Текст книги "Отель «Нью-Гэмпшир»"

Автор книги: Джон Ирвинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Мы не будем включать телевизор, – сказал я ему. – Он, как ни крути, будет мешать музыке.

– Ну и что, – сказал он, – в общем, я пропущу это мероприятие. Я лучше останусь в Детройте.

В разговорах с Гарольдом Своллоу трудно было найти логику, я никогда не знал, что ему ответить.

– Мои соболезнования насчет Боба, – сказал он, и я поблагодарил его и доложился остальным.

– Грязнуля тоже не приедет, – сообщила Фрэнни.

«Грязнуля» был бостонским парнем Фрэнниной подруги Эрнестины Так из Гринвича, штат Коннектикут. Все, кроме Фрэнни и Младшего Джонса, звали ее Малюткой Так. Очевидно, в одну ужасную ночь мать назвала ее «малюткой», и прозвище, как говорится, прилипло. Эрнестина, похоже, не возражала против этого, она стойко переносила и ту версию своего имени, которую предложил Младший Джонс, – у нее была великолепная грудь, и Младший звал ее Грудкой Так, и Фрэнни следовала его примеру. Малютка Так боготворила Фрэнни и могла снести от нее любое оскорбление; и любой человек, полагал я, сочтет за честь быть оскорбленным Младшим Джонсом. Малютка Так была хорошенькой, состоятельной, восемнадцатилетней и вовсе не плохой, просто очень легко поддавалась на розыгрыши. Она приезжала к нам встречать Новый год, потому что была, как говорила Фрэнни, компанейской девчонкой и единственной подругой Фрэнни в школе Дейри. По мнению Фрэнни, для своих восемнадцати Малютка была весьма искушенной девицей. Фрэнни объяснила мне, что план был таков: Младший Джонс и его сестра поедут на своей машине из Филадельфии; по дороге, в Гринвиче, они захватят Грудку Так, а затем, в Бостоне, ее приятеля, Питера Раскина по кличке Грязнуля. Но теперь, сказала Фрэнни, Грязнуле ехать не позволили, так как на свадьбе у родственников он оскорбил тетушку. Но Грудка все равно решила приехать вместе с Младшим и его сестрой.

– Значит, будет лишняя девушка для Фрэнка, – заметил отец, как всегда, от чистого сердца, и повисла мрачная пауза, наполненная шуршанием невидимых крыльев.

– Только бы для меня не было, – сказал Эгг.

– Эгг! – взревел Фрэнк, и мы все подпрыгнули. Никто не знал, что Эгг находится среди нас, никто не заметил, когда он подошел. Он поменял костюм и убедительно изображал деловой вид, как будто целый день работал здесь, вместе с нами.

– Мне надо с тобой поговорить, Эгг, – сказал Фрэнк.

– Что? – ответил Эгг.

– Не кричи на Эгга! – сказала Лилли и со всегдашней тошнотворной заботливостью привлекла его к себе.

Мы заметили, что как только Эгг перегнал в росте Лилли, она стала с ним увлеченно нянчиться. Фрэнк навис над ними, шипя на Эгга, как бочонок змей.

– Я знаю, что он у тебя, – шипел Фрэнк.

– Что? – спросил Эгг.

При отце Фрэнк не отважился произнести «Грустец», а Эгг прекрасно знал, что никто из нас не позволит, чтобы его тронули, поэтому чувствовал себя в полной безопасности. На Эгге была детская форма пехотинца; Фрэнни говорила мне, что Фрэнк, наверно, хотел бы такую же, и его каждый раз бесит, когда он видит Эгга в форме, а мундиров и т. п. у Эгга было несколько. Если любовь Фрэнка к подобному маскараду казалась странной, то для Эгга она была вполне естественной; несомненно, это-то Фрэнка и возмущало.

Затем я спросил Фрэнни, как сестра Младшего Джонса собирается возвращаться обратно в Филадельфию, когда Новый год кончится и занятия в школе Дейри возобновятся. Вид у Фрэнни стал озадаченный, а я объяснил, что не думаю, чтобы Младший собирался везти свою сестру обратно в Филадельфию, а потом возвращаться на машине обратно в Дейри на занятия; да ему и не разрешат держать здесь машину. Это противоречило школьным правилам.

– Думаю, она сама вернется на машине, – сказала Фрэнни. – Я хочу сказать, что это ее машина, то есть я так думаю, что ее.

Тогда мне пришло в голову, что сестра Младшего Джонса, раз они приезжают на ее машине, должна быть достаточно взрослой, чтобы водить.

– Ей должно быть, по крайней мере, шестнадцать! – заметил я Фрэнни.

– Не бойся, – сказала Фрэнни. – А как ты думаешь, сколько Ронде лет? – прошептала она.

Одна только мысль о девушке, которая старше тебя, пугала – не говоря уж о том, что эта девушка еще и огромная: большая, старшая, изнасилованная девушка.

– Резонно предположить, что она к тому же и черная, – сказала мне Фрэнни. – Или это тебе в голову не приходило?

– Это-то меня не беспокоит, – ответил я.

– Ну, тебя все беспокоит, – сказала Фрэнни. – Грудке Так восемнадцать, и она тебя страсть как беспокоит, а она тоже будет здесь.

Это было правдой: Грудка Так прилюдно называла меня «хорошеньким» – своим звучным голосом, с обычной снисходительной интонацией. Но я на сей счет не обманывался; она была хорошенькой – и никогда не обращала на меня внимания, разве только для того, чтобы пошутить; она пугала меня так же, как пугает тот, кто забывает твое имя.

– Короче говоря, – сказала однажды Фрэнни, – как только ты начинаешь считать себя незабываемым, сразу же находится кто-то, кто не может припомнить, что вообще с тобой встречался.

День подготовки к встрече Нового года в отеле «Нью-Гэмпшир» был сумбурным; я помню, как что-то очень явное, более явное даже, чем обычная волна глупости и грусти, нависало над нами, как будто мы время от времени осознавали, что почти не горюем об Айове Бобе, а с другой стороны, на нас давило сознание ответственности (не вопреки, но из-за смерти Айовы Боба), что мы должны веселиться. Это было, возможно, первым испытанием того, что завещал Айова Боб моему отцу; этот завет отец проповедовал нам снова и снова. Он успел настолько въесться в нашу плоть и кровь, что мы и помыслить не могли вести себя как-то иначе – не так, как если бы мы в него верили, хотя мы никогда не знали, сколько бы лет ни прошло, верим мы в него или нет.

Завещание было связано с теорией Айовы Боба, что все мы находимся на большом корабле – «в большом кругосветном круизе». И вопреки опасности в любой момент быть смытыми за борт, вернее из-за самой этой опасности, мы ни в коем случае не должны поддаваться грусти или хандре. То, как устроен этот мир, не может служить основанием для слепого цинизма или незрелого отчаяния; миром – так верили они, Айова Боб и мой отец, – двигает, как бы скверно это у него ни получалось, страстное желание обрести какую-то цель, и мир просто обречен стать лучше.

– Счастливый фатализм, – скажет позже Фрэнк с точки зрения своей философии; как юноша с проблемами, Фрэнк всегда был Фомой Неверующим.

И однажды вечером, когда мы смотрели по телевизору, висевшему над стойкой бара в отеле «Нью-Гэмпшир», слезливую мелодраму, моя мать сказала:

– Не хочу смотреть до конца. Я люблю счастливые концы.

– Не бывает счастливых концов, – сказал отец.

– Правильно! – воскликнул Айова Боб, в его надтреснутом голосе слышалась странная смесь довольства и стоицизма. – Смерть ужасна, бесповоротна и очень часто преждевременна, – объявил тренер Боб.

– И что из этого? – спросил отец.

– Правильно! – воскликнул Айова Боб. – В том-то и суть: и что из этого?

Таким образом, руководящий принцип нашей семьи сводился к тому, что осознание неизбежности печального конца не должно мешать жить полнокровной жизнью. Это базировалось на уверенности в том, что других концов, кроме печальных, не бывает. Мать сопротивлялась такой точке зрения, Фрэнк смотрел на все это мрачно, а мы с Фрэнни верили в эту религию и если временами начинали сомневаться в мудрости Айовы Боба, то мир всегда предъявлял нечто такое, что, казалось, доказывало правоту старого футболиста. Мы никогда не знали, какова религия Лилли (вне всякого сомнения, это была какая-то маленькая идея, которую она держала при себе), а Эгг был занят воскрешением Грустеца – во многих смыслах. Воскрешение Грустеца – это тоже в своем роде религия.

Доска с отпечатками лап Грустеца и дырками для шурупов, которую нашел Фрэнк, напоминала заброшенное распятие четвероногого Христа и показалась мне зловещей. Я подговорил сидевшую на пульте Фрэнни проверить номера, хоть она и заявила, что мы с Фрэнком чокнулись: Эггу, сказала она, возможно, просто нужна была доска, и он выбросил собаку. Конечно, поиски через интерком были бесполезны, ведь Грустец, выброшенный или спрятанный, больше уже не дышал. Из номера «4А», в противоположном конце коридора от наполненной треском радиопомех комнаты Макса Урика, доносился странный свистящий звук, похожий на ток воздуха, но Фрэнни сказала, что там, скорее всего, открыто окно: Ронда Рей застилала постель для Малютки Так, и в комнате, вероятно, был спертый воздух.

– А почему мы селим Малютку на четвертом этаже? – спросил я.

– Мать думала, она будет там вместе с Грязнулей, – ответила Фрэнни, – чтобы они, загнанные на четвертый этаж, хоть как-то могли уединиться от вас, детей.

– От нас, детей, ты хочешь сказать, – поправил я ее. – А где будет спать Младший?

– Не со мной, – резко ответила Фрэнни. – У Младшего и Сабрины будут собственные комнаты на втором этаже.

– Сабри-и-ина? – протянул я.

– Именно, – ответила Фрэнни.

«Сабрина Джонс!» – подумал я, и мое горло свело судорогой. Семнадцать лет и шесть футов шесть дюймов ростом, без одежды и насухо вытертая весит сто восемьдесят пять фунтов и может отжать двести фунтов 1515
  84 кг и 90 кг соответственно.


[Закрыть].

– Они здесь, – пропищала Лилли, сунув нос в пультовую.

При виде Младшего Джонса, с его габаритами, у Лилли всегда перехватывало дыхание.

– Она очень большая? – спросил я Лилли, но, конечно же, для Лилли все выглядели огромными; мне надо было увидеть Сабрину Джонс самому.

Фрэнк, воспользовавшись подходящим моментом, переоделся в форму автобусного шофера и теперь изображал портье отеля «Нью-Гэмпшир». Он заносил багаж Малютки Так в фойе; Малютка Так была из тех девочек, у которых всегда есть багаж. На ней было подобие мужского костюма, но скроенного для женщины, и даже что-то вроде мужской рубашки с застежкой спереди и галстуком, и все остальное тоже, кроме грудей, которые были выдающимися, как заметил Младший Джонс, даже самый мужской костюм не мог бы их скрыть. Она забежала в фойе следом за Фрэнком, который, обливаясь потом, тащил ее багаж.

– Привет, Джон-Джон, – сказала она.

– Привет, Грудка, – сказал я, не ожидая, что эта кличка сорвется с моих губ, так как только Фрэнни и Младший могли называть ее Грудкой, не удостоившись в ответ презрительной гримасы.

Она состроила презрительную гримасу и проскочила мимо, обняв Фрэнни с подвизгиваньем, для которого подобные девчонки, кажется, и рождаются.

– Багаж в «четыре-А», Фрэнк, – сказал я.

– Господи, только не сейчас, – сказал Фрэнк, стоя посреди фойе и переводя дух. – Тут нужна целая команда, – сказал он. – Может быть, кто-нибудь из вас, дураков, заведется во время вечеринки и захочет развлечься, потаскать вещи наверх.

В фойе замаячил Младший Джонс, на вид способный забросить багаж Малютки Так сразу же на четвертый этаж – причем, подумал я, вместе с Фрэнком.

– Эй, развлечение прибыло, – заявил Младший Джонс. – Вот вам и развлечение, мужики.

Я пробовал заглянуть ему за спину, в дверной проем. На какой-то ужасный миг я поглядел над его головой, под притолоку, будто его сестра Сабрина действительно может там возвышаться.

– Эй, Сабрина, – позвал Младший Джонс. – А вот и твой тяжелоатлет.

В дверях появилась стройная негритянка примерно моего роста; высокая шляпа с мягкими полями делала ее чуть выше, и, кроме того, она была на высоких каблуках. Ее костюм, женский костюм, был ни на йоту не менее модным, чем Грудкин, на ней была кремовая блузка с широким воротником, расстегнутым у горла, так что, если приглядеться, можно было различить красное кружево лифчика; на каждом пальце у нее было кольцо, а на руках браслеты. Кожа ее была удивительного темно-шоколадного цвета, глаза сверкали, а широкий рот улыбался, полный странных, но симпатичных зубов; от нее пахло так приятно и так издалека, что даже повизгивание Малютки Так бледнело в сравнении с запахом Сабрины Джонс. Ей было, на мой взгляд, лет двадцать восемь – тридцать, и она заметно удивилась, когда нас представили. Младший Джонс, который был для своих размеров удивительно подвижен, быстренько удалился, оставив нас наедине.

– Ты поднимаешь тяжести? – спросила Сабрина Джонс

– Мне всего пятнадцать лет, – соврал я, в конце концов, мне будет пятнадцать очень скоро.

– Господи боже мой, – сказала Сабрина Джонс; она была так мила, что я не мог на нее смотреть. – Младший! – закричала она, но Младший Джонс уже спрятался от нее, спрятал все свои многочисленные фунты.

Ему, очевидно, нужно было, чтобы его подбросили сюда из Филадельфии. Он не хотел расстраивать Фрэнни, не показавшись на встрече Нового года, и он подрядил свою старшую сестру и ее машину под тем предлогом, что познакомит ее со мной.

– Он сказал мне, что у Фрэнни старший брат, – сказала она с грустью.

Полагаю, он имел в виду Фрэнка. Сабрина Джонс работала секретарем в юридической фирме в Филадельфии; ей было двадцать девять.

– Пятнадцать, – прошептала она сквозь зубы, не такие ослепительно белые, как у ее брата; зубы у Сабрины были прекрасной формы и ровные, но покрытые жемчужным, перламутровым налетом. Их нельзя было назвать непривлекательными, но это было единственное, к чему в ней можно было при желании придраться. А мне, с моей-то неуверенностью, придраться в Сабрине к чему-нибудь требовалось позарез. Я чувствовал себя дураком, набитым бананами, как сказал бы Фрэнк.

– Будет играть настоящая группа, – сказал я и тут же об этом пожалел.

– Клево, – сказала Сабрина Джонс и мило улыбнулась. – Ты танцуешь? – спросила она.

– Нет, – признался я.

– Ну, ладно, – сказала она, она действительно старалась быть милой. – Ты поднимаешь штангу? – спросила она.

– Не такую большую, как Младший, – сказал я.

– Хотелось бы мне уронить штангу Младшему на голову, – призналась она.

Фрэнк боролся в фойе с чемоданом, полным зимней одежды Младшего Джонса; он, похоже, не смог обогнуть багаж Малютки Так, стоящий у подножия лестницы, – и уронил чемодан, напугав Лилли, которая сидела на нижней ступеньке и рассматривала Сабрину Джонс.

– Это моя сестренка Лилли, – сказал я Сабрине. – А вон Фрэнк, – показал я на удаляющуюся спину Фрэнка.

Нам было слышно, как где-то болтают Фрэнни и Малютка Так, и я знал, что Младший Джонс сейчас разговаривает с моим отцом, выражая соболезнования по поводу тренера Боба.

– Привет, Лилли, – сказала Сабрина.

– Я карлик, – сказала Лилли. – Я больше не вырасту.

Эту информацию Сабрина, расстроенная моей молодостью, похоже, пропустила мимо ушей; она совершенно не выглядела шокированной.

– Очень интересно, – сказала она Лилли.

– Ты еще вырастешь, Лилли, – сказал я. – По крайней мере, ты понемногу растешь, и ты вовсе не карлик.

Лилли пожала плечами.

– А я не возражаю, – сказала она.

За поворотом на площадке лестницы быстро промелькнула фигура – с томагавком в руках, в боевой раскраске и чем-то еще (черной набедренной повязке, расшитой цветными бусами).

– Это Эгг, – сказал я, следя за сверкающими глазами Сабрины; ее хорошенький ротик чуть приоткрылся, как будто она хотела что-то сказать.

– Это маленький индеец, – наконец проговорила она. – А почему его зовут Эгг? «Эгг» – это же яйцо… 1616
  Egg (англ.) – яйцо.


[Закрыть]

– Я знаю почему, – вызвалась Лилли со своей ступеньки; она подняла руку, как будто сидела в классе за партой и ей не терпелось, чтобы ее вызвали отвечать.

Я был очень доволен, что она оказалась рядом; я никогда не любил объяснять, почему Эгга назвали Эггом. Эгг был Эггом с самого начала, когда Фрэнни спросила у беременной матери, как назовут нового ребенка, который должен был появиться на свет.

– Пока это просто яйцо, – мрачно сказал Фрэнк, чьи обширные познания в биологии всегда шокировали нас.

Таким образом, пока мать полнела и полнела, яйцо называли Эггом все с большей убежденностью. Мать и отец надеялись на третью девочку. Это должен был быть апрельский ребенок, и им обоим нравилось для девочки имя Эйприл. А вот насчет имени для мальчика у них не было такой определенности, отцу не нравилось его собственное имя, Вин, а матери, несмотря на свою любовь к Айове Бобу, не очень-то нравилась идея назвать мальчика Роберт-младший. К тому времени, когда стало ясно, что яйцо – это мальчик, он был в нашей семье уже Эггом, так это имя к нему и прилипло. Никакого другого имени у Эгга никогда не было.

– Он начался с яйца, и он до сих пор яйцо, – объяснила Лилли Сабрине Джонс.

– Надо же, – сказала Сабрина.

Мне захотелось, чтобы в отеле «Нью-Гэмпшир» произошло что-нибудь чрезвычайное или просто отвлекающее… чтобы я перестал смущаться от мысли (а она посещает меня каждый раз), как выглядит наша семья на взгляд со стороны.

– Видишь ли, – объяснит мне Фрэнни с годами, – вовсе мы не эксцентричные и не странные. Друг для друга, – скажет Фрэнни, – мы абсолютно тривиальные.

И она была права, мы были такими же нормальными и приятными, как запах хлеба, мы были просто семьей. В семье даже если чего-то чересчур – это полно смысла: это всегда логические перехлесты – и ничего больше.

Но мое смущение перед Сабриной Джонс заставило меня смутиться за всех нас. Мое смущение распространялось даже на людей, которые не входили в нашу семью. Я был смущен за Гарольда Своллоу; всякий раз, когда кто-нибудь разговаривал с ним, я боялся, что Гарольда поднимут на смех или как-нибудь оскорбят. А теперь, в канун Нового года в отеле «Нью-Гэмпшир», я был смущен за Ронду Рей, надевшую платье, которое Фрэнни купила для матери; я был смущен даже «почти» живым выступлением ужасной рок-группы под названием «Ураган Дорис».

В Слизи Уэльсе я узнал гопника, который несколько лет назад пристал ко мне на дневном субботнем сеансе. Из хлебного мякиша он скатал шар, серый от масла и грязи его автомеханической жизни, и пихнул этот комок мне под нос.

– Не хочешь закусить, пацан? – спросил он.

– Нет, спасибо, – ответил я.

Фрэнк тут же вскочил и выскользнул в проход, но Слизи Уэльс схватил меня за руку и удержал на месте.

– Не двигайся, – сказал он мне.

Я пообещал, что не буду, а он достал из кармана длинный гвоздь и, проткнув хлебный катышек, сжал его в кулаке так, что гвоздь угрожающе высунулся между средним и указательным пальцами.

– Хошь выколю твои сраные глазки? – спросил он меня.

– Нет, спасибо, – ответил я.

– Тогда вали в жопу отсюда, – сказал он.

Даже тогда я был смущен за него. Я пошел искать Фрэнка, который, каждый раз, когда пугался чего-нибудь в кино, останавливался около автомата с холодной водой. Фрэнк тоже часто заставлял меня смущаться.

В канун Нового года в отеле «Нью-Гэмпшир» я сразу же увидел, что Слизи Уэльс меня не узнал. Слишком много миль, слишком много поднятых тяжестей, слишком много бананов легли между нами; если бы он снова вздумал угрожать мне хлебным катышком с гвоздем, я бы просто задушил его в объятиях. Он, похоже, не вырос с того субботнего утра. Тощий, серокожий, с лицом, похожим на грязную пепельницу, он горбил спину в своей рубашке с эмблемой «GULF» и ходил так, как будто каждая рука у него весила сто фунтов. Я прикинул, что все его тело вместе с несколькими гаечными ключами и несколькими другими тяжелыми инструментами весит не более 130 фунтов 1717
  59 кг.


[Закрыть]. Я легко мог выжать этот вес раз эдак с полдюжины.

«Ураган Дорис», похоже, не очень-то расстраивался отсутствию толпы; возможно, парни даже были довольны, что всего несколько человек будут пялиться на то, как они таскают из угла в угол свой дешевый аппарат и разматывают провода.

Первыми словами Дорис Уэльс, которые я услышал, были следующие:

– Джейк, отодвинь микрофон подальше и не будь такой жопой.

Контрабасист (по имени Джейк), еще один грязный доходяга в рубашке с эмблемой «GULF», съежился перед микрофоном, как будто больше всего в жизни боялся получить удар током – и прослыть жопой. Слизи Уэльс шутливо ткнул другого парня в почки; толстый ударник по имени Денни воспринял тычок с достоинством, но ему явно было больно.

Дорис Уэльс была женщиной с соломенными волосами, которая выглядела так, словно пропиталась кукурузным маслом, а затем, должно быть, не вытираясь, натянула на себя платье, облепившее каждую впадину и выпуклость ее телес; полоса кровоподтеков, или «засосов», как выражалась Фрэнни, жуткой сыпью усеивала ее грудь, а бретельки платья так глубоко врезались в кожу на плечах, что напоминали рубцы от ударов бичом. Ее губы были накрашены помадой сливового цвета, часть из которой попала на зубы.

– Хотите горяченькую музычку, поразмяться, – спросила она у меня и Сабрины Джонс, – или медленную, пообжиматься?

– И ту и другую, – сказала Сабрина Джонс не моргнув глазом, но я уверен, что если мир прекратит потворствовать войнам, голоду и другим бедствиям, все равно останется возможность смущать людей до смерти. Наше самоуничтожение таким способом продлится несколько дольше, но не будет от этого менее полным.

Несколько месяцев спустя после урагана, который был ее тезкой, Дорис Уэльс впервые услышала песню Элвиса Пресли «Отель разбитых сердец»; в этот момент она сама находилась в отеле. Она сказала нам с Сабриной, что это было религиозное откровение.

– Вы понимаете? – сказала Дорис – У меня было свидание с тем парнем, и в самом деле – в отеле, когда по радио прозвучала эта песня. Она рассказала мне, как надо чувствовать, – объясняла Дорис – Это было где-то полгода назад, – сказала она. – С тех пор я уже никогда больше не была прежней.

Мне стало интересно узнать о парне, который встречался с Дорис Уэльс, когда она получила свое откровение; где он теперь? Остался ли он таким же, как и раньше, или тоже изменился?

Дорис Уэльс пела песни только Элвиса Пресли; там, где это было возможно, она меняла «он» на «она» (и наоборот); из-за этой импровизации и того факта, что, как заметил Младший Джонс, «она не черная», слушать ее было почти невозможно.

Делая жест примирения со своей сестрой, Младший Джонс пригласил Сабрину на первый танец; песня, насколько я помню, была «Крошка, давай построим дом», во время которой Слизи Уэльс несколько раз заглушал голос матери своей гитарой.

– Господи Иисусе, – сказал отец. – И сколько же мы им платим?

– Какая разница, – сказала мать. – Зато все смогут как следует повеселиться.

Это казалось сомнительным, хотя Эгг, кажется, веселился вовсю; на нем были тога и мамины солнечные очки, он старался держаться подальше от Фрэнка, который прятался на границе света и тени среди пустых столов и стульев и наверняка бурчал себе под нос что-то недовольное.

Я извинился перед Малюткой Так за то, что назвал ее Грудкой, – просто, мол, с языка сорвалось.

– Все нормально, Джон-Джон, – сказала она, изображая равнодушие (или хуже – действительно с полным равнодушием).

Лилли пригласила меня на танец, но я постеснялся танцевать; затем Ронда пригласила меня на танец, и я постеснялся отказаться. Лилли выглядела обиженной и отказалась от галантного папиного приглашения. Ронда Рей яростно крутила меня перед эстрадой.

– Я знаю, я тебя теряю, – сказала она мне. – Мой совет: когда ты собираешься уходить, сначала скажи об этом тому, от кого уходишь.

Я надеялся, что вмешается Фрэнни, но Ронда вывела нас прямо на Младшего и Сабрину, которые явно спорили.

– Замена! – выкрикнула Ронда и утащила Младшего.

«Ураган Дорис» – никогда не забуду, как этот шквал нестройного скрежета вдруг схлынул, – переключил скорость, и Дорис своим резким голосом выдала нам «Я люблю, потому что», медленный парный танец, во время которого я дрожал в твердых руках Сабрины Джонс.

– У тебя неплохо получается, – сказала она. – Почему бы тебе не поухаживать за этой подругой твоей сестры, Так? – спросила она меня. – Она примерно твоего же возраста.

– Ей восемнадцать, – ответил я, – и я не знаю, как это – ухаживать.

Мне хотелось сказать Сабрине, что хотя наши отношения с Рондой и носят плотский характер, это вряд ли можно назвать каким бы то ни было опытом. С Рондой обходилось без какого-либо вступления, секс был немедленным и чисто генитальным, но целовать себя в рот она мне не позволяла.

– Вот так самые страшные микробы и распространяются, – заверяла она меня. – Через рот.

– Я даже целоваться не умею, – сказал я Сабрине Джонс, которую эта реплика, никак вроде бы не связанная с предыдущей, явно озадачила.

Фрэнни было наплевать, что Ронда с Младшим танцуют, она разбила их, и я затаил дыхание, надеясь, что Ронда не устремится ко мне.

– Расслабься, – сказала Сабрина Джонс, – ты прямо как моток проволоки.

– Извини, – сказал я.

– Если ты хочешь чего-то добиться, никогда не извиняйся перед противоположным полом, – сказала она, – ни в коем случае.

– Чего-то добиться? – переспросил я.

– Кроме поцелуев, – сказала Сабрина.

– Я не могу дойти и до поцелуев, – объяснил ей я.

– Это просто, – сказала Сабрина. – Чтобы целоваться, нужно сделать вид, будто знаешь, как это делается; наверняка найдется кто-нибудь, кто поможет тебе начать.

– Но я не знаю как, – сказал я.

– Это просто, – сказала Сабрина. – Дело практики.

– Мне не с кем практиковаться, – сказал я, на мгновение я подумал о Фрэнни.

– Попробуй с Малюткой Так, – хохотнула мне в ухо Сабрина.

– Но мне надо делать вид, будто я знаю, как это делают, – сказал я, – а я даже не знаю, как делать вид.

– Ну вот, опять, – сказала Сабрина. – Я слишком стара, чтобы ты практиковался на мне. От этого никому ничего хорошего не будет.

Ронда Рей, кружа по танцевальному залу, заметила Фрэнка, но тот сумел сбежать раньше, чем она попыталась пригласить его на танец. Эгг ушел, так что Фрэнк, скорее всего, ждал предлога, чтобы тоже уйти и, пока никто не видит, припереть братца к стенке. Лилли стоически танцевала с одним из родительских друзей; к несчастью, мистер Метсон был высоким мужчиной, да будь он даже коротышкой, он все равно был бы слишком высок для Лилли. Их танец выглядел как цирковой номер неуклюжих животных, для которого, может, и слова-то приличного не найдешь.

Отец танцевал с мисс Метсон, а мать стояла за стойкой бара, разговаривая со старым знакомым, который бывал в отеле «Нью-Гэмпшир» почти каждый вечер, – с одним из собутыльников Айовы Боба; его звали Мертон, он был мастером на лесопилке. Мертон, грузный широкий мужчина с медлительными сильными распухшими руками, слушал мать вполуха, на его лице отражалась печаль, что нет здесь Айовы Боба; его глаза с удовольствием скользили по Дорис Уэльс, но, похоже, он считал, что не стоило устраивать здесь танцев так скоро после окончательной отставки Боба.

– Разнообразие, – шептала мне в ухо Сабрина Джонс. – В этом весь секрет поцелуев.

– «Я люблю тебя по сотне тысяч причин», – проникновенно ворковала Дорис Уэльс.

Вернулся Эгг – в костюме большого цыпленка; затем снова исчез. Малютка Так явно заскучала и, кажется, сомневалась, стоит ли ей разбивать танец Джонса и Фрэнни. Она была девицей настолько искушенной, как выражалась Фрэнни, что не знала, о чем говорить с Рондой Рей, которая смешивала себе коктейль у стойки. Я видел, как из дверей кухни таращится Макс Урик.

– Легкие покусывания и шевеленье языком, – сказала Сабрина Джонс, – но главное – не лениться двигать губами.

– Хочешь выпить? – спросил я ее. – Ну то есть ты же достаточно взрослая. Для нас, детей, отец поставил коробку с пивом в снег, на улице у черного хода. Он сказал, что не может позволить нам пить в баре, а ты можешь.

– Покажи мне черный ход, – сказала Сабрина Джонс, – и я выпью с тобой пива. Только не наглей.

Мы покинули танцевальную площадку – к счастью, как раз вовремя, чтобы пропустить забойный номер «Мне наплевать, если солнце не будет сиять», воодушевивший Малютку Так разбить Фрэнни и Младшего и пуститься с ним в пляс. Ронда с грустью проводила меня взглядом.

Мы с Сабриной спугнули Фрэнка, который мочился на мусорные баки у черного хода. Он, как всегда неуклюже, сделал вид, что просто хочет показать нам, где находится пиво.

– У тебя есть открывашка, Фрэнк? – спросил я, но он уже исчез в тумане Элиот-парка – вечно грустный туман, наша обычная зимняя погода…

Мы с Сабриной открыли наше пиво у регистрационной стойки, где Фрэнк повесил на гвоздь открывашку, намертво привязав ее на длинный шнурок; он припас ее, чтобы открывать пепси-колу, дежуря у телефона. Неловко попытавшись присесть рядом с Сабриной на чемодан с зимней одеждой Младшего Джонса, я пролил немного пива на багаж Малютки Так.

– Ты можешь заслужить ее благосклонность, – посоветовала Сабрина, – если предложишь ей отнести все эти сумки в ее комнату.

– А где твоя сумка? – спросил я Сабрину.

– На одну ночь я не пакую сумку, – ответила Сабрина. – И не надо предлагать проводить меня до моей комнаты. Сама как-нибудь справлюсь.

– Я все равно могу ее тебе показать, – сказал я.

– Ну что ж, покажи, – сказала она. – У меня есть с собой книжка. Эта вечеринка мне ни к чему. – Потом добавила: – Я уж лучше подготовлюсь к долгой дороге обратно в Филадельфию.

Я прошел с ней до ее комнаты на втором этаже. Как она и предупреждала, я не строил себе никаких иллюзий насчет сближения с ней, да у меня и смелости бы на это не хватило.

– Спокойной ночи, – промямлил я и позволил ей ускользнуть за дверь.

Но ускользнула она ненадолго.

– Эй, – сказала она, открывая дверь, пока я еще не дошел до лестницы. – Ты никогда ничего не добьешься, если не будешь пытаться. Ты даже не попытался меня поцеловать, – добавила она.

– Извини, – сказал я.

– Никогда не извиняйся! – сказала Сабрина и подошла ко мне вплотную, чтобы я мог ее поцеловать. – Все по порядку, – сказала она. – У тебя свежее дыхание – это первое. Но прекрати трястись и для начала постарайся не сталкиваться зубами и не тыкай меня своим языком. – Мы попробовали снова. – Держи руки в карманах, – сказала она мне, – следи за зубами. Так лучше, – сказала она. – Руки в карманах, ноги на ширине плеч… – Я неуклюже шагнул к ней поближе, наши зубы довольно сильно столкнулись. Она откинула голову назад, отстраняясь, и когда я пораженно взглянул на нее, то увидел, что она держит в руке свою верхнюю челюсть. – Черт! – выкрикнула она. – Сказала же тебе, чтобы следил за зубами! – На ужасный миг я подумал, что выбил ей зубы, но она повернулась ко мне спиной и сказала: – Не смотри на меня. Это вставные зубы. Выключи свет.

Я выключил свет, и в комнате стало темно.

– Извини, – беспомощно сказал я.

– Никогда не извиняйся, – пробормотала она. – Меня изнасиловали.

– Да, – сказал я, зная с самого начала, что это в конце концов всплывет. – Фрэнни тоже.

– Я слышала, – сказала Сабрина Джонс. – Но ей не выбивали трубой зубы. Правда?

– Да, – сказал я.

– Эти поцелуи достают меня каждый раз, черт бы их побрал, – сказала Сабрина. – Только разойдешься или какой-нибудь дурень слишком сильно надавит зубами, сразу же ослабевает верхняя челюсть.