Текст книги "Голоса со скалы (ЛП)"

Автор книги: Джон Мартин Лихи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Джон Мартин Лихи. Голоса со скалы

© John Martin Leahy. The Voices from the Cliff, «Weird Tales», May 1925

Это ужасный и пугающий факт.

– Палач.

1. Что я услышал в клубе.

Пибоди внезапно выпрямился в кресле и с силой ударил кулаком одной руки по ладони другой.

– Наука! – выпалил он. – Ради всего святого, избавь нас от этого! Наука – эта звёздная латательница гипотез, первостатейная, закоренелая, исконная, несравненная и неподражаемая мастерица гадания на кофейной гуще!

– Давай еще, Джордж! – с улыбкой сказал доктор.

– Да ведь так оно и есть. Пусть себе объясняет свою пыль, свою паутину, свои груды костей. Там ей и место. Но когда ты призываешь эту запылённую старуху судить о явлениях психических, о вещах, которые настолько же выше наших грубых чувств и нашего земного существования, насколько радуга выше лягушки в луже, – о господи! – да с таким же успехом можно поручить кроту судить о красоте Венеры Милосской!

– Продолжай, Джордж, продолжай, – сказал доктор. – Оксфорда сегодня нет, так что можешь разглагольствовать вволю.

– Что ж, – сказал Пибоди, – какие у меня шансы против него? И все же – и я рад, что могу сейчас громогласно возвестить об этом – я мыслю своим собственным умом. И знаешь, что говорит об этом Локк?

– Что же говорит Локк? А я-то думал, ты сейчас помянешь Блаватскую.

– Ну нет, – воскликнул Пибоди. – Я не собираюсь вслед за Аристотелем кричать на всех углах, будто во Фригии водятся коровы, умеющие шевелить рогами, как ушами; будто саламандры живут в огне, а маленькая трудолюбивая пчёлка в сильный ветер носит с собой камешек – по той же причине, по какой корабль выходит в море с балластом! Ах, до чего же удивительна наука! И я вовсе не собираюсь принимать на веру утверждение Кеплера – вот тебе ещё образчик науки! – будто Земля есть животное, а приливы и отливы вызывает дыхание этого чудовища!

– Продолжай, мой сладкоречивый оратор!

– Нет, вернусь-ка я к Локку. Вот что говорит Локк: надеяться познать что-либо чужим разумом столь же разумно, как надеяться увидеть что-либо чужими глазами.

– Совершенно верно, – кивнул доктор, – вот только это к делу не относится. Почти так же, как и наблюдение Ньютона: «Рыбы смотрят одним глазом в одну сторону, а другим – в другую».

– Вот как?

– И ещё, – продолжил доктор, – это напомнило мне историю о том, как один американский абориген обратился к Локку за сведениями по архитектуре. Знаешь, какой ответ он получил?

– Даже представить не могу.

– Что колонна – это то, что опирается на основание, а основание – это то, что поддерживает колонну.

– Вся наука в двух словах! – воскликнул Пибоди.

– А вот и нет. Не наука дала краснокожему столь изящный ответ. На такое способны только мистики, оккультисты и медиумы.

– Господь, спаси нас! – воскликнул Пибоди. – Наука и Оксфорд, похоже, загипнотизировали вас всех до единого – то есть всех, кроме… – Тут он взглянул в мою сторону. – Кроме нашего Хадсона.

– Кстати, об Оксфорде, – заметил я. – С самого возвращения я его не видел и даже имени его до этой минуты не слышал. Что у него нового?

На кратчайшее мгновение воцарилась тишина. Я с недоумением наблюдал за странной, едва уловимой переменой, промелькнувшей на лицах присутствующих. Я сказал «едва уловимой», но в некоторых случаях брови выразительно приподнялись, а на губах появилась та слабая, неописуемая – страшная – улыбка, говорящая яснее любых слов.

– Уехал, – ответил Пибоди.

– Уехал! Куда? – спросил я. – Впрочем, Оксфорду давно пора было отдохнуть.

Пибоди переглянулся с доктором Томпсоном.

– Едва ли это можно назвать отдыхом, Хадсон, – ответил он, снова переводя взгляд на меня. – Хотя сам он, быть может, считает именно так. Как-никак, Гай Оксфорд – человек, мягко говоря, эксцентричный. И что хуже всего, его эксцентричность – чисто научного толка. Думаю, он поставил бы в тупик даже самого близкого друга – если бы у него вообще был такой друг, а его, разумеется, нет. Вероятно, ты, Хадсон, ближе всех к этой роли. И всё же мне кажется, он никогда не подпускал даже тебя к чему-либо, хоть отдалённо напоминающему настоящую близость.

– Да, он отчасти затворник. Но ведь его изыскания… Ты же понимаешь, какой колоссальной концентрации ума они требуют!

– Тем более, – возразил Пибоди, – ему следовало бы время от времени отвлекаться от своих занятий и вспоминать, что он живой человек. А эти его холодные, бездушно-материалистические взгляды! Да от них у человека и сердце, и душа заледенеют. Подумать только: спустись к нам с небес сам ангел, Гай Оксфорд лишь огляделся бы по сторонам и заметил, что где-то поблизости, должно быть, работают киношники!

– Итак, – сказал я, – он уехал. Но куда?

– В Тимбукту, или в Шанхай, или еще куда-то в этом роде… Да еще и на паруснике!

– Что?! – воскликнул я.

– Именно так, Хадсон: на шхуне, яле, баркентине, бриге, катамаране или как там еще они называют «Тень» на своем распроклятом морском жаргоне.

Он повернулся к Донохью:

– Что это за судно, кэп?

– Барк, – ответил Донохью, который был не чужд яхтенному делу, – он направляется в Сидней.

– Великий Нептун! – воскликнул я. – Что за безумная идея пришла ему в голову? Морские волки и Гай Оксфорд! Как-то это… ну, совершенно не вяжется, понимаете?

– Не вяжется – да, пожалуй.

– И всё-таки, – сказал я, – я ничего не понимаю.

– Видишь ли, – пояснил Пибоди, – дело в мисс Мейтленд… вернее, в миссис Дирк.

– А миссис Дирк – это кто?

– И кто бы мог подумать, – вмешался Донохью, – что такой сухой человек, как Оксфорд – романтик примерно в той же степени, что Сфинкс или айсберг, – будет сражен наповал?

– Просто сокрушён, – сказал доктор. – Никогда не ожидал от Оксфорда ничего подобного.

– А что ты, – спросил Донохью, – на самом деле думаешь об этой странной истории в Альта-Висте?

Альта-Виста, как я прекрасно знал, была старым летним поместьем – величественно живописным благодаря своему дикому морскому окружению – семейства Мейтлендов; или, вернее, Клары Мейтленд (ныне миссис Дирк), ибо из всей этой гордой и некогда многочисленной семьи она одна оставалась в живых – точнее, как я вскоре узнал, оставалась в живых до недавнего времени.

– А этот Дирк? – спросил я, на минуту позабыв замечание Донохью. – Кто он вообще такой? Хоть сколько-нибудь соответствует своей фамилии?[1]1
  Дирк – кинжал, кортик (англ.)


[Закрыть]

– Один из этих жизнерадостных молодых повес – связи у него хорошие, денег ни гроша, а всё равно – птица высокого полёта, – ответил Пибоди. – Одному Богу известно, почему так бывает. Но Дирк пришёлся девушке по вкусу, она дала Оксфорду от ворот поворот, и всего через несколько дней – увы, слишком скоро! – стала миссис Дирк. И, как вскоре стали поговаривать, счастлива она была далеко не так, как подобает новобрачной.

– А потом, – сказал доктор, – оказалась окоченевшей и бездыханной.

Он повернулся ко мне.

– Ее нашли на поросших водорослями камнях у берега, искалеченную и окровавленную.

– Что это было – убийство?

– Убийство, – кивнул доктор. – Все произошло в прошлую среду поздно ночью – в том милом уголке, что зовётся Приютом Купидона.

– Но, – вмешался Донохью, – что могло заставить женщину отправиться туда в одиночку, посреди ночи?

– Вот и мне интересно, – ответил доктор, – сколько людей уже задавались тем же вопросом. Как бы то ни было, она оказалась там – либо одна, либо вместе со своим убийцей.

Он снова повернулся ко мне и продолжил рассказ:

– Её тело обнаружил на рассвете человек, бродивший по берегу в поисках того, что выбросило море. Она лежала внизу, на камнях, изломанная и обезображенная. Ты, наверное, помнишь, скала в том месте отвесная, высотой футов двести или даже больше. Говорят, у несчастной не осталось ни одной целой кости. В самом Приюте Купидона были обнаружены явные следы ожесточённой борьбы, но ни осмотр места, ни вскрытие не позволили установить, погибла ли она там, наверху, или её сбросили с обрыва ещё живой.

– А где, – спросил я, – был в ту ночь её муж?

– Дома – по его словам. О, у Дирка есть вполне убедительное алиби. И всё же… такое ли оно убедительное?

– Во всяком случае, ему верят, – вмешался Пибоди. – Коронер, следственная коллегия при коронере, шериф, его помощники, детективы – все, по-видимому, считают его невинным, аки агнец.

Доктор Томпсон кивнул.

– Это одно из тех дел, – сказал он, – что наводят на самые скверные мысли… Но где доказательства? А человек, как известно, невиновен, пока его вина не доказана.

– Что до доказательств вины, взять хотя бы тот перочинный нож, – сказал Пибоди.

– Дирк все объяснил, – возразил доктор. – Видишь ли, Хадсон, единственное, что нашли на месте борьбы, – перочинный нож. Нож Дирка.

– Выглядит скверно.

– Однако объяснение очень простое: жена взяла у него нож и забыла вернуть.

– А ещё была ссора, – сказал Пибоди.

– Тоже не доказательство. Она, казалось бы, бросает на него тень, но не более того: ссора не является доказательством. Дирк охотно признал факт ссоры и даже не пытался скрыть, что она была бурною – и из-за денег.

– А как бы он скрыл? – буркнул Пибоди. – Двое слуг слышали всё, что он ей наговорил.

– И всё же, как ни странно, это не помешало ему отвести от себя подозрения, – добавил доктор.

– Каким образом? – воскликнул я.

– Да вот каким: безутешный муж, почти сломленный горем, – если верить этим слезливым газетным заметкам – твердит без конца: «Ах, если бы я только успел сказать Кларе, как мне жаль!»

– Тогда, – спросил Пибоди, и, как мне показалось, в голосе его прозвучало явное раздражение, – почему же он не пошёл к ней и не сказал об этом? И что он делает вместо этого? Отправляется к себе в комнату – по крайней мере, так он рассказывает, – и спит себе безмятежно – опять-таки с его слов, – пока утром его не будят известием, что его жена, которая, как он уверяет, всю ночь, по его мнению, находилась у себя в комнате, теперь лежит мёртвая: превратилась в окровавленный, искалеченный труп.

Последовала короткая пауза.

– Видишь ли, Хадсон, – заметил доктор, – в этом деле и впрямь есть нечто зловещее.

– Возможно, – предположил я, – будь здесь Гай Оксфорд…

Пибоди и доктор слегка улыбнулись.

– Это не совсем по его части, тебе не кажется? – спросил доктор.

– Он разгадал загадку Брэдшоу, – напомнил я, – причем тогда, когда все эти хваленые сыщики с позором провалились.

– Да, разгадал. Но это было чисто научное расследование, Хадсон, – загадка, неразрешимая для любого человека, кроме того, кто обладает глубокими и специфическими научными познаниями, такого, как Гай Оксфорд. А это… ну, это совсем другое дело.

– Вот именно, – согласился Пибоди.

– Нет, Хадсон, – добавил он, – я, со своей стороны, рад, что этот отвергнутый теперь далеко в море. Он ничего не знает.

2. Показания Джеймса К. Хендрикса, первого помощника капитана «Тени».

Считаю нужным, пока воспоминания ещё свежи, изложить эту странную историю. Ясно одно: случилось нечто ужасное. Но где? И, ради всего святого, каким образом до мистера Оксфорда, стоявшего там, на палубе «Тени», у бизань-вант наветренного борта, – во имя божие, повторяю, – каким образом до него вдруг дошла эта страшная весть?

Ведь я находился рядом, всего в нескольких ярдах от него, и ничего не слышал, ровным счётом ничего – кроме тихих вздохов ветра и вечного плеска моря. Правда, стоявший у штурвала матрос полагает, что слышал в воздухе голоса – тихие, невнятные, страшные, призрачные: так он их описывает. По существу, он считает, что слышал духов. Но я без малейших колебаний отвергаю показания рулевого – если их можно так назвать. Я сам был там, видел в десять раз больше него, слышал из уст мистера Оксфорда то, чего рулевой не слышал, и могу поклясться: никаких голосов, кроме голоса Оксфорда и моего собственного, не было – ни в воздухе, ни исходящих из чьих-либо уст, ни призрачных, ни каких-либо иных.

И всё же в том, что до него действительно дошла некая весть, и никакого наваждения здесь не было, я убеждён столь же твёрдо, как в том, что сейчас нахожусь на борту «Тени». Пусть наше знакомство было недолгим, я всё-таки знаю: мистер Оксфорд слишком холоден и строг в своём научном мышлении, слишком глубоко – даже пугающе глубоко – убеждён в материализме, чтобы допустить суеверные домыслы или фантазии в качестве возможного объяснения случившегося.

Нет, ключ к разгадке этой тайны лежит в материальном мире! Но что это за ключ?

А теперь перейдем к фактам.

Шла первая ночная вахта – стояла одна из тех тихих, звёздных ночей, что так прекрасны. С суши, до которой было тогда около восьмидесяти миль, дул ровный, лёгкий ветер, и мы шли полным ходом. Точнее, ветер был восточный, а наш курс – вест-зюйд-вест.

Хотя мистер Оксфорд был необыкновенно немногословен и временами впадал в странную задумчивость и угрюмую молчаливость, я, к своему приятному удивлению, обнаружил, что стоит его разговорить – и он становился очаровательным собеседником. А когда предмет беседы глубоко его волновал, он говорил красноречиво, поистине поэтично – если позволительно употребить это столь затасканное слово.

На этот раз речь зашла о звёздах. И хотя таинственные огни небосвода всегда побуждали меня на самые глубокие размышления, до той ночи я никогда не слышал – и даже не представлял себе – подлинной поэзии небес.

Право, мне кажется, он знает название каждой видимой глазом звезды. Кроме того, я узнал ещё об одной поразительной особенности его памяти: он держит в голове мантиссы логарифмов всех целых чисел от одного до десяти тысяч – с точностью до семи знаков после запятой.

Именно тогда он обратил моё внимание на одно любопытное явление. Указав на звёзды Мю и Ню Андромеды – созвездие стояло уже довольно высоко в восточной части неба, – он сказал, что, если я задержу взгляд на одной из них, лучше на Ню, то в нескольких градусах от неё увижу великолепную туманность Андромеды – едва уловимое пятнышко света.

– А теперь, – сказал мистер Оксфорд, – переведите взгляд на саму туманность – и увидите, как она исчезнет.

Я устремил взгляд на Ню, и там действительно показался этот волшебный клочок света – один из самых прекрасных, как показали наблюдения в телескоп, самых грандиозных и загадочных объектов во всём небесном просторе.

Затем, последовав его совету, я посмотрел прямо на саму туманность, и – о чудо! – она исчезла!

Я никогда прежде не слышал об этой любопытной причуде зрения, хотя уже давно замечал, что Плеяды (погруженные в туманное облако) кажутся словно сотканными из отдельных облачков, если смотреть на это созвездие боковым зрением.

Пока мы стояли и беседовали об этом, взошла луна, затмив своим светом слабые звёзды и скрыв в жёлтых лучах величественную туманность.

Вскоре после этого пробило пять склянок, и мистер Оксфорд внезапно погрузился в один из тех приступов глубокой задумчивости, которые были для него столь привычны. Я оставил его у наветренных бизань-вант: он стоял молча, и во всём его облике чувствовалась какая-то странная неприкаянность.

Как я уже сказал, ветер, хотя и слабый, дул ровно. К тому времени он несколько посвежел и так наполнил грот, что парус стал похож на огромное вогнутое зеркало. Тогда я не придал этому никакого значения; да и теперь, пытаясь найти объяснение случившемуся, я всё ещё блуждаю в открытом море – и в прямом, и в переносном смысле. Почему я особо упоминаю грот «Тени», скоро станет вполне понятно.

Ибо теперь я перехожу к самой загадке.

Я мерил палубу шагами, погружённый в свои мысли; но вдруг взгляд мой случайно упал на мистера Оксфорда, и я остановился как вкопанный.

В то же мгновение у рулевого вырвалось восклицание, в котором смешались благоговение и ужас.

– Боже мой, сэр! – воскликнул он почти шепотом. – Вы слышали?

Несколько мгновений я не отвечал: мой взгляд был прикован к мистеру Оксфорду. И неудивительно, что увиденное привело меня в полное недоумение и немалое изумление. Казалось, на борт «Тени» проникло нечто потустороннее.

Как уже было сказано, мистер Оксфорд, погрузившись в глубокую задумчивость, стоял у наветренных бизань-вант. Он и теперь был там – но какая необъяснимая, страшная перемена вдруг произошла с ним!

Даже оттуда, где стоял я, смертельная бледность его лица казалась поразительной – она внушала чувство ужаса, для описания которого мне трудно подобрать верные слова. Широко раскрытые глаза, устремлённые, казалось, на что-то, находящееся в воздухе возле рулевого – лицо того тоже белело в свете нактоузной лампы, – застыли, словно их обладатель попал под действие какого-то парализующего заклинания. Он словно к чему-то напряженно прислушивался, боясь, что малейшее движение прервет или уничтожит какое-то ужасное послание.

– Что такое? – спросил я у рулевого.

Он повернулся ко мне; на его лице отчаянно боролись ужас и беспомощность.

– Не знаю, сэр! – прошептал он. – Ей-богу! Голоса! И прямо в воздухе!

Не могу поклясться, что и сам вполне свободен от влияния этой проклятой штуки – суеверия; однако тут я с возгласом омерзения отвернулся от рулевого. Я как раз успел заметить, как мистер Оксфорд правой рукой ухватился за один из штагов[2]2
  Штаг – трос, поддерживающий мачту в продольном направлении.


[Закрыть] – в движении была какая-то странная неуверенность. Лицо он закрыл левой рукой, и мне почудилось, что над палубой пронёсся стон, унесённый ветром к подветренному борту.

Я тотчас подошёл к нему.

– Мистер Оксфорд, – воскликнул я, кладя руку ему на плечо, – что случилось?

Он сделал движение, будто хотел сбросить мою руку, затем вдруг выпрямился и замер.

– Вы слышали это? – спросил он.

– Я ничего не слышал и ничего не видел, – ответил я. – Для меня все это полная загадка.

– Теперь всё кончено, – сказал он, и взгляд его стал пустым… страшно пустым.

– Вы говорите загадками! Что случилось?

– Убийство! – сказал мистер Оксфорд. – Гнусное убийство!

И он снова закрыл лицо рукой, бормоча что-то, из чего я разобрал лишь «Приют Купидона» и женское имя – «Клара».

– Убийство? – воскликнул я.

– Убийство, – повторил мистер Оксфорд.

– Боже правый, где?

Он отнял руку от лица и поднял глаза к огромному гроту. Я невольно проследил за его взглядом. Бог знает, я не ожидал ничего увидеть, хотя, пожалуй, если бы и увидел, то не удивился бы и не изумился. Однако там, в лунном свете, не было видно ничего – кроме громадного паруса.

Оксфорд снова заговорил, и я перевёл взгляд на его лицо. Он по-прежнему смотрел вверх, словно зачарованный.

– Ничего не изменилось, – сказал он. – И всё стихло. Теперь всё кончено.

– Всё кончено? – переспросил я, едва понимая, что думать и что говорить. – Что, ради всего святого, вы имеете в виду, мистер Оксфорд?

– Что теперь она мертва.

Воцарилось молчание.

Внезапно он схватил меня за руку.

– Могу я как-нибудь вернуться на берег?

Я покачал головой, невольно задаваясь вопросом, не сошёл ли этот человек с ума окончательно?

Теперь, однако, я убеждён: никто и никогда не был в более здравом уме, чем мистер Оксфорд в ту минуту.

– На одной из этих шлюпок… – предложил он.

– Но до берега восемьдесят миль!

– Я, конечно, не моряк, – не отступал он, – но, полагаю, сумел бы на ней добраться.

– Это попросту невозможно! – ответил я ему.

И тут, к немалому моему удивлению, мистер Оксфорд оставил эту тему.

При первой же возможности я подробно расспросил рулевого, но в ответ услышал лишь нелепое утверждение, что в воздухе раздавались голоса.

Я нисколько не сомневаюсь, что он искренне в это верит; однако без малейших колебаний отвергаю его утверждение как чистейшую бессмыслицу, не заслуживающую внимания никого, кроме тех, кто погряз в пучине легковерия и суеверий.

Голоса в воздухе! Когда «Тень» находится в восьмидесяти милях от берега!

Однако перед моим мысленным взором до сих пор стоит лицо, искаженное, мертвенно-бледное в освещавшем его лунном свете, и я снова и снова спрашиваю себя: что же произошло прошлой ночью на палубе «Тени»?

3. «Раскрыто!»

Некоторые обстоятельства вынудили меня на следующий день после того вечера в клубе отправиться в маленький городок Клептон, расположенный высоко в горах. Дорога туда вела по большей части превосходная, так что я поехал на автомобиле. Добравшись до Клептона, окружённого зубцами горных стен, я обнаружил, что необходимо ехать дальше – уже верхом. Мне нужно было добраться до рудника «Рубин», где я провёл ночь, а также весь следующий день и еще одну ночь. В эти края новости добирались лишь на следующий день, и потому мне не довелось узнать о возвращении Гая Оксфорда.

А произошло вот что: «Тень» встретила шхуну «Сардис», шедшую из Гонолулу, и обменялась с ней сигналами. Барк лёг в дрейф, с наветренного борта спустили шлюпку, и Гая Оксфорда перевезли на встречное судно. Шхуна вновь наполнила паруса и пошла крутым бейдевиндом – ветер по-прежнему дул с востока. Так главный участник той странной сцены, разыгравшейся на залитой лунным светом палубе «Тени», направился к месту трагедии.

Было около трёх часов пополудни, когда я, усталый и запылённый, въехал в город. Вдруг сквозь грохот и гул улицы прорезался пронзительный крик газетчика:

– Газэ-эта! Кому газэту! Великая тайна раскрыта!

И там, среди огромных газетных заголовков, красовалось имя – кого бы вы думали? – Оксфорда!

Не прошло и мгновения, как мой автомобиль остановился у тротуара и я протянул руку за экземпляром газеты.

Я просто не знал, что и думать!

Ибо, даже делая скидку на неизбежные журналистские преувеличения, то, что я прочитал, было настолько удивительным, что вызывало недоверие.

Тем утром Гай Оксфорд, шериф Уильямсон, помощник шерифа Максвелл и Пирс – известный очеркист газеты «Дейли Бюллетень» (я недоумевал, как Пирс ухитрился оказаться в той компании) – отправились в Альта-Висту. Их автомобиль прибыл туда через несколько минут после десяти, как раз в тот момент когда Дирк задним ходом выезжал из гаража на своей машине.

Увидев Гая Оксфорда, Дирк нахмурился, но через мгновение надел маску притворного спокойствия.

– Вот это действительно сюрприз, мистер Оксфорд, – произнёс Дирк с плохо скрываемой насмешкой. – А я-то думал, вы далеко в открытом море.

– Так и было, – ответил Оксфорд, не сводя с него своих чёрных глаз. – Но, к счастью, мистер Дирк, – почему к счастью, вы скоро узнаете, – в ночь на четверг, пятнадцатого числа, я находился всего милях в восьмидесяти от берега.

– Всего в восьмидесяти милях, – несколько сухо повторил Дирк. – Боюсь, я вас не совсем понимаю.

– В свое время поймете, – проговорил Оксфорд. – И в девяноста милях от Альта-Висты. К счастью, мы встретили «Сардис». К счастью и то, что моя должность третьего помощника была чисто номинальной – ведь «Тени» не разрешено брать на борт пассажиров. Поэтому я перешёл на другое судно – и вот я здесь.

– Понимаю, – сказал Дирк.

– Боюсь, мистер Дирк, вы как раз ничего не понимаете. Но поймете – и очень скоро.

– Вы говорите загадками, – ответил Дирк после короткой паузы.

Он повернулся к остальным.

– Пройдете в дом, джентльмены.

Шериф посмотрел на учёного.

– С вашего позволения, мистер Дирк, – произнес Оксфорд, – вместо этого мы отправимся к Приюту Купидона.

Дирк помолчал мгновение, а затем проговорил:

– Не знаю, зачем вы приехали, джентльмены, ведь я уже рассказал все, что знаю. Не понимаю, зачем вам снова тащить меня в это проклятое место, одно название которого теперь приводит меня в ужас…

– Ваши последние слова – это первые правдивые слова, что вы произнесли! – заявил Гай Оксфорд.

– Мне кажется, джентльмены, это крайне необычная… крайне неправомерная процедура! – заявил Дирк, проигнорировав зловещий подтекст слов Оксфорда. – Но разумеется, я отправлюсь с вами. Если я хоть как-то смогу помочь раскрыть эту ужасную тайну, помочь привлечь этого подлого негодяя к ответственности…

Он на мгновение умолк и даже пустил слезу, утирая глаза платком с черной траурной каймой.

Пирс и прежде публиковал замечательные материалы на страницах «Дейли Бюллетень», но, полагаю, здесь мы имеем дело с magnum opus его журналистского мастерства – описанием того, что произошло затем в Приюте Купидона. Его понимание психологии происходящего почти сверхъестественно. О жестокой, изощрённой вивисекции, которой Оксфорд подверг, так сказать, преступную душу Дирка, Пирс замечает, что трудно вообразить зрелище более драматичное и страшное. Впрочем, замечание излишне: это чувствует каждый, кто читает его рассказ.

Гай Оксфорд не спешил – он словно разворачивал свиток преступления перед глазами убийцы и трёх изумлённых свидетелей. Он вздёрнул душу Дирка на дыбу и наблюдал за своей жертвой с каменным спокойствием Сфинкса. Он назвал точный час. Описал отдельные подробности трагедии – ни разу, однако, не назвав убийцу по имени. Повторил слова, произнесённые той ночью, – слова, которые, казалось, могли знать лишь сама Смерть да убийца. Он уже подходил к развязке, когда из груди Дирка вырвался дикий, нечленораздельный крик – не то звериный, не то человеческий. В следующее мгновение тот с безумной яростью тигра бросился на Оксфорда. Но Уильямсон и Максвелл были настороже: они схватили его и оттащили назад.

Тогда Дирк окончательно сломался и признался в содеянном.

– Я не знаю, почему я это сделал! – причитал он. – В тот миг я был не в себе!

– Из-за денег! – сказал Гай Оксфорд. – Вот почему вы её убили. Ваше безумие, полагаю, не стёрло из вашей памяти сведений о завещании.

– О завещании? – воскликнул Дирк.

– О завещании, – подтвердил Оксфорд. – Вы, надо полагать, станете отрицать, что знали о нём?

– Нет. Но я не знал, кому…

– Расскажете это присяжным! – бросил Оксфорд с невыразимым отвращением.

– Вы дьявол! – вскричал убийца. – Где вы были?

– На борту «Тени».

– Вы… вы… – закричал Дирк. – Вы человек вообще?