Текст книги "Зима тревоги нашей"

Автор книги: Джон Эрнст Стейнбек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Я вас понимаю, – сказал я. – Сегодня утром меня охватило такое чувство покоя в церкви, потому что служба не грозила никакими неожиданностями. Знаешь каждое слово заранее, до того, как его произнесут.

– Во время войны, Итен… Послушайте и вы, сударыни, вряд ли вам приходилось наблюдать что-либо подобное. Во время войны я был направлен в военное министерство, советником министра. Мы довольно долго прожили в Вашингтоне.

– Мне там ужасно не нравилось! – сказала миссис Бейкер.

– Так вот, министерство созвало гостей на чай, устроило пышный прием, человек на пятьсот. Первой дамой была жена генерала с пятью звездочками, а следующая за ней – жена генерал-лейтенанта. Хозяйка – супруга министра – попросила даму с пятью звездочками разливать чай, а трехзвездную – кофе. И представьте, первая отказалась, ибо – привожу ее доподлинные слова: «Каждому известно, что у кофе все преимущества перед чаем». Слыхали что-нибудь подобное? – Он усмехнулся. – А кончилось тем, что все преимущества оказались на стороне виски.

– Такой суматошный город! – сказала миссис Бейкер. – Люди приезжают, не успеют осмотреться, создать какой-то жизненный уклад, а уже надо ехать в другое место.

Мэри рассказала, как ее пригласили однажды в один ирландский дом в Бостоне, где воду грели в круглых бочонках на открытом очаге и разливали по чашкам оловянными половниками.

– И ведь они его не заваривают, а кипятят, – сказала она. – От такого чая лак на столе сойдет!

Каждому серьезному разговору или предприятию предшествует ритуал говорения, и чем щекотливее вопрос, тем длиннее и легковеснее эти обрядовые бормотанья. Каждый из собеседников должен добавить от себя перышко или цветной лоскуток. Если б Мэри и миссис Бейкер не готовились принять участие в серьезном деле, они давно нашли бы общий язык. Мистер Бейкер уже удобрил вином землю нашей беседы, то же самое сделала моя Мэри, и она была так оживлена, ее так радовала любезность наших хозяев. Теперь надлежало внести свою лепту и нам с миссис Бейкер, и я почувствовал, что приличия ради мне следует выступить последним.

Дождавшись своей очереди, миссис Бейкер, так же как и другие, почерпнула вдохновение в чайнике.

– А помните, сколько раньше было всяких сортов чая? – с живостью проговорила она. – И в каждом доме свой рецепт. Кажется, не было на свете такой былинки, листочка и цветка, который не пускали бы на чай. А теперь остались только два сорта – индийский да китайский, и китайский не всегда найдешь. Помните? Пили и рябину, и настой из ромашки, из апельсинового цвета и листа, и… и кэмбрик.

– А что такое кэмбрик? – спросила Мэри.

– Пополам – кипяток и горячее молоко. Дети его очень любят. И совсем другой вкус, чем просто у разбавленного молока. – Миссис Бейкер отделалась.

Пришла моя очередь, и я рассчитывал обойтись двумя-тремя обдуманно бессмысленными фразами о так называемом «Бостонском чаепитии»,[19]19
  Исторический эпизод, относящийся к декабрю 1773 года, когда в знак протеста против налоговых обложений бостонцы потопили в море большую партию чая, привезенного английскими кораблями


[Закрыть] но не всегда у нас получается так, как мы предполагаем. Неожиданности выскакивают, не спрашивая нашего разрешения.

– Я заснул после церкви, – донесся до меня мой собственный голос, – и увидел во сне Дэнни Тейлора. Сон был ужасный. Вы помните Дэнни?

– Бедняга, – сказал мистер Бейкер.

– Когда-то он был мне ближе, чем брат. В семье я рос один, без братьев. Да, в некотором отношении наша близость была поистине братской. Я, конечно, так не поступлю, но мне бы следовало стать сторожем брату моему Дэнни.

Мэри была явно недовольна, что я нарушил рисунок застольной беседы. И отомстила мне, как могла.

– Итен дает ему деньги. По-моему, этого не следует делать. Он все равно их пропивает.

– Помилуйте! – сказал мистер Бейкер.

– Следует – не следует… как знать. Но этот сон был настоящий кошмар. И много ли я ему даю? Кое-когда по доллару. А что сделаешь на доллар? Только напьешься и больше ничего. Если бы дать ему сразу крупную сумму, может, он и вылечился бы.

– А кто на такое решится? – воскликнула Мэри. – Это все равно, что убить его. Как вы считаете, мистер Бейкер?

– Бедняга, – сказал мистер Бейкер. – И ведь из такой хорошей семьи! У меня душа болит, когда я вижу, до чего он дошел. Но Мэри права. С деньгами он совсем сопьется и вгонит себя в гроб.

– Он и без того спивается. Но я для него не опасен. У меня крупных сумм нет..

– Тут важен принцип, – сказал мистер Бейкер.

Миссис Бейкер добавила с чисто женской кровожадностью:

– Самое подходящее ему место – в лечебнице, где за ним был бы надлежащий уход.

Все трое остались недовольны мной. Нечего мне было отклоняться от «Бостонского чаепития».

Странно, почему это человеческий мозг вдруг затевает возню, игру в жмурки, в прятки, когда ему следовало бы засекать каждую мелочь, отыскивая проход в минном поле тайных замыслов и скрытых препятствий. Я понимал, что такое дом Бейкеров и дом Хоули, мне были понятны их темные стены и портьеры, траурные фикусы, не видавшие солнца портреты, гравюры и напоминания о прежних временах в виде морских раковин, фарфора и резьбы по дереву, в виде штофных тканей – всего того, что навязывает этим домам чувство реальности и незыблемости существования. Форма стульев меняется в зависимости от моды и понятий об удобстве, но гардеробы и книжные шкафы, столы обеденные и письменные – это связь с добротным прошлым. Хоули – больше чем семья. Хоули – это дом. Потому-то бедняга Дэнни так цеплялся за тот луг, где когда-то стоял дом Тейлоров. Без этого луга нет семьи, а скоро не останется даже имени. Тон, голоса, скрытая в них воля тех троих, что сидели рядом со мной, поставили крест на Дэнни Тейлоре. Некоторым людям, видимо, нужен дом, нужна семейная история, чтобы они уверовали в собственное существование, хотя, даже в самом лучшем случае, это не бог весть какая заручка. В бакалейной лавке я неудачник, простой продавец, дома я – Хоули. Значит, мне тоже не хватает уверенности в себе. Бейкер может протянуть руку помощи Хоули. Если ж у меня не будет дома, на мне тоже поставят крест. Человек с человеком? Нет! Дом с домом. Я возмутился, что они вычеркнули Дэнни Тейлора из списка живых, но ничего не мог тут поделать. И эта мысль подстегнула меня и закалила в моем решении. Бейкер решил подремонтировать Хоули для того, чтобы ему, Бейкеру, можно было примазаться к несуществующему наследству Мэри. Вот теперь я ступил на самый край минного поля. Сердце мое ожесточилось против столь бескорыстного благодетеля. Я чувствовал, что оно черствеет, настораживается и ярится. И по его приказу пришло ощущение фронта, выстроились законы обузданного бешенства, а первый из них таков: даже если ты в обороне, придай ей видимость нападения.

Я сказал:

– Мистер Бейкер, не стоит нам углубляться в историю. Вы видели, как мой отец медленно, но верно шел к потере того, чем мы, Хоули, были сильны. Я ничего не знаю, я был тогда на войне. Как это случилось?

– О его намерениях ничего плохого не скажешь, но разбираться в обстановке он…

– Мой отец был человек непрактичный, что верно, то верно, но как это случилось?

– Да, знаете, времена были такие. Времена рискованнейших биржевых операций. Вот он и рисковал.

– Кто-нибудь руководил им в этих операциях?

– Он поместил деньги в устаревшие виды вооружений. Заказы были аннулированы, и у него все пропало.

– Вы жили тогда в Вашингтоне. Вы имели представление об этих заказах?

– Так, в общих чертах.

– Но всё же имели и сами этих акций не покупали.

– Да, у меня их не было.

– А отец с вами советовался?

– Я был в Вашингтоне.

– Но вы знали, что он делает займы под владения Хоули и покупает на эти деньги акции.

– Да, знал.

– И не отговорили его?

– Я был в Вашингтоне.

– Но ваш банк не дал ему отсрочки по платежам.

– Банк иначе не может, Итен. Вы сами это знаете.

– Да, знаю. Но все-таки очень жаль, что он с вами не посоветовался.

– Не обвиняйте его, Итен.

– Не буду. Теперь мне все понятно. Да я, собственно, никогда его не обвинял, только не мог понять, как это произошло.

Вступительная часть, видимо, была заготовлена у мистера Бейкера заранее. Сбитый с позиции, он стал нащупывать возможность для нового хода. Он кашлянул, высморкался и утер нос бумажным платком, вытянутым из плоской карманной пачки, вторым вытер глаза, третьим очки. У каждого человека свой способ оттягивать время. Я знал одного, который тратил пять минут на то, чтобы набить и раскурить трубку.

Выждав, когда он снова приведет себя в полную готовность, я сказал:

– Я, кажется, не имею права просить вас о помощи от своего имени. Но вы сами заговорили о давних деловых связях между нашими семьями.

– Замечательные были люди, – сказал он. – И, как правило, умели великолепно разбираться в обстановке, консерваторы по духу…

– Но не слепые упрямцы, сэр! Просто, ступив на избранный путь, они с него не сворачивали ни при каких обстоятельствах.

– Это верно.

– Даже если надо было потопить судно противника или… поджечь?

– У них, разумеется, были соответствующие полномочия.

– Но, насколько мне известно, сэр, в тысяча восемьсот первом году им пришлось держать ответ перед специальной комиссией, кого считать противником?

– После войны всегда происходит некоторое изменение установок.

– Да, конечно. Впрочем, я вспомнил все это не просто так, лишь бы поговорить. Сказать вам откровенно, мистер Бейкер, мне бы хотелось наверстать потерянное.

– Браво, Итен! Одно время я уже начинал подумывать, что вы утратили боевой дух семьи Хоули.

– Признаться, утратил. А может быть, просто не дал ему ходу в себе. Вы предлагали свою помощь. С чего мне начинать?

– Беда в том, что начинать надо с капитала.

– Это я знаю. Но если капитал будет, тогда что?

– Дамам это вряд ли интересно, – сказал он. – Может быть, мы с вами перейдем ко мне в кабинет? Дела – скучная материя.

Миссис Бейкер встала.

– А я как раз собиралась попросить Мэри, чтобы она помогла мне выбрать обои для нашей спальни. Образчики у меня наверху, Мэри.

– Я бы хотел, чтобы она…

Но, как и следовало ожидать, Мэри переметнулась на их сторону.

– В делах я профан, – сказала она, – а в обоях кое-что смыслю.

– Но ведь это касается тебя, дорогая.

– Я всегда все путаю, Итен. Ты что, не знаешь меня?

– А я без тебя, дорогая, пожалуй, еще больше запутаюсь.

Трюк с обоями, вероятно, придумал мистер Бейкер. Вряд ли его жена на самом деле их выбирает. Во всяком случае, ни одной женщине не могли бы понравиться те мрачные, с геометрическим рисунком, которыми была оклеена комната, где мы сидели.

– Итак, – сказал мистер Бейкер, когда они вышли, – где достать капитал? Вот ваша задача, Итен. Дом у вас не заложен. Возьмите ссуду под него.

– Ни в коем случае.

– Ну что ж, уважаю такую твердость, но ведь другого обеспечения у вас нет. Есть еще деньги Мэри. Сумма небольшая, но, как известно, деньга деньгу делает.

– Мне не хочется их трогать. Это гарантия ее благополучия.

– Они у вас на общем счету, лежат без пользы.

– Ну а если, скажем, я решусь? Что вы имеете в виду?

– Вам известно, хотя бы приблизительно, какое состояние у ее матери?

– Нет, но, кажется, солидное.

Он старательно протер очки.

– То, что я скажу вам, должно остаться между нами.

– Ну конечно.

– Вы, слава богу, не из разговорчивых, это я знаю. Среди Хоули говорунов не было, разве только ваш отец. Так вот, мне, финансисту, известно, что Нью-Бэйтаун будет расти. У него есть все, что способствует росту: гавань, взморье, внутренние воды. Стоит только начать, потом не остановишь. Добропорядочный делец обязан помогать развитию своего города.

– А также извлекать из этого выгоду.

– Это само собой.

– Почему же Нью-Бэйтаун до сих пор не развивался?

– Я думаю, вы сами это знаете. Замшели там, в муниципалитете. Живут в прошлом. Задерживают прогресс.

Мне всегда любопытно слушать, когда извлечение прибылей подают под филантропическим соусом. Если бы сорвать с позиции мистера Бейкера ее одежды – дальновидно благодетельное «все для общества», – она предстала бы в своем натуральном виде. Он и еще несколько человек – буквально наперечет – будут поддерживать теперешние городские власти до тех пор, пока не скупят или не возьмут под свой контроль все будущие мероприятия по благоустройству Нью-Бэйтауна. Потом они вышвырнут вон весь муниципалитет вместе с мэром, возведут на трон прогресс, и вот тогда-то станет явным, что им принадлежат все пути, которыми этот прогресс шествует к нам в город. Из чисто сентиментальных побуждений Бейкер решил одарить меня небольшим кусочком общего пирога. Не знаю, входило ли в его намерения сообщить мне, как у них там все пойдет дальше, или же его «подхватило и занесло», но намеченный график вдруг мелькнул среди каких-то пустых фраз. Выборы в муниципалитет назначены на седьмое июля. К этому времени группа дальновидных граждан должна будет взять штурвал прогресса в свои руки.

Вряд ли найдется на свете человек, который не любит давать советы. Поскольку я все-таки продолжал оказывать некоторое сопротивление, наставник мой начинал все больше и больше горячиться и вдаваться в подробности.

– Хорошо, сэр, подумаю, – сказал я. – То, что для вас проще простого, для меня головоломка. И, конечно, мне надо посоветоваться с Мэри.

– Вот это, по-моему, зря, – сказал он. – Женский пол стал у нас слишком уж деятельный.

– Но ведь наследство-то ее.

– Вы скорее угодите ей, если преподнесете сюрпризом солидный куш. Им так больше нравится.

– Боюсь показаться вам неблагодарным, мистер Бейкер. Но я тяжелодум. Мне надо как следует все обмозговать. Вы слышали, что Марулло собирается в Италию?

Взгляд у него сразу стал настороженный.

– Совсем?

– Нет, на время.

– Надо думать, он позаботится, чтобы место осталось за вами, на случай если с ним что-нибудь приключится. Годы его не молодые. Завещание есть?

– Не знаю.

– Смотрите! Нагрянет свора итальянской родни, и вы окажетесь без работы.

Пришлось уйти под прикрытие спасительной неопределенности.

– Я столько от вас узнал, что всего сразу не прожуешь, – сказал я. – Но все-таки не согласитесь ли вы дать мне хотя бы общее представление о том, с чего все начинается?

– Могу сказать вам только одно: развитие города во многом зависит от транспорта.

– Ну что ж, трансконтинентальную линию дотянут и до нас.

– И все-таки это слишком долгий путь! Те, кто нам нужен, крупные дельцы с крупными капиталами, предпочитают путешествовать по воздуху.

– А у нас нет аэропорта?

– Вот именно.

– И мало того – нет и места, где его выстроить, разве только срыть холмы вокруг города.

– Слишком дорогая затея. Не окупит себя.

– Тогда что же вы думаете предпринять?

– Итен, не обижайтесь и положитесь на меня во всем. Сейчас я ничего не могу вам сказать. Но обещаю: если деньги у вас будут, вы не прогадаете. Я имею в виду нечто совершенно конкретное, хотя тут еще требуются кое-какие уточнения.

– Я, может, этого и не заслуживаю.

– Старинные семьи должны держаться вместе.

– Марулло тоже входит в вашу группу?

– Нет, что вы! У них там своя компания, они действуют самостоятельно.

– И, кажется, весьма успешно?

– Слишком успешно. Не нравится мне, что эти иностранцы пролезают буквально во все щели.

– Значит, ждать седьмого июля?

– Разве я это сказал?

– Нет, мне, наверно, так послышалось.

– Наверно.

И тут, покончив с обоями, вернулась Мэри. Мы сказали и проделали все, что положено по ритуалу, и медленно пошли домой.

– Как они мило нас приняли, лучшего и желать нельзя. Что он тебе говорил?

– Все то же самое. Чтобы я для начала пустил в оборот твои деньги, а я этого не хочу.

– Я знаю, милый, ты беспокоишься обо мне. Но, по-моему, будет очень глупо, если мы не воспользуемся его советом.

– Не лежит у меня к этому душа, Мэри. А вдруг он ошибается? Ты же останешься ни с чем.

– Слушай, Итен, если ты этого не сделаешь, так и знай, я сама к нему пойду со своими деньгами. Вот увидишь!

– Дай мне подумать. Я ни во что не хочу впутывать тебя.

– И не надо. Ведь счет в банке у нас общий. Помнишь, что вышло на картах?

– О господи! Опять эти карты!

– Да! Я им верю.

– Если я потеряю твои деньги, ты же меня возненавидишь.

– Нет. Мое богатство в тебе. Так Марджи нагадала.

– То, что Марджи нагадала, так мне в голову запало, что, покуда буду жить, буду в памяти хранить.

– Оставь свои шуточки.

– Может, это и не шуточки. Как бы богатство не повредило тихим радостям нашей нескладной жизни.

– Не понимаю, каким образом небольшие деньги могут чему-то повредить. Я не говорю о больших деньгах, а так… Чтобы хватало.

Я молчал.

– Ну, Итен!

Я сказал:

– О прекрасная принцесса! Не бывает так, чтобы денег хватало. Одно из двух: денег нет совсем или денег не хватает.

– Неправда.

– Нет, правда. Помнишь техасского миллиардера, который недавно умер? Он жил в гостиничном номере с одним чемоданчиком. Не оставил после себя ни завещания, ни наследников, но при жизни денег ему не хватало. Чем человек богаче, тем ему больше и больше нужно.

Она сказала ироническим тоном:

– Да, это, наверно, великий грех, но мне хочется купить новые занавески в гостиную и поставить котел побольше, так чтобы четыре человека могли принять ванну в один и тот же день, а я вдобавок – и вымыть посуду.

– Я не о твоих грехах сокрушаюсь, дурочка, а отмечаю факт, закон природы.

– Мало же в тебе уважения к человеческой природе.

– Не к человеческой, дорогая моя Мэри, а к природе вообще. Белки запасают орехов в десять раз больше, чем им потребуется. У хомяка брюхо того и гляди лопнет, а он все сует и сует за щеки, будто в мешок. А сколько умные пчелки съедают меда и сколько они, умницы, его выделывают?

Когда Мэри теряется, чувствуя себя сбитой с толку, она брызжет гневом, как спрут – чернильной жидкостью, и прячется в этом темном облаке.

– Противно слушать, – сказала она. – Хочется хоть немного порадоваться, так где там, разве ты позволишь!

– Нет, родная, не радость меня страшит, а горечь неудовлетворенности, сумятица, чванство, зависть – все, что несут с собой деньги.

Бессознательно она, вероятно, боялась того же. Она так вся и ощетинилась; поискала, где у меня больное место, нашла и с вывертом всадила туда колючки слов:

– Вот, полюбуйтесь! Продавец из бакалейной лавки, ни гроша за душой, а разглагольствует о вреде богатства. Можно подумать, ты в любую минуту способен добыть кучу денег, стоит тебе только захотеть.

– И добуду.

– Каким образом?

– Вот в том-то и вся загвоздка.

– Ничего ты не можешь, а если бы мог, давно бы у тебя все было. Хвастовство – и больше ничего. Обычная твоя манера.

Желание причинить другому боль рождает в нас злобу. Лихорадка уже овладела мной. Свинские, исступленно яростные слова поднимались во мне, как яд. Я ненавидел угрюмой ненавистью.

Мэри сказала:

– Смотри! Вон, вон там! Видел?

– Где? Что?

– Вон, мелькнуло под деревом – и прямо к нам во двор.

– Кто мелькнул? Мэри! Ну, говори! Что ты там увидела?

Я почувствовал, как она улыбнулась в темноте уму непостижимой женской улыбкой. Это называют мудростью, но тут дело, пожалуй, не в мудрости, а в том даре всепонимания, при котором и мудрость не нужна.

– Ничего ты не видела.

– Нет, видела – ссору… но она убежала.

Я обнял ее и повернул назад.

– Давай обойдем квартал, прежде чем домой.

Мы пошли туннелем ночи и больше ни о чем не говорили, да нам это и не требовалось.

Глава VIII

В детстве я с наслаждением преследовал и убивал мелкую живность, когда только мог. Кролики, белки, мелкие пташки, а позднее дикие утки и гуси валились наземь окровавленными комочками из костей, шерстки и перьев. В этом было какое-то остервенелое самоутверждение без примеси злобы, ненависти или чувства вины. Война отбила у меня аппетит к смертоубийству; так ребенок, объевшийся сладким, отворачивается от еды. Ружейный выстрел уже не исторгал из моей груди вопля неистового счастья.

В эту первую весну к нам в сад повадилась пара кроликов. Больше всего им пришлись по вкусу красные гвоздики моей Мари, и они начисто обгладывали их лепестки.

– Тебе придется покончить с ними, – сказала Мэри.

Я достал свою мелкокалиберную, всю жирную от смазки, нашел старые завалявшиеся патроны с дробью № 5, сел вечером на ступеньки заднего крыльца и, дождавшись, когда оба кролика оказались рядом, уложил их обоих с одного выстрела. Потом я похоронил пушистые останки под старой сиренью и почувствовал тоску где-то в желудке.

Я просто-напросто отвык от кровопролития. Привыкнуть человек может ко всему. К убийству, к ремеслу бальзамировщика и даже заплечных дел мастера. Привыкнешь – и дыба и клещи станут для тебя просто рабочим инструментом.

Когда дети легли спать, я сказал:

– Пойду погуляю немного.

Еще несколько дней назад Мэри стала бы допытываться – куда, зачем? – а сейчас только спросила:

– Поздно вернешься?

– Нет, не поздно.

– Я ждать не буду, мне спать хочется, – сказала она. Став на некий путь, моя Мэри, видимо, ушла по этому пути дальше меня. А я все еще терзался из-за кроликов. Может быть, это вполне естественно, когда человек, уничтоживший что-то, старается что-то создать и тем самым восстановить в себе равновесие? Не это ли послужило для меня толчком?

Я ощупью пробрался в зловонную конуру, где жил Дэнни Тейлор. Рядом с его койкой горела на блюдечке свеча.

Дэнни был совсем плох – лицо изможденное, какое-то синее со свинцовым отливом. Меня чуть не стошнило – так дурно пахло в этой грязной комнате, где под грязным одеялом лежал давно не мывшийся человек. Глаза у него были открыты и тускло поблескивали. Я приготовился услышать горячечный бред. И меня потрясло, когда он заговорил внятно, голосом и тоном прежнего Дэнни Тейлора.

– Зачем ты пришел, Ит?

– Я хочу помочь тебе.

– Будто ты не знаешь, что это бесполезно.

– Ты совсем болен.

– Думаешь, я сам этого не знаю? Еще как знаю, лучше вас всех. – Он потянулся за койку и достал оттуда бутылку «Старого лесничего», на две трети пустую. – Хочешь?

– Нет, Дэнни. А ведь это виски из дорогих.

– У меня есть друзья.

– Кто тебе его поднес?

– Не твое дело, Ит. – Он хлебнул из горлышка и сдержал отрыжку, хотя это далось ему нелегко. Лицо у него сразу порозовело. Он засмеялся. – Мой друг завел со мной деловой разговор, но я его околпачил. Он только-только собирался начать, а я уже скис. Ему, видно, невдомек было, как мне мало надо. А ты тоже с деловым разговором, Ит? Тогда я быстренько напьюсь до бесчувствия.

– Дэнни, ты меня любишь? Веришь мне? Ну, хоть сколько-нибудь, любишь?

– Конечно, люблю, но если уж говорить начистоту, так я пьянчуга, а пьянчуги больше всего любят виски.

– Если я достану тебе денег, ты будешь лечиться?

Больше всего меня испугало то, как быстро он пришел в себя, стал держаться свободно, просто – по-прежнему.

– Я мог бы сказать да, Итен. Но ты не знаешь, какой они народ, эти пьяницы. Деньги я возьму и пропью.

– Ну а если я внесу их прямо в лечебницу?

– Тебе же объясняют. Отправлюсь я туда с самыми благими намерениями, а через несколько дней сбегу. На пьяниц полагаться нельзя, Ит. Никак ты этого не поймешь! Я и соглашусь и сделаю, как надо, а потом все равно сбегу.

– Дэнни, неужели тебе не хотелось бы избавиться от этого?

– Да кажется, нет. И ты, конечно, знаешь, чего мне хотелось бы. – Он снова поднес бутылку ко рту, и меня снова поразила быстрота действия алкоголя. Мало того что он превратился в прежнего Дэнни, его восприятие, все его чувства так обострились, такая в них была ясность, что он читал у меня в мыслях. – Не обольщайся, – сказал он. – Это ненадолго. Алкоголь сначала взбадривает, а потом действует угнетающе. Надеюсь, ты уйдешь и второй стадии не увидишь. Сейчас мне не верится, что так все и будет. Пока ты на взводе, ты в это не веришь. – И тут его глаза, влажные, блестящие при свете свечи, посмотрели мне в душу. – Итен, – сказал он. – Ты предлагаешь заплатить за меня в лечебнице. У тебя же нет таких денег, Итен.

– Достану. Мэри получила наследство после брата.

– И эти деньги ты дашь мне?

– Да.

– Даже если я говорю тебе: не верь пьяницам? Даже если я заранее предупрежу тебя, что деньги я соглашусь взять, но сердце тебе разобью?

– Ты и так разбиваешь мне сердце, Дэнни. Ты мне снился. Мы с тобой были как раньше – там, в вашей усадьбе. Помнишь?

Он поднял бутылку и сразу опустил ее со словами:

– Нет, нет, потом – не сейчас. Итен, не верь, не верь пьянице. Когда он… когда я страшен, когда я как труп, мой хитрый умишко втихомолку продолжает свою работу и работает против тебя. Вот сейчас, сию минуту, я тот самый, кто был твоим другом. Я тебе наврал, что скис. Скис-то я скис, но про бутылку все помню.

– Стой, я тебя перебью, – сказал я. – А не то тебе покажется… ты меня заподозришь. Кто принес тебе эту бутылку? Бейкер?

– Да.

– И хотел, чтобы ты подписал что-то.

– Да, но тут я скис. – Он хмыкнул и снова поднес бутылку ко рту, и при свете свечи я увидел в горлышке у нее совсем крохотный пузырек. Он глотнул одну каплю.

– Вот и об этом я хотел поговорить с тобой, Дэнни. Что ему понадобилось – ваш луг?

– Да.

– Почему ты до сих пор его не продал?

– По-моему, я говорил тебе. С ним я все еще джентльмен, хотя джентльменским мое поведение теперь не назовешь.

– Не продавай его, Дэнни. Не поступайся им.

– А тебе-то что? Почему не продавать?

– Из чувства гордости.

– Нет во мне прежней гордости, только чванство осталось прежнее.

– Нет, есть. Когда ты попросил у меня денег, тебе было стыдно. Разве это не гордость?

– Да нет. Я просто ловчил. Тебе же говорят, пьяницы – они хитрые. Ты сам был смущен, и ты сам решил, что я стыжусь просить. А я не стыдился. Просто захотелось выпить.

– Не продавай его, Дэнни. Это ценнейший участок. Бейкер все знает. Иначе он не стал бы торговать его.

– А что в нем ценного?

– Это единственная ровная площадка вблизи города, где можно построить аэродром.

– Понятно.

– Если ты продержишься, Дэнни, вот тебе и начало новой жизни. Не поступайся им. Вылечишься, вернешься обратно, а в гнездышке у тебя яичко.

– Яичко без гнездышка. Может, лучше продать луг, деньги пропить, а когда… «подымется ветер и ветку пригнет, птенец желторотый в траву упадет», – сиплым голосом пропел он и засмеялся. – Тебе тоже понадобился наш луг, Итен? Ты за этим сюда пришел?

– Я хочу, чтобы ты выздоровел.

– Я и так здоров.

– Выслушай меня, Дэнни. Какой-нибудь голодранец волен поступать как ему угодно. Но ты не голодранец, у тебя есть нечто такое, чем весьма интересуется группа дальновидных граждан нашего города.

– Поместье Тейлоров. Нет, я им не поступлюсь. Я тоже дальновидный. – Он с нежностью посмотрел не бутылку.

– Дэнни! Говорят тебе, это единственное место для аэропорта! Оно для них своего рода ключевая позиция. Им без него зарез! Или строить там, или срывать холмы, а это обойдется чересчур дорого.

– Значит, они у меня в руках, и я их еще поманежу.

– Ты забываешь, Дэнни. Имущий человек – драгоценный сосуд. Я уже слышал разговоры, что гуманнее всего было бы поместить тебя в соответствующее заведение, где ты будешь под присмотром.

– Не посмеют.

– Посмеют! Да еще возведут это в добродетель. Ты же знаешь, как в таких случаях поступают. Судья – человек тебе известный – вынесет решение о твоей неправоспособности. Назначит опекуна, и я догадываюсь, кого именно. Все это обойдется недешево, твой земельный участок, разумеется, будет продан для покрытия расходов, а теперь догадайся, кто его купит.

Глаза у Дэнни блестели, и он слушал меня, раскрыв рот. Потом отвернулся.

– Ты хочешь взять меня на испуг, Итен, но время выбрал неподходящее. Приходи с утра, когда я лежу пластом и весь мир как зеленая блевотина. А сейчас тройную силу придал мне сей штоф в моей руке. – Он взмахнул бутылкой, точно мечом, и глаза у него превратились в щелочки, блестевшие при свете свечи. – Я тебе разве не говорил, Ит? По-моему, говорил. У пьяниц совсем особенный ум – хитрый, злой.

– Но я же предупредил тебя, как все будет.

– Да, ты прав. Я с тобой согласен. Очень убедительно у тебя получилось. Но вместо того, чтобы напугать меня, ты разбудил во мне дьявола. Кто думает, что пьяница – существо беспомощное, тот болван. Пьяница это существо особенное, и возможности у него тоже особенные. Я могу постоять за себя, и сейчас у меня просто руки чешутся схватиться с кем-нибудь.

– Молодец! Давно я хотел это услышать!

Он навел на меня бутылку и прицелился, будто на горлышке у нее была мушка.

– Дашь мне взаймы деньги Мэри?

– Да.

– Без гарантий?

– Да.

– Зная, что шансов получить их обратно – один против тысячи?

– Да.

– Пьяница способен на любую подлость, Ит. Не верю я тебе. – Он облизнул свои пересохшие губы. – И дашь деньги мне в руки?

– Когда прикажешь.

– Я же тебе говорил – нельзя давать.

– А я дам.

На этот раз он запрокинул голову, и со дна бутылки поднялся большой пузырек. Когда он отнял ее ото рта, глаза у него блестели еще ярче, но они были холодные и бесстрастные, как у змеи. – На этой неделе принесешь?

– Да.

– В среду?

– Да.

– А сейчас у тебя не найдется двух долларов?

Как раз столько при мне и было – долларовая бумажка и монеты в пятьдесят, двадцать пять центов, две по десять, пятицентовик и три пенни. Я ссыпал все это в его протянутую руку.

Он допил виски и швырнул бутылку на пол.

– Ты у меня в умных никогда не числился, Ит. Тебе известно, что даже первоначальный курс лечения обойдется около тысячи долларов?

– Ну и пусть.

– Игра интересная! Но это не шахматы, Ит, а покер. Я когда-то был хорошим покеристом… пожалуй, слишком хорошим. Ты делаешь ставку на то, что мой луг пойдет в обеспечение займа. И вторая твоя ставка, что такое количество виски – на тысячу-то долларов – убьет меня, а тебе свалится в руки аэропорт.

– Как тебе не стыдно, Дэнни!

– А мне ничего не стыдно. Я ведь тебя предупреждал.

– Неужели ты не веришь, что я действительно хочу тебе добра?

– Нет. Но я… я не могу сделать так, чтобы все вышло, как ты хочешь. Ты помнишь меня мальчишкой, Ит. А я тебя разве не помню? В тебе судья еще в детские годы сидел. Ну ладно. Я уже весь высох. Бутылка пустая. Ухожу. Так, значит, тысяча долларов.

– Хорошо.

– В среду, наличными.

– Принесу.

– Никаких обязательств, никаких расписок – ничего. И не воображай, Ит, что я такой, как прежде. Вот эта моя подружка ведь камня на камне во мне не оставила. Ничего теперь нет – ни чести, ни совести. Посмеюсь я над тобой от всей души, и на большее не рассчитывай.

– Я об одном тебя прошу – начни, попробуй.

– Пообещать я могу, Ит. Но, надо думать, ты уже понял, чего стоят обещания пьяницы. Приноси деньги, приноси. Можешь остаться здесь, сколько пожелаешь. Мой дом – твой дом. А я ухожу. Итак, до среды, Ит. – Он встал с койки, сбросил одеяло на пол к стене и, пошатываясь, вышел из своей конуры. Молния у него на брюках была спущена.

Я посидел несколько минут один, глядя, как растет стеариновый наплыв на блюдце. Он говорил правду – все было верно, кроме одной вещи, на которую я и делал ставку. Не настолько же он изменился! Где-то среди этих обломков был Дэнни. Я не допускал мысли, чтобы он отрубил от себя этого Дэнни Тейлора. Я любил Дэнни и был готов… на то, о чем он говорил. Был готов. Издали до меня донесся его резкий, пронзительный фальцет: