Текст книги "Многочисленные Катерины"

Автор книги: Джон Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

[десять]

Колин так сильно устал, что на следующее утро встал в восемь, даже не услышав петуха. Спустившись вниз, он обнаружил, что Холлис спит на диване в гостиной в ярко-розовом халате, а по ее груди и полу разбросаны документы. Колин осторожно прошел мимо, мысленно добавив «халат» в список слов, для которых анаграмму подыскать невозможно.

Гассан сидел на кухне и завтракал яичницей с овсяной кашей. Не сказав ни слова, он протянул Колину записку на почтовой бумаге с тиснением «Холлис Л. Уэллс. Ген. директор и президент, „Гатшот Текстайлс“».

Мальчики!

Я, наверное, еще сплю, но, надеюсь, что вы встали вовремя. В девять часов вам нужно быть на фабрике. Спросите Зеке. Прослушала ваше интервью со Старнсом – вы хорошо справились, но я решила кое-что поменять. Мы никогда не успеем взять шестичасовое интервью у всех жителей города. Поэтому я хочу, чтобы вы ограничились четырьмя вопросами.

1) Где бы вы хотели жить, если бы могли жить где угодно?

2) Чем бы вы занимались, если бы не работали на фабрике?

3) Когда ваши родственники поселились здесь? И еще:

4) Что особенного в Гатшоте? Для хорошего интервью этого будет достаточно. На фабрике вас уже ждут. Линдси вас проводит.

Увидимся вечером, Холлис.

P. S. Я пишу эту записку в полшестого утра, так что меня не будите.

– Клевая шевелюра, кафир. Ты выглядишь так, будто не ту вилку в розетку сунул.

– Ты знаешь, что в 1887 году волосы Николы Теслы встали дыбом на целую неделю, когда он пропустил через себя пятьдесят тысяч вольт, чтобы доказать…

– Кафир, – сказал Гассан, положив вилку на тарелку, – это совершенно, ни капельки неинтересно. Вот если Никола Тесла, кем бы он ни был, завел многолетний роман с одноногим цыпленком и волосы у него на голове встали дыбом от страсти к этому цыпленку, тогда, конечно, поделись со мной этой уморительной историей. Но не рассказывай мне про электричество, кафир. Ты сам это знаешь[51]51
  Как ни странно, Никола Тесла на самом деле любил птиц, правда не одноногих цыплят. Тесла, сделавший для электричества не меньше, чем Томас Эдисон, имел квазиромантическую привязанность к голубям. Особенно сильные чувства он испытывал к одной белой голубке. Он писал о ней: «Я любил эту голубку. Любил так, как мужчина любит женщину».


[Закрыть].

Порыскав в лабиринте шкафчиков, Колин нашел тарелку, чашку и ложку. Переложил яйца со сковородки на свою тарелку и налил воды из хитроумного устройства типа «нажмите рычажок, и польется вода».

– Ну, как тебе яйца? – спросил Гассан.

– Отлично, чувак. Очень вкусно. Ты круто готовишь.

– Еще бы. Вот почему Папочка такой жирный. Кстати, с сегодняшнего дня я решил называть себя Папочкой. Каждый раз, когда Папочке нужно будет сказать «я», Папочка будет говорить «Папочка». Нравится?

– О да! Нравится!

– Что нравится? – спросила Линдси Ли Уэллс, входя в кухню. Она была одета в салатовую пижаму, волосы небрежно собраны в хвостик.

Колин заметил, что она выглядит необычно, но не сразу понял, в чем дело. А, так она без косметики… и стала еще красивее, чем раньше, – Колину всегда нравились девчонки без косметики.

Он чихнул и заметил, что следом за Линдси ковыляет Принцесса. У Катерины XIX тоже была собака – маленькая такса по имени Огневушка Робертс. Катерина никогда не пользовалась косметикой, ей это было не нужно. Боже, как красиво раздувались ее светлые волосы, когда они гуляли у озера после школы! Какими прекрасными были смешливые морщинки в уголках ее глаз, когда он впервые сказал «Я люблю тебя»! Как быстро и уверенно она ответила: «И я тебя тоже»! Все дороги, все тропинки вели к ней. Она была ступицей колеса, связующим звеном всех его мыслей.

Подняв глаза, Колин увидел, что Линдси читает записку Холлис.

– Упс, дайте я хоть штаны натяну, – сказала она и отправилась приводить себя в порядок.

Они сели в Сатанинский катафалк – Колин за рулем, рядом с ним Линдси, а Гассан сзади. На проходной «Гатшот Текстайлс» их встретил здоровяк с бородой, как у Санта-Клауса, только темной.

Приобняв Линдси одной рукой, он спросил: «Как ты, моя девочка?», и она ответила: «На-армальна, как сам, Зеке?»

Здоровяк засмеялся и пожал руку Гассану, потом Колину. Они прошли через шумный цех, где машины словно бы бились друг с другом, в комнатенку с маленькой пластмассовой табличкой на двери: «Комната отдыха имени Старнса Уилсона».

Колин положил диктофон на видавший виды кофейный столик. Комната была уставлена мебелью, которую работники фабрики, судя по всему, больше не хотели держать дома: желто-желчный вельветовый диван, пара потрескавшихся черных кожаных кресел с торчащим поролоном и, кроме кофейного столика, пластмассовый стол с шестью стульями. Над двумя торговыми автоматами висел портрет Элвиса Пресли, нарисованный на бархате.

Колин, Линдси и Гассан сели на диван, а Зеке – в одно из кожаных кресел. Он заговорил прежде, чем они успели задать ему один из вопросов от Холлис:

– Йезекия Уилсон Джонс, сорок два года, разведен, два сына, Коди и Коби, одиннадцать и девять, оба отличники. Я вырос в Брэдфорде и переехал сюда в тринадцать лет, когда отец проиграл свою бензоколонку в покер – такое с моим папашей случалось регулярно. Он устроился на эту фабрику. Сам я начал работать здесь в летние каникулы, а когда закончил школу, стал работать полную смену, с тех пор и работаю. Я стоял на конвейере, потом перешел в отдел контроля качества, а теперь я начальник дневной смены. Мы здесь, ребята, что делаем – мы обрабатываем хлопок, обычно из Теннесси или Алабамы… – Он замолчал, сунул руку в карман потертых джинсов и вытащил алюминиевый квадратик. Развернул его, сунул в рот жевательную резинку и снова заговорил: – Одиннадцать лет назад я бросил курить и до сих пор жую «Никоретте» – на вкус как дерьмо, да еще и дорогущая. Не курите ребята. Ну, пойдемте фабрику посмотрим.

За двадцать минут Зеке показал им, как хлопок превращается в полоски, как машина разрезает эти полоски, чтобы они получились длиной 5,4 сантиметра, и как эти полоски потом упаковывают и увозят. Четверть продукции, сказал он, поставляется напрямую самому крупному клиенту, фирме StaSure Tampons, а остальную отправляют на склад в Мемфисе, откуда она расходится по всему свету.

– Ну, мне пора работать, но через двадцать минут я пришлю вам наших ребят, и вы сможете поговорить с ними во время перерыва. Кстати, ко мне вопросы будут?

– Вообще говоря, да, – сказал Гассан. – Где бы вы хотели жить, если бы могли жить где угодно? Чем бы вы занимались, если бы не работали на фабрике? Когда ваши родственники поселились здесь? Ой, погодите, на этот вопрос вы уже ответили. А, вот еще: что особенного в Гатшоте?

Зеке прижал нижнюю губу к зубам, обсасывая «Никоретте».

– Жил бы я здесь, – сказал он. – А если б работал не на этой фабрике, так на другой. Ну, или открыл бы фирму по стрижке деревьев. У моего бывшего шурина есть такая, и дела у него идут неплохо. А чего в Гатшоте особенного? Ох, елки… Ну, например, у нас есть автомат с бесплатной колой. Нажимаешь кнопку – выпадает баночка. Такого почти нигде нет. Плюс у нас есть прекрасная мисс Линдси Ли, которую точно нигде больше не сыщешь. Ну ладно, ребята, пошел я, работать пора.

Когда Зеке ушел, Линдси встала:

– Было здорово, мальчики, но я – в магазин. Буду мечтательно смотреть в глаза своего парня. Заберете меня в полшестого, ладно?

И она ушла. Для девочки, которой точно не поздоровилось бы, если бы Холлис узнала о ее проделках, Линдси вела себя очень уверенно. А это, подумал Колин, означает, что мы друзья. Что она доверяет ему и Гассану. Почти по чистой случайности и всего за два дня у Колина появилась первая в жизни подруга.

За следующие даже не шесть, а семь часов Колин и Гассан взяли интервью у двадцати шести человек, задавая всем по четыре вопроса. Они выслушивали людей, которые хотели бы зарабатывать на жизнь, вырезая скульптуры цепной пилой или учительствуя в начальной школе. Колину показалось интересным, что все опрошенные – так же как и Линдси Ли Уэллс – хотели бы остаться в Гатшоте. Вопросы задавал в основном Гассан, поэтому Колин мог сконцентрироваться на своей теореме.

Он был по-прежнему убежден, что романтические отношения предсказуемы и по сути своей монотонны, поэтому их можно свести к несложной формуле, которая могла бы предсказать результат встреч любой пары.

Но он волновался, что его задатков гения не хватит, чтобы справиться с задачей. Он никак не мог придумать способ заставить теорему работать в случае остальных Катерин, не испортив того результата, которого он уже добился.

В этот момент ему почему-то особенно не хватало K. XIX. Не хватало так же сильно, как когда он лежал в своей спальне, уткнувшись лицом в ковер.

Пропавший кусочек причинял ему такую невыносимую боль, что он даже перестал думать о теореме, пытаясь понять, как то, чего нет, может болеть.

Примерно в половине пятого к ним в комнату вошла девушка и сказала, что она единственная сотрудница «Гатшот Текстайлс», у которой еще не взяли интервью. Стянув с себя толстые перчатки, она подула на челку и выдала:

– Говорят, один из вас гений.

– Я не гений, – равнодушно пожал плечами Колин.

– Ну, гениальнее тебя я лично никого не знаю. И у меня к тебе вопрос. Почему занавеска в душе все время засасывается внутрь, а не наоборот?

– Это одна из главнейших тайн в истории человечества! – патетично воскликнул Гассан.

– Вообще-то я знаю почему, – улыбнулся Колин. Он был рад снова чувствовать себя полезным.

– Не может быть! – восхитился Гассан. – Серьезно?

– Серьезно. Душ создает вихрь, ну, вроде урагана. А в центре этого урагана – зона низкого давления, которая засасывает занавеску внутрь и вверх. Есть исследования. Честное слово.

– Интересно, – сказал Гассан. – Получается, в каждом душе есть свой ураганчик?

– Именно.

– Вот это да! – просияла девушка. – А я-то всю жизнь гадала, почему так. Ну, ладно. Меня зовут Катерина Лейн, мне двадцать два, и я здесь десятый месяц работаю.

– Погоди, как пишется? – спросил Гассан.

– Ка-те-ри-на Лейн.

– Оп-па, – пробормотал Гассан.

Присмотревшись к Катерине получше, Колин понял, что она недурна собой. Но нет, нет. Колину она не могла понравиться. И вовсе не из-за разницы в возрасте, а из-за K. XIX. Осознав, что он сидит напротив вполне привлекательной девушки по имени Катерина (не важно, что она старше его!) и не испытывает к ней ровным счетом никаких чувств, Колин понял, что дело плохо.

Взяв интервью у Катерины Лейн, Колин и Гассан какое-то время бесцельно колесили в Сатанинском катафалке по двухполосной дороге, опустив окна. Они слушали кантри по радио, включив его так громко, что старые динамики захлебывались от звуков стил-гитар. Когда в песне был припев, они подпевали с южным акцентом, громко и фальшиво, но им было все равно. Было так здорово выть как одинокие псы на луну. Колин не избавился от грусти, но это была опьяняющая вселенская грусть, которая объединяла его с Гассаном, с дурацкими кантри-песенками и, самое главное, с Ней.

– Как землянииииичное вино, – прокричал Колин, а потом внезапно повернулся к Гассану и сказал: –Погоди-ка, остановись.

Гассан притормозил у обочины, Колин выпрыгнул из машины и вытащил из кармана телефон.

– Что ты делаешь? – встревоженно спросил Гассан с водительского кресла.

– Выйду в поле, поймаю сигнал и позвоню ей.

Гассан начал ритмично биться головой об руль. Колин отвернулся. В поле он услышал, как Гассан кричит «Чупакабра!», но не остановился.

– Папочка бросит тебя здесь, если ты сделаешь еще хоть шаг!

Колин сделал шаг и услышал, как заводится мотор. Но не обернулся. Он услышал, как шины скребутся о гравий, как сцепляются с асфальтом, как постепенно затихает вдали рев мотора. Прошагав пять минут, он нашел место, где сигнал хорошо ловился. Было необычайно тихо. В Чикаго так тихо бывает только, когда идет снег, подумал он. Потом нажал кнопку голосовой почты и сказал:

– Катерина.

Он произнес ее имя тихо, с почтением.

Пять гудков, а потом – ее голосовое сообщение. «Привет, это Катерина», – услышал он. Это сообщение она записала, когда они вместе возвращались из магазина. «Меня сейчас нет, ой!» Она тогда ойкнула, потому что он ущипнул ее за попу. «Меня сейчас нет у телефона. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню». Он вспомнил все о том дне, и о других днях, и о том, почему ему этого не забыть. И – бип.

– Привет, это Кол. Я стою посреди соевого поля около Гатшота, штат Теннесси, – долго объяснять. Тут жарко, K. Я потею так, будто у меня гипергидроз, болезнь, при которой много потеешь. Черт, это не интересно. В общем, здесь жарко, и я стараюсь думать о чем-нибудь холодном. Я вспомнил, как мы с тобой возвращались по снегу после того дурацкого фильма. Помнишь, K? Мы шли по Гиддингс-стрит, падал снег, и было так тихо, что я не слышал ни звука, кроме твоего голоса. Было холодно и тихо, и я тебя любил. А теперь снова тихо, хотя и жарко, и я все еще тебя люблю.

Пять минут спустя, когда он плелся назад, его телефон завибрировал. Он отбежал туда, где был нормальный сигнал, и, запыхавшись, спросил:

– Ты прослушала мое сообщение?

– Думаю, это необязательно, – ответила она. – Прости, Кол, но мне кажется, мы приняли верное решение.

Он даже не стал говорить, что они не принимали никаких решений, потому что ее голос звучал так приятно… хотя нет, неприятно. Он заставлял его чувствовать mysterium tremendum et fascinans, страх и восхищение. Благоговейный ужас.

– Ты сказала об этом маме? – спросил он, потому что ее маме он очень нравился. Он всем мамам нравился.

– Да. Она расстроилась. Но она сказала, что ты как будто прирос ко мне, а в этом есть что-то ненормальное.

«Все лучше, чем так», – сказал Колин про себя и представил, как она закатила глаза.

– Впервые вижу человека, которому хочется стать сиамским близнецом, – сказала она.

– Сросшимся близнецом, – поправил ее Колин. – Кстати, ты знаешь, как называется человек, если он не сросшийся близнец?

– Нет. А как? Обычный человек?

– Одинец, – сказал он. – Он называется одинец.

– Очень забавно, Кол. Слушай, мне пора. Надо собираться в лагерь. Поговорим, когда вернусь. Думаю, тебе нужно немного от всего этого отвлечься.

И хотя ему хотелось сказать: «Мы же ДРУЗЬЯ, разве нет? Что случилось? Новый мальчик? Я люблю тебя всем сердцем», он пробормотал только: «Пожалуйста, прослушай сообщение», и она сказала: «Ладно, пока», а он не сказал ничего, потому что не хотел заканчивать разговор.

А потом тишина. Все закончилось.

Колин лег на землю. Пот, лившийся с его лица, был неотличим от слез. Он наконец – наконец! – заплакал. Он вспомнил их объятия, вспомнил глупые шутки, которые понимали только они, вспомнил, как приходил к ее дому после школы и видел через окно, как она читает. Ему не хватало этого.

Он подумал о том, как здорово было бы учиться вместе с ней в Северо-Западном университете и спать в одной комнате, когда захочется. Он тосковал и по этому тоже, хотя этого никогда, никогда не случалось. Он тосковал по своему воображаемому будущему.

Любить можно очень сильно, подумал он. Но тоскуешь всегда сильнее.

Он прождал у обочины целых двадцать минут, прежде чем подъехал Гассан. Линдси сидела рядом с ним.

– Ты был прав, – сказал Колин, усаживаясь назад. – Это плохая идея.

– Папочке жаль, – кивнул Гассан. – Фиговая ситуация. Наверное, и правда стоило ей позвонить.

Линдси развернулась:

– Ты так сильно любишь эту девочку, да?

Колин снова заплакал. Линдси перебралась на заднее сиденье и обняла его. Колин положил голову ей на плечо. Он старался не плакать, потому что понимал, что хнычущий юноша, почти мужчина, – это непривлекательно.

Линдси сказала:

– Не стесняйся, реви, если хочется.

Но Колин ответил:

– Не буду. Если я зареву, это будет похоже на брачный зов лягушки-быка.

И все, включая самого Колина, засмеялись.

Вернувшись домой, он до одиннадцати вечера проработал над теоремой.

Линдси принесла ему салат с курицей и тако из «Taco Hell», но Колин почти не притронулся к еде. Он вообще не очень-то любил есть, и тем более во время работы. Но в тот вечер весь его труд оказался напрасным. Он не мог закончить теорему – и понял, что его озарение ложное. Придумать теорему мог и вундеркинд, но завершить ее – только гений. Иначе говоря, кто-то гораздо более значимый, чем Колин.

– Я сожгу тебя! – громко сказал он блокноту. – Брошу в огонь!

Это была неплохая идея – вот только огня поблизости не было. Горящих каминов летом в Теннесси не найдешь, а спичек у Колина под рукой не оказалось, потому что он не курил.

Он пошарил в пустых ящичках своего стола, который считал приемным, как приемного ребенка, в поисках спичек или зажигалки, но ничего не нашел. Но он все равно был полон решимости спалить этот чертов блокнот с проклятой теоремой. Поэтому он прошел через ванную и приоткрыл дверь в темную комнату Гассана.

– Чувак, спички есть? – спросил Колин, как всегда, не сумев перейти на шепот.

– Папочка спит.

– Знаю. Спички есть? Или зажигалка?

– Папочка изо всех сил пытается придумать не леденящую кровь причину, по которой ты мог бы разбудить его среди ночи, чтобы задать свой гребаный вопрос. Нет. У Папочки нет ни спичек, ни зажигалки. Ладно, забудем о Папочке. Если ты вздумал облиться бензином и провести самосознание, то тебе придется подождать до утра.

– Самосожжение, – поправил его Колин и захлопнул дверь.

Он спустился вниз и тихо прошаркал мимо Холлис Уэллс, которая, с головой погрузившись в изучение документов под убаюкивающие звуки «Магазина на диване», не заметила его. Пройдя по коридору, он подошел к комнате, которая предположительно принадлежала Линдси. Он там не бывал, но Линдси всегда приходила в гостиную с этой стороны дома. И кроме того, там горел свет. Он осторожно постучался.

– Да, – отозвалась она.

Линдси сидела в плюшевом кресле под огромной, во всю стену, доской, на которой были прикреплены фотографии. Линдси с Катриной, Линдси с ДК, Линдси в камуфляжном костюме… Здесь была куча фотографий, но Колин сразу заметил, что все они сделаны в последние несколько лет. Никаких фоток в ползунках или с бантиками и ничего из мрачного периода альтерно-эмо-гото-панка. У противоположной стены стояла широкая кровать. Что интересно, в комнате почти не было розового.

– У тебя тут не так уж много розового, – так и сказал Колин.

– Ну да, это единственное место во всем доме, где от него можно скрыться.

– Спички есть?

– До фига. А что?

– Я хочу сжечь вот это. – Он поднял блокнот. – Если я не могу закончить теорему, то я ее сожгу.

Линдси вскочила, выхватила блокнот из рук Колина и принялась листать:

– Разве выкинуть не проще?

Колин вздохнул. Она явно не поняла, в чем суть.

– Ну да, можно и выкинуть. Но слушай, если уж я не могу стать гением – а теперь совершенно ясно, что я им стать не могу, – то, по крайней мере, могу сжечь свой труд, как настоящий гений. Вспомни, сколько гениев успешно или безуспешно пытались сжечь свои труды!

– Ага, – рассеянно пробормотала Линдси, продолжая листать блокнот. – Ты посмотри-ка!

– Карлейль, Кафка, Вергилий. Лучше компании и не придумаешь.

– Угу. Слушай, объясни вот это, – сказала она, присаживаясь на кровать и жестом приглашая его сесть рядом. Она просматривала страницу с ранним вариантом формулы и несколькими неточными графиками.

– Идея в том, чтобы взять пару и выяснить, Брошенные они или Бросальщики. Используется шкала от минус 5 для ярко выраженных Брошенных до плюс 5 для ярко выраженных Бросальщиков. Разность между этими числами дает значение переменной D, а если подставить D в формулу, получается график, предсказывающий развитие отношений. Только… – Он умолк, пытаясь найти слова, которые образно описали бы его неудачу. – Только эта формула ни фига не работает.

Линдси закрыла блокнот.

– Жги, – сказала она, – но не сегодня. Я возьму на пару дней.

– Э… ну ладно, – кивнул Колин и подождал, пока Линдси не скажет что-нибудь еще.

Наконец она добавила:

– Это же просто клевый способ рассказывать истории. Ненавижу математику, но вот это круто.

– Ладно. Но скоро мы его сожжем! – сказал Колин, театрально подняв палец вверх.

– Обязательно. А теперь марш спать, пока день вконец не испортился.

[одиннадцать]

В пятый вечер в Гатшоте Гассан и Колин разделились. Гассан отправился с Линдси в «круиз», который заключался в том, что они ездили на розовой машине Холлис от гатшотского магазина до заправки и «Taco Hell», снова до магазина, оттуда до заправки и «Taco Hell» – и так до бесконечности.

– Вышел бы хоть на улицу, – сказал Гассан Колину.

Он стоял рядом с Линдси в гостиной. Она надела большие синие сережки и нарумянилась так, что можно было подумать, что ей стыдно.

– Я отстал от графика чтения, – объяснил Колин.

– Отстал от графика чтения? Ты же все время читаешь! – сказала Линдси.

– Очень сильно отстал, потому что усердно работал над теоремой и собирал устные свидетельства. С семи лет я стараюсь читать по четыреста страниц в день.

– Даже по выходным?

– По выходным – особенно. В выходные можно читать ради удовольствия.

Гассан мотнул головой:

– Чувак, ты жуткий ботан. И это тебе говорю я, жирный фанат «Стартрека», который получил пятерку по алгебре. Знай – плохо твое дело. – Он шутливо взъерошил шевелюру Колина.

– Езжай с ними, проследишь, чтобы не попали в передрягу, – сказала Холлис с дивана.

Не сказав ни слова, Колин схватил книгу (биографию Томаса Эдисона[52]52
  Который не был вундеркиндом, но все же оказался вполне всамделишным гением. Впрочем, не все открытия Эдисона на самом деле принадлежали ему. Например, лампочку, строго говоря, изобрел сэр Хамфри Дэви в 1811 году, но у него она вышла неважнецкой и все время гасла, а Эдисон ее усовершенствовал. Кроме того, он воровал идеи у Николы Теслы, того самого любителя голубей, о котором уже упоминалось ранее.


[Закрыть]) и направился наверх. В своей комнате он лег на кровать и принялся мирно читать. Пять часов спустя он дочитал книгу и начал читать другую, которую обнаружил на полке в комнате. Она называлась «Огни костров» и рассказывала о том, как люди жили в древности в Аппалачах.

Чтение его немного успокоило. Без Катерины и теоремы, без надежд на значимость в его жизни не оставалось почти ничего. Но с ним оставались книги. Книги – настоящие Брошенные: уйди – и они вечно будут ждать тебя; удели им внимание – и они всегда ответят взаимностью.

Когда Колин, читая «Огни костров», учился свежевать енота и обрабатывать его шкуру, в его комнату ворвался хохочущий Гассан; за ним семенил серый комок шерсти, который почему-то звался Принцесса.

– Не буду врать, кафир. Я выпил полбанки пива.

Колин наморщил нос:

– Пить – это харам! Я же говорил, ты все время харамствуешь!

– Ну, знаешь, в Гатшот со своим уставом не суются.

– Твое религиозное рвение чрезвычайно вдохновляет, – сострил Колин.

– Да ладно. Не внушай мне чувство вины. Мы распили банку пива на двоих с Линдси, и я даже ничего не почувствовал. Харам – напиваться, а не выпить полбанки пива. Кстати, круизы – это весело. Офигенно весело. А еще я часа полтора сидел в пикапе с ДК, ДСУ и КЖТ, и они не такие уж плохие парни. По-моему, я им всем понравился. К тому же Катрина, оказывается, очень мила. И под словом «мила» я подразумеваю «сногсшибательная». Только не пойму, почему все так носятся с этим ДК, как будто он – дар божий. По-моему, он полузащитник, или угловой, или кто-то там еще в школьной футбольной команде, но школу он только что закончил, так что теперь он никто. Может, угловой или полузащитник – это как морпех, на всю жизнь? А еще, когда Линдси нет рядом, ДК постоянно твердит о ее попе. Других тем для разговора у него нет. Видимо, он часто хватает ее за попу, теперь я это ясно представляю. А раньше на ее попу внимания не обращал.

– И я тоже, – сказал Колин.

Он обычно вообще не замечал поп, если только они не были очень уж большими.

– Ну так вот, – продолжил Гассан, – тут в лесу есть охотничий лагерь, и мы пойдем охотиться. Мы, ребята, Линдси и еще какой-то мужик с фабрики. Охотиться! С ружьями! На кабанов!

Колин не имел ни малейшего желания стрелять ни в кабанов, ни в кого бы то ни было.

– Э-э-э… Вообще-то я стрелять не умею, – сказал он.

– Ну, я тоже, но разве ж это сложно? Даже полные идиоты постоянно в кого-нибудь стреляют. Из-за этого и умирает столько людей.

– Может, вместо этого мы с тобой просто пойдем в лес на выходные? Разобьем палатку, разведем костер.

– Издеваешься?

– Нет. Кто знает, может, будет весело. Будем читать у огня и готовить еду на костре. Я знаю, как развести костер даже без спичек. Вот в этой книжке прочитал, – сказал Колин, указывая на «Огни костров».

– Я похож на бойскаута-восьмиклассника, зитцпинклер? Мы поедем на природу. Будем веселиться. Встанем рано, выпьем кофе, будем охотиться на кабанов, и все, кроме нас, будут пьяными и смешными.

– Ты не заставишь меня пойти, – поморщился Колин.

Гассан шагнул к двери:

– Ты прав, зитцпинклер. Можешь не идти с нами. Я не буду тебя винить в том, что ты просиживаешь штаны. Видит Аллах, я и сам люблю это дело. Но сейчас мне хочется приключений.

Колин почувствовал, будто его снова бросили. А ведь он только пытался прийти к компромиссу. Он бы с удовольствием пошел в лес с Гассаном, но без «крутых» ребят.

– Не понимаю, – сказал Колин. – Ты что, хочешь с Линдси целоваться?

Гассан наклонился и взъерошил Принцессу, чтобы шерсть поднялась в воздух и Колин принялся чихать:

– Опять заладил? Нет же. Ни с кем не хочу встречаться! Я же вижу, что с тобой стало. Ты же знаешь, я храню палку-громыхалку для Единственной.

– А еще ты веришь в то, что пьянство – грех.

– Туше, мон ами. Гребаное туше.

Середина середины

Самый масштабный эксперимент по изучению одаренных детей провел Льюис Терман, психолог из Калифорнии. С помощью учителей штата он выбрал семь тысяч одаренных детей, и наблюдение за ними ведется до сих пор, без малого шестьдесят лет. Конечно, не все эти дети были вундеркиндами – их IQ колебался в пределах от 145 до 190, а IQ Колина, для сравнения, составлял более 200 баллов, – но для того поколения американцев это были умнейшие дети. Результаты оказались неожиданными: одаренные дети имели не больше шансов стать заметными интеллектуалами, чем дети обычные. Позже большинство из них добились успеха в своем деле – они стали банкирами, врачами, юристами и преподавателями колледжей, – но никто из них не стал гением, и никакой зависимости между уровнем IQ и достижениями в жизни обнаружено не было. Короче говоря, одаренные дети Термана очень редко оправдывали ожидания.

Взять, к примеру, удивительный случай Джорджа Геделя. От обладателя едва ли не самого высокого IQ среди всех подопытных ждали, что он расшифрует структуру ДНК или что-то в этом роде. Но он стал доктором, правда вполне преуспевающим, и жил сначала в Калифорнии, а потом в Азии. Не проявив себя как гений, он все же сумел заслужить дурную славу: вполне возможно, что он был серийным убийцей[53]53
  Скорее всего, Гедель стоит за делом о «Черном георгине», одним из самых знаменитых нераскрытых убийств в истории Калифорнии. Будучи вундеркиндом, он оказался весьма способным серийным убийцей, потому что его так и не поймали, и никто бы не узнал о его преступлениях, если бы его родной сын – чистая правда! – не работал детективом, расследующим убийства в Калифорнии. Благодаря серии невероятных совпадений он провел блестящее расследование и окончательно убедился в том, что его отец – убийца.


[Закрыть]. Вот и все плюсы вундеркиндства.

Папа Колина был социологом и изучал людей. У него была собственная теория насчет того, как вырастить гения из вундеркинда. Он считал, что необходимо соблюдать баланс между «активным, ориентированным на результаты воспитанием» и поощрением естественного интереса Колина к учебе.

Это означало, что Колину позволяли учиться в свое удовольствие, но устанавливали «маркеры», которые отличались от обычных целей только названием. Папа Колина верил, что такой вундеркинд, как Колин, – в случае, если его врожденный потенциал будет реализован благодаря правильному воспитанию и образованию, – может стать гением, которого будут помнить вечно. Иногда, когда Колин приходил домой уставшим от роли «нежного человека» и от притворства в том, что ему и без друзей неплохо, папа напоминал ему об этом.

– Но ты победишь, – говорил папа. – Однажды, Колин, все они вспомнят о тебе и захотят оказаться на твоем месте. А ты в конце концов добьешься того, чего желают все.

Но оказалось, что ждать конца концов совершенно не обязательно. Достаточно поучаствовать в шоу «Умные дети».

Когда Колин учился в десятом классе, в самом конце рождественских каникул ему позвонили с кабельного канала «КреаТиВный», о котором он никогда раньше не слышал. Он не любил смотреть телевизор, но это не имело значения, потому что о канале «КреаТиВный» никто ничего не слышал. Они узнали его номер от Безумного Кита, с которым связались, прочитав его научные статьи о вундеркиндах. Они хотели, чтобы Колин поучаствовал в их телевикторине. Его родители были против, но их «активное, ориентированное на результат воспитание» предоставляло Колину возможность принимать решения самому. А Колин хотел участвовать в шоу, потому что а) гран-при в десять тысяч долларов – это очень много денег, б) его покажут по телевизору и в) десять тысяч долларов – это и правда очень много денег.

Когда Колин пришел на съемки, ему сменили имидж, превратив его в крутого высокомерного вундеркинда-задиру. Ему купили очки в прямоугольной проволочной оправе и вылили на волосы целое ведро лака, сделав такую же прическу, как у самых крутых парней в школе. Ему выдали пять костюмов, включая фирменные джинсы, которые липли к его попе, как приставучая подружка, и футболку с надписью будто бы от руки: «Бездельник». Шесть отборочных раундов сняли за один день, прерываясь только на то, чтобы переодеть вундеркиндов. Колин выиграл все шесть раундов и прошел в финал, где его соперницей была Карен Аронссон, двенадцатилетняя блондинка, писавшая кандидатскую по математике. Карен создали имидж милашки. Всю неделю между съемками первых и финальных выпусков программы Колин ходил в новой модной рубашке на пуговицах и джинсах в школу, и все спрашивали его:

– Тебя правда покажут по телевизору?

А потом крутой парень по имени Херби[54]54
  Как у парня по имени Херби получается быть крутым? Одна из величайших тайн мира, как людям с именем Херби, или Дилворт, или Вагина удается так легко преодолеть ужасность их имен, а Колину при этом навечно суждено быть Клоуном.


[Закрыть] сказал Гассану, что Колин нравится девочке по имени Мари Караволли. Колина совсем недавно бросила Катерина XVIII, и он пригласил Мари на свидание. Мари, вечно загорелая итальянская красотка, запросто могла бы стать королевой бала выпускников, если бы Кальмановская школа проводила такие балы, и была самой красивой девочкой из тех, кого он видел в своей жизни. И тем более из тех, с кем разговаривал. И уж тем более из тех, с кем встречался. Конечно, ему хотелось продолжать встречаться с Катеринами. Но ради таких девочек, как Мари Караволли, мальчики бросали свои привычки.

А потом произошло то, чего Колин не ждал. В день, когда у него было назначено свидание, он вышел из метро после школы. Все было идеально спланировано. Ему как раз хватало времени на то, чтобы убрать банки из-под колы и пустые коробки от фастфуда из Катафалка, принять душ, купить цветы и заехать за Мари. Но, свернув на свою улицу, он увидел, что на лестнице у дверей его дома сидит Катерина I. Прищурившись, он заметил, что она поджала коленки почти до самого подбородка, и вдруг понял, что никогда раньше не видел ее у своего дома одну, без Безумного Кита.

– Все нормально? – спросил Колин, подойдя к ней.

– Ну да, – сказала она. – Прости, что пришла без предупреждения. Просто у меня контрольная по французскому, да? – сказала она почему-то вопросительным тоном. – Завтра. А я не хочу, чтобы мой папа узнал, что я тупица и ничего не понимаю во французском, так что я подумала… я хотела позвонить, но не нашла твоего номера. Так вот, я подумала, что раз уж я знаю всемирно известного победителя телевикторины, может быть, он поможет мне подготовиться.