тоже забыла его. Со временем все забывали.

И потом ему было известно, что её душа лежала лишь к шестилеткам и ребятам помладше. Фин догадывался, что она помнила его, только потому что всю себя посвящала маленьким детям. Он просто вырос, вот и всё.

«По крайней мере, у забываемости есть свои плюсы», – с улыбкой напомнил себе Фин. Это был уже третий раз за месяц, когда он выкрадывал брошь у Акулизуба! Хотя бедная миссис Пастернак, должно быть, уже начала бояться за свой рассудок, то и дело обнаруживая её в жестяной хлебнице.

В груди потеплело. Фин закрыл хлебницу крышкой, захлопнул окно и полез по трубе вверх, к башне-мансарде, избегая прогнивших из-за плесени участков и крепко держась, когда ветер становился особенно сильным. Достигнув самого верха, Фин проскользнул внутрь через разбитое окно и с облегчением выдохнул. Дом, милый дом.

Неловко нагнувшись, Фин пошарил по заваленному всякой всячиной полу. Кучи сетей для ловли облаков опутывали самобросающиеся мячи, старые карты и другой важный хлам, что он успел накопить за эти годы и которым ни разу толком не пользовался. Он служил доказательством воровских умений Фина, а главным свидетельством его мастерства было его ложе.

Хотя рядом не было никого, кто бы мог это оценить, Фин эффектным жестом достал из кармана пустой бархатный кошелёк Акулизуба.

– Последний! – провозгласил он, добавляя его к горе других пустых бархатных кошельков.

И упал на неё лицом вниз, наслаждаясь триумфом от завершения великого дела.

У него ушло всего три года – и в итоге четыреста шестьдесят два обчищенных кармана. Его ладони приятно закололо, по рукам побежали мурашки, и он даже не расстроился, заметив таракана, выбежавшего из одного кошелька. Живя в мансарде, невольно научишься любить насекомых. Тараканы хотя бы не кусались, в отличие от щебетожёвов, живших в кожаных кошельках, на которых он спал раньше.

– Сегодня был хороший день, – прошептал Фин себе под нос, переворачиваясь на спину.

Он уснул, представляя выражение радостного удивления на лице миссис Пастернак, когда она обнаружит завтра утром брошь.

* * *

– Проклятое привиде-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ние!

Вопли мистера Пастернака прошили проломленные местами доски пола мансарды и ворвались Фину в уши. Снаружи, как обычно, выл ветер, но даже он не мог заглушить рёв хозяина дома. То был привычный будильник Фина. Старый зверь наверняка обнаружил пропажу сыра, которым вчера поужинал Фин.

Фин осторожно скатился со своей самодельной кровати и, поднявшись, смахнул на место сползшие кошельки. Пригнувшись, чтобы не удариться головой о балки, он подошёл к люку, ведущему в дом, и отодвинул в сторону стоящую на дверце статую из сапфиров и опалов. С тихим бух он спрыгнул вглубь старого шкафа, который Пастернаки даже не пытались повторно отполировать (после того как «привидение» спрятало все необходимые для этого инструменты мистера Пастернака), и бесшумно спустился по лестнице.

– Боже правый, Арлер, – услышал Фин голос миссис Пастернак, идя по коридору в сторону кухни, – у меня нет времени на эту твою призрачную чепуху! Я и так уже опаздываю, и шестилетки точно запихают пятилеток в корзины для сушки и оставят их рядом с бассейном, если я скоро не приду!

Фин поморщился, вспомнив вонь того самого бассейна. Хорошо, что для него всё это осталось в прошлом.

– Сыр, женщина! Сыр! – провизжал мистер Пастернак из другого конца коридора. – Это проклятое привидение утащило сыр!

Фин прокрался ближе. В отражении висящего рядом зеркала он увидел худощавую миссис Пастернак, завязывающую серо-голубые волосы в тугой узел на макушке, и круглое красное лицо мистера Пастернака. Его толстые отвисшие щёки подрагивали за белыми бивнями.

– Ты просто невозможен, мой дорогой орк! – засмеялась миссис Пастернак.

За этим последовали поцелуи. Фин рыгнул. Взрослые иногда могли быть такими противными.

Он выглянул в дверной проём. Мистер Пастернак достал из кладовой буханку хлеба и банку с жабьим маслом, самой нелюбимой едой Фина во всём мире. Миссис Пастернак ловко выхватила из руки супруга ломоть хлеба за секунду до того, как тот плюхнул бы на него комок серой жирной субстанции, и направилась к входной двери. Фин уже собрался проскользнуть на кухню и стащить хрустящую корочку, когда миссис Пастернак внезапно остановилась на пороге.

– Арлер?

Она наклонилась и подняла что-то с заросшего плесенью деревянного крыльца. Когда она выпрямилась, Фин увидел между её тонкими пальцами сложенный лист белой бумаги.

– Шо это? – прошамкал мистер Пастернак, обмазывая новый хлебный ломоть толстым слоем склизкой гадости. Сунув его наполовину в рот, он оглянулся через плечо.

– Письмо, похоже, – ответила миссис Пастернак.

Фин наклонился в проход, дальше, чем обычно себе позволял. Простые жители Пристани вроде Пастернаков никогда не получали писем. Время от времени Сиротский заповедник присылал сообщения через фонолягушку или мальчик-попугай мог доставить записку от родственников мистера Пастернака, живущих на Посещениянежелательном побережье. Но настоящие письма? Такого не бывало.

– Давай посмотрим, – сказала миссис Пастернак. Она нахмурилась. – Адресовано некоему «М-вору».

– Мастеру-вору! – вырвалось у Фина, прежде чем он успел себя остановить.

Письмо было для него!

Мистер Пастернак подпрыгнул так высоко, что ударился об потолок, и его всего обсыпало кусочками сгнившего дерева и цемента. Миссис Пастернак прижала письмо к груди, её глаза стали огромными, как луна в середине лета.

Секунду никто ничего не говорил. Фин бы всё отдал, чтобы вдохнуть назад вылетевшие изо рта слова. Он представил, как выглядит со стороны: стоит, наполовину высунувшись в дверной проём, чёрные волосы непричёсанными патлами падают на смуглую кожу, одежда грязная после нескольких дней непрерывной носки, если не считать редкого споласкивания в фонтане.

– Бродяжка! – закричал мистер Пастернак, ухватившись за первый пришедший на ум логичный вывод.

Он схватил метлу с толстой ручкой и замахнулся ею как битой.

Фин сглотнул, и хотя он знал, что это не сработает, всё равно попробовал.

– Миссис Пастернак? – прошептал он. – Это я, Фин?

Миссис Пастернак вопросительно склонила голову. Её глаза слегка прищурились. Он отчаянно искал на её лице хотя бы искорку узнавания. Её рот приоткрылся, совсем чуть-чуть, и в его сердце вспыхнула надежда.

– П-прошу прощения, молодой человек, – запнувшись, сказала она. – Мы знакомы?

Фин вздохнул, огонёк надежды потух. Ну разумеется. Мистер Пастернак направил на него щётку от метлы и медленно махнул ею в сторону двери.

Пора уходить. Опять.

Понурившись, он пересёк кухню. Сегодня придётся обойтись без завтрака. Но сейчас кое-что было важнее ломтя хлеба, насквозь пропитавшегося жабьим маслом. На пороге он повернулся к миссис Пастернак. Она смотрела на него с той же пустотой в глазах, к которой примешивался страх.

– Извините, – прошептал он.

Уголки её глаз дёрнулись, и она нахмурилась.

– Нехорошо вламываться в чужие дома, – укорила она его.

Мистер Пастернак за её спиной хмыкнул, не опуская метлы.

Фин пожал плечами:

– О, я не об этом. А вот о чём!

Одним быстрым движением он подпрыгнул и выхватил из её руки письмо.

Мистер Пастернак взревел и взмахнул метлой. Та ударилась об пол, едва не задев Фина.

– Трубки-стержни! – вскрикнул он, но его уже было не догнать.

Он опрометью понёсся по узкой улочке, морщась от впивающихся в ступни булыжников. Пара дюймов в сторону – и ему бы не поздоровилось.

Но Пастернаки скоро обо всём забудут, и никакой замок его не остановит. А самое главное, его пальцы сжимали письмо. Письмо, адресованное ему.

Глава 2. Пиратский корабль на парковке

– Она не от динозавра, – отрезала Маррилл.

Она провернула в руке старую сухую кость и вытерла тыльной стороной запястья вспотевший лоб. Трое семилетних мальчиков смотрели на неё горящими глазами. Над ними висело раскалённое аризонское солнце, такое горячее, что подошвы её кроссовок едва не плавились.

– Скорее всего, она коровья, – добавила Маррилл.

Мальчики почти синхронно перестали улыбаться и нахмурили брови.

– Но откуда ты знаешь? – спросил старший брат, Тим (или Тед?).

Они стояли посреди знаменитого раскопа тройняшек Хатчей, более известного как пустой участок на окраине их района у чёрта на куличках.

Тройняшки, скорее всего, пришли к Маррилл за советом, потому что у неё был опыт в таких делах. В прошлом году они с родителями три месяца провели на раскопках в Перу, искали останки птицы таких огромных размеров, что она проглатывала лошадей на закуску. Папа написал об этом статью, и та вместе со сделанной мамой фотографией Маррилл, на которой она держит в руках клюв размером с её голову, попала в итоге на страницы Смитсоновского журнала.

– Потому что это кость, – сухо ответила она. – Если бы она принадлежала динозавру, то давно бы окаменела.

Она поймала взгляд младшего брата, Тома (или это был Тим?). Тот надул губы и поник. На лицах его братьев застыли схожие выражения.

Маррилл кольнула совесть. Они мечтали о великом открытии, а она всё испортила скучной реальностью. Ей было хорошо знакомо это чувство. Но благодаря папиной и маминой работе на её долю выпадало множество классных приключений, и в ближайшие дни она отправится за новой их порцией, тогда как все приключения тройняшек Хатчей ограничивались теми, что они сами себе придумывали. И она лишила их даже этого.

Маррилл поднесла кость к глазам и задумчиво поджала губы.

– Хотя, если подумать… – Она помотала головой. – Но нет, этого не может быть.

– Чего не может быть? – снова просиял младший брат.

– Ну… – Маррилл села на корточки и царапнула ногтем землю. – Когда мы были в Перу в прошлом году, кое-кто там шептался, будто бы по всей планете начали находить останки драконов. Учитывая размеры, эта кость могла принадлежать детёнышу дракона, но…

Средний брат (Тим, она почти не сомневалась) нахмурился:

– Драконов не бывает.

– Перуанский исследовательский центр драконов с тобой бы поспорил, – пожала плечами Маррилл. – Хотя без других останков сказать точно невозможно…

Не договорив, она бросила кость Теду (Тому?) и пошла к дому своей двоюродной бабушки. По пути она оглянулась: тройняшки стояли вокруг кости и что-то возбуждённо обсуждали.

С её лица не сходила улыбка до поворота на бабушкину улицу. Но стоило впереди показаться знакомому дому, и она сбилась с шага. Табличка «Продаётся», простоявшая во дворе несколько недель, исчезла.

Сердце Маррилл загрохотало в груди. С тех пор как пару месяцев назад умерла её двоюродная бабушка, они безвылазно торчали в Фениксе. Родителям Маррилл даже пришлось завершить досрочно их последнюю экспедицию, чтобы приехать сюда и разобраться с оставшимися после неё вещами. С домом вышло дольше всего. Каждый день Маррилл надеялась увидеть внизу знака таблички надпись «Продано!», и каждый день заканчивался разочарованием.

Но не сегодня.

Она влетела в дом на крыльях радостного нетерпения и даже не остановилась, чтобы насладиться кондиционированным воздухом. Вместо этого она побежала прямиком к себе в комнату, нырнула под кровать и отбросила в сторону закатившиеся сюда карандаши и наполовину заполненные альбомы для рисования, чтобы добраться до спрятанной в глубине обувной коробки. Она мечтала об этом моменте всё лето. Наконец-то они отправятся в новое путешествие, и она успела выбрать идеальный маршрут.

– Наконец-то мы уедем отсюда! – взвизгнула девочка, ворвавшись на кухню с коробкой в руках.

Её родители сидели за старым разделочным столом, на котором были разложены стопки бумаг. Одноглазый кот Маррилл по кличке Карнелиус развалился поверх одной из стопок и лениво бил рыжей лапой по скомканному конверту.

– Помните, когда мы сюда приехали, вы сказали мне подумать, куда отправиться в следующий раз? – зачастила Маррилл, не дожидаясь реакции родителей. – И знаете что? Я нашла самое идеальное из всех возможных мест!

Она вывалила на стол содержимое коробки: глянцевые снимки, карты и проспекты. Понизив голос, она тоном ведущего игрового шоу продолжила:

– Леди, джентльмен и кот, я представляю вам… – Она сделала драматичную паузу, после чего подняла в воздух постер с девочкой, нянчащей однорукого детёныша шимпанзе. – «Заповедник спасённых животных с апартаментами и игровой крепостью в парке Бентон»!

Её родители были ошеломлены. Они и слова не могли вымолвить. Маррилл остановилась и позволила себе прочувствовать всю силу их восторга. Как она их понимала – она сама не могла бы придумать места лучше. Маррилл души не чаяла во всех потерявшихся и бездомных созданиях (именно поэтому она ухаживала за двулапым хорьком во Франции, глухой древесной лягушкой на Коста-Рике и бесхвостым попугаем в Парагвае). Заповедник занимал целый остров, отведённый для одной-единственной цели: реабилитации пострадавших по той или иной причине животных. Маррилл улыбалась так широко, что испугалась, как бы у неё не треснуло лицо.

Папа посмотрел на маму, а та уставилась на свои сцепленные руки, лежащие на коленях. Они оба выглядели крайне напряжёнными. У Маррилл похолодело внутри. Папа кашлянул.

– Маррилл…

Она знала этот тон. Он обещал извинения и серьёзные разговоры, и всё то, что ей не хотелось слышать.

– Но это ещё не всё! – воскликнула она в надежде, что если продолжит стоять на своём, то ничего из того, что должно произойти, не случится. – Смотрите, как удачно расположена жилая зона! Прямо рядом с парком, то есть ты в любой момент, днём и ночью, можешь пойти в завповедник и найти нуждающегося в тебе слона, или кенгуру, или ленивца, или жирафа, в зависимости от твоих личных предпочтений, и все они жаждут любви и заботы, которую им сможет дать только двенадцатилетняя девочка! И не будем забывать о разных бонусах вроде автомата по продаже мороженого, и водных горок, и…

Её голос задрожал и затих. На лицах родителей застыла невыразимая мука. Маррилл постаралась собраться и приготовиться ко всему.

– Маррилл. – Папа опять прочистил горло и поправил на носу очки в тонкой металлической оправе, которые он приобрёл на блошином рынке в Румынии. – Нам нужно тебе кое-что сказать.

Он встал и обнял её одной рукой. Затем произнёс слова, которые она боялась услышать последние пять лет. С того дня, когда она в последний раз стояла у больничной койки, плакала и чувствовала себя беспомощной.

– Дорогая, твоя мама опять больна.

Она словно шагнула назад под аризонское солнце, которое опалило её, оставив задыхаться. На кухне стало тихо. Маррилл посмотрела на папу, затем на маму, мысленно умоляя её возразить. Но та молчала.

Внутри Маррилл заворочалась паника. Этого не могло быть. Мама была её лучшей подругой, она всё-всё ей рассказывала. Мама не могла опять заболеть, только не это.

Маррилл тряхнула головой и прошептала:

– Нет.

Она отодвинулась, и папина рука соскользнула с её плеч и бессильно повисла.

Но глядя сейчас на маму, Маррилл не могла не признать очевидного. Мамины щёки были бледнее, чем обычно, губы слегка утончились. Она двигалась медленнее и осторожнее. Даже её тарелка с хлопьями стояла у раковины нетронутой. Все признаки были налицо, но Маррилл их не замечала. Не хотела замечать.

Развернувшись, она закрыла лицо руками, будто это могло помочь удержать рвущиеся наружу страхи и боль. Ей было ненавистно это ощущение. Она не знала, что сказать, что сделать, и это было совершенно невыносимо.

– Я поправлюсь, солнышко.

Мама встала, обошла стол и заключила Маррилл в крепкие объятия. И та сразу оказалась окутана всем тем, что составляло её маму: голос, запах, ритм дыхания. Всё то, что было знакомо Маррилл с рождения, всем тем, что было встроено в её ДНК.

– Это всего лишь очередное обострение, – объяснила мама, не отнимая губ от волос Маррилл. – Нам придётся какое-то время пожить рядом с врачом, вот и всё. – Она отстранилась и встретилась с Маррилл взглядом. – Мне станет лучше, и мы снова отправимся в путь. Обещаю.

– Но я не понимаю, – сказала Маррилл, пытаясь разобраться в происходящем. – Таблички «Продаётся» больше нет. Это значит, что мы переезжаем, верно?

Папа снова кашлянул.

– Это значит, что мы остаёмся. Дом теперь наш.

В груди Маррилл будто завязался тугой узел. Она старалась дышать ровно и глубоко, но бьющееся о рёбра сердце мешало. За пять лет, прошедшие после госпитализации, у мамы уже случались обострения, но они лишь слегка тормозили перемещения их семьи и никогда не вынуждали остановиться.

– Я нашёл работу в городе, – продолжил папа. – И мы отправили в школу, расположенную в конце улицы, твои документы. Они знают, что ты обучалась на дому, поэтому хотят, чтобы ты сдала пару-тройку тестов, подтверждающих твой уровень. Но не волнуйся, ты справишься. Рядом находится хорошая клиника, и врач уже заверила нас, что немного стабильности – и твоя мама быстро придёт в норму. А пока ей нужно как можно меньше волноваться, поэтому какое-то время никаких переездов.

Слова папы оглушили Маррилл.

– Дом? Школа? Но…

Они никогда раньше нигде не обустраивались. Сколько Маррилл себя помнила, они ни разу не жили нигде дольше полугода, и то это было, когда мама заболела в первый раз. Родители всегда твердили, что не хотят быть привязанными к одному месту. Маррилл очень хорошо их понимала.

Дом означал постоянство. Он означал жизнь в одном месте. Больше никаких приключений.

И всё это означало, что мама была серьёзно больна.

Не произнеся больше ни слова, девочка отвернулась и выбежала из кухни, глотая слёзы. Карнелиус спрыгнул со стола, смахнув с него стопку бумаг, и заторопился следом.

В своей комнате Маррилл посмотрела на собранный ею коллаж на стене из рисунков и маминых фотографий со всех концов света: папа, делающий вид, будто он поддерживает Пизанскую башню; семилетняя Маррилл, поднимающаяся верхом на козле на гору в дождевом лесу Индонезии; набросок мамы (вомбат с детёнышем), она нарисовала его в Австралии.

Но больше всего Маррилл любила снимок, на котором они с мамой, держась за руки, прыгают с обрыва навстречу прозрачной голубой воде. Она помнила это так ясно, будто это происходило прямо сейчас. Маррилл смотрела тогда на такую далёкую воду внизу и умирала от страха. Но мама шепнула ей на ухо, что всё будет хорошо, будет здорово, и она уже не так сильно боялась. И мама оказалась права: вышло так здорово!

Она почувствовала, как на её плечо опустилась рука.

– Вода в тот день была ледяной, – тихо засмеялась мама, прекрасно зная, на какой снимок смотрит Маррилл. Она всегда знала, о чём Маррилл думает, всегда знала, что нужно сказать или сделать.

Слёзы, что Маррилл едва сумела побороть, опять грозили сорваться с ресниц.

– Мне было так страшно.

– Но ты спрыгнула. – Мама сжала её плечо. – Какие-то вещи могут поначалу пугать. Но часто именно в них заключается бесценный опыт.

Маррилл повернулась к маме, но не подняла глаз от рук, теребящих край футболки. Вся подавляемая тревога разом хлынула наружу:

– Но теперь всё изменится. Теперь всё будет не так, как раньше, – мы больше не сможем всем этим заниматься.

Мама присела на корточки перед ней, зажала лицо Маррилл между ладонями и притянула к себе. Из глаз Маррилл катились горячие слёзы, но мама вытерла их подушечкой большого пальца.

– Это лишь значит, что нам какое-то время придётся быть немного осторожнее, милая, вот и всё. Обещаю тебе, в будущем тебя ждёт ещё множество приключений. Со мной или без меня.

У Маррилл внутри всё сжалось.

– Но я не хочу без тебя! И зачем мне? Вы с папой сказали, что ты будешь в порядке!

– Я буду, – сказала мама и поцеловала её в лоб. – Я планирую задержаться здесь ещё надолго. – Она улыбнулась той особой ласковой улыбкой, что всегда согревала Маррилл. – А пока тебе придётся отправиться на поиски приключений без меня и потом в подробностях мне о них рассказать. Договорились?

Маррилл, шмыгнув носом, кивнула. Мама обняла её, после чего встала.

– Может, в Фениксе окажется не так уж плохо, – сказала она, остановившись в дверном проёме. – Помни, в любой новой ситуации у тебя всегда есть два пути: ты можешь убежать или прыгнуть в неё с головой. – Она снова улыбнулась, на этот раз мягче. – Тебе может понравиться жизнь обычного ребёнка, просто попробуй.

И она ушла.

Оставшись одна, Маррилл посмотрела на улегшегося на краю кровати Карнелиуса.

– Я не хочу быть обычным ребёнком, – пробормотала она.

По горлу будто поднялась горячая волна, и Маррилл сглотнула в попытке её подавить. Все чувства и эмоции спутались: страх за маму, волнение из-за будущего, разочарование из-за необходимости забыть о следующем приключении, вина за собственные переживания (ведь сейчас она должна думать только о маме).

Комната вдруг показалась Маррилл клеткой, ей необходимо было отсюда выбраться. Она торопливо застегнула на коте шлейку, крикнула родителям, что идёт погулять, и, не дожидаясь ответа, выскочила на улицу. Карнелиус бежал рядом, щуря единственный глаз на яркое пустынное солнце.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю