355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джоан Смит » Аромат розы » Текст книги (страница 1)
Аромат розы
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 17:00

Текст книги "Аромат розы"


Автор книги: Джоан Смит



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Джоан Смит
Аромат розы

Глава 1

– Да, миледи, придется изрядно поработать, – мрачно покачала головой Бродаган. – К этой куче рухляди и не подступиться.

Она называет меня и мама «миледи», потому что считает ниже собственного достоинства работать у какой-то простой миссис Баррон. В молодости она знавала куда лучшие времена и, когда жила в Ирландии, даже чистила картошку на кухне отеля «Дублин Хаус». Свой собственный титул «миссис» она тоже присвоила незаконно. Миссис Бродаган ни разу не довелось вкусить прелести законного брака. По-моему, все холостяки у нас в Кристендоме должны на коленях благодарить Всевышнего за то, что она не удостоила их своим вниманием.

Эта женщина заставит трепетать самого Аттилу. У нее могучие плечи, как у лошади, и рост пять футов десять дюймов[1]1
  5 футов 10 дюймов = 1, 83 м


[Закрыть]
. Вместе с накрахмаленным белым головным убором она возвышается на добрых шесть с половиной футов[2]2
  6, 5 фута =1, 98 м


[Закрыть]
. Замысловатое сооружение, похожее на митру епископа, появилось у нее на голове одновременно с титулом «миссис». Раньше она была просто Абигайль Бродаган и носила обыкновенный скромный чепчик. Ее черные волосы год от года становятся все чернее. Теперь они приобрели какой-то неестественный блеск, как ботинки, начищенные фирменной ваксой. Она носит накрахмаленный белый передник и черное платье. По характеру она мрачная пессимистка, заранее чувствует приближение беды и обожает страдание. Мама говорит, что Бродаган не хочет удалять больной зуб, потому что получает удовольствие от зубной боли. Думаю, что мама, как обычно, немного преувеличивает.

Теперь, когда я отвела душу и перемыла все косточки бедной Бродаган, нужно, справедливости ради, добавить, что она отличная экономка и повариха.

Стоя на пороге, мы с мама размышляли, куда девать все эти вещи, так как решили перенести в эту комнату мою студию. Раньше здесь была спальня дяди Барри, брата мама. Он умер полгода назад.

Барри Макшейн пытался сделать карьеру, работая в Джон Компани, более известной под названием «Ост-Индская Компания», но ничего из Индии не привез, кроме скромной пенсии. Сначала он ненадолго отправился домой в Ирландию, а потом приехал к нам погостить, да так и остался, и прожил у нас в мансарде целых пять лет. Он сам настоял на том, чтобы мы брали с него плату за комнату и стол, как с обыкновенного постояльца. Дядя Барри не причинял нам много хлопот. Мы даже рады были, что у нас в доме есть мужчина. Папа умер за год до его приезда.

Теперь, после смерти дяди, я решила устроить в его комнате студию. Комната дяди большая, восьмиугольная, как нельзя лучше подходит для студии. Из окон открывается великолепный Кентский пейзаж: поросшие лесом холмы, бархатные лужайки и фруктовые деревья, живописно разбросанные как капли росы. В комнате много света, потому что окна с трех сторон. Удобно и то, что на мансарду ведет отдельная лестница. Однако, прежде, чем поселиться, здесь нужно как следует поработать – убрать лишний хлам и мебель, оставшиеся после дяди.

– Это вам пока не понадобится, – сказала Бродаган, качнув своей митрой в сторону кровати со старинными золочеными портьерами.

– Нет, конечно, но я оставлю письменный стол, пару стульев и, пожалуй, этот старинный комод, в нем можно держать краски и кисти.

Мебели в комнате было немного, но зато масса всякого хлама. Дядя привез из Индии несколько огромных чемоданов, набитых сувенирами. Тут были и яркие цветные шали, развешанные на спинках стульев, и подставка для зонтиков в виде ноги слона, доверху заполненная всякими безделушками. На столе стояла медная статуэтка лукаво улыбающегося многорукого Шивы. В шкафу, кроме одежды, лежали все те же коробки с сувенирами.

– Настоящая лавка древностей, – заключила Бродаган.

– Прямо не знаю, с чего начать, – сказала мама, огорченно оглядывая комнату.

Мама у меня женщина несовременная. Она похожа на изящную даму, сошедшую с картины Фрагонара. Маленькая, бледная, с миловидным личиком. Ее рыжие волосы уже слегка тронуты сединой, но пока еще не утратили своего блеска. Она все еще носила траур по покойному брату. Мне, как племяннице, достаточно было полугода траура, и уже в июне я снова стала носить цветные платья.

– Я велю Стептоу сходить за ящиками в подвал и перенести весь этот мусор на чердак, – сказала Бродаган, окинув презрительным взглядом кровать, шали, ногу слона и Шиву.

Мама принадлежит к числу женщин, которые никогда ничего не выбрасывают. Наш чердак до потолка забит старьем, которое копится уже двадцать шесть лет. Она подошла к кровати и осторожно погладила пыльные шелковые портьеры.

– Они приехали со мной из Ирландии, Зоуи, – произнесла она дрогнувшим голосом. Ирландия, да будет вам известно, считается у нас в доме священной страной. Если бы мама привезла оттуда кусок торфа, и он бы хранился у нас в Гернфильде как драгоценная реликвия.

– Не беспокойтесь, мама, Бродаган проследит, чтобы все это аккуратно упаковали.

Мама подошла к столу, взяла старую стеклянную чернильницу с отбитыми краями и стершейся крышкой, которая когда-то была покрыта серебром.

– Я помню, как Барри подарили ее на шестнадцатилетие. Все считали, что он будет писателем. Я поставлю ее на письменный стол в кабинете.

У нас на письменном столе уже стояли две чернильницы, но сейчас меня это не волновало. Важнее было убрать чернильницу из моей студии.

Мама ходила по комнате, одну за другой отбирала старые вещи и решала, где их лучше поставить. Но я не очень огорчалась, потому что восьмиугольная комната на самом верхнем этаже, и мама не будет сюда часто заглядывать. Я просто подожду, пока она уйдет и скажу Бродаган убрать старый ковер и портьеры куда-нибудь подальше, пока мама не приказала повесить их в парадной гостиной.

Печально оглядев комнату, мама вздохнула:

– Я пришлю Стептоу с ящиками. Бродаган, не забудьте чернильницу и осторожнее с портьерами, они очень ценные.

– Ступайте к себе вниз, миледи, мы весь этот мусор мигом отсюда вынесем.

Мама, наконец, ушла, а я стала доставать из шкафа дядины пиджаки.

– Шкаф пусть останется здесь, Бродаган. Он очень тяжелый и его лучше не трогать. Я буду хранить в нем свои вещи.

Бродаган сняла с вешалки дядин пиджак и задумчиво его оглядела.

– Да, странная все-таки штука – жизнь, – мрачно проговорила она. – Вот мистер Барри лежит уже на кладбище и трава растет на его могиле, а ведь он мне ровесник. Когда-то он считался самым завидным женихом у нас в Уиклоу. Даже знатные аристократки по нем вздыхали. Папаша надумал женить его на дочке лорда Мунстера, но он не захотел подчиниться отцовской воле и уехал в Индию. Жаль, что он там связался с жуликами, – добавила она не без злорадства.

Она имела в виду неприятности, которые были у дяди с Джон Компани в Калькутте, где он служил главным бухгалтером. Один из его помощников похитил какие-то деньги, принадлежащие компании, и скрылся. Преступника вскоре разыскали, и большая часть денег была возвращена. Поскольку дядя Барри был его начальником, часть вины легла и на него, и он ушел в отставку немного раньше положенного срока.

Мои размышления прервал Стептоу, наш дворецкий. Он принес ящики. Я оставила слуг убирать дядины вещи и спустилась в голубую комнату. Там была моя старая студия. Собрав краски, кисти и другие принадлежности, я сложила их в картонку для шляп, чтобы потом отнести наверх в мансарду. Мне с трудом удалось получить разрешение мама устроить новую студию в восьмиугольной комнате. По-моему, она боится, что я начинаю чересчур серьезно относиться к живописи и из-за этого, в конце концов, останусь старой девой.

Может быть, она и права. Я не из тех девиц, которые бегут к алтарю, как будто это королевский трон. И я не встретила еще мужчину, который увлек бы меня больше, чем моя живопись. Помню, еще в детстве, я пыталась рисовать все, что видела вокруг себя кошек, птиц, лошадей, а позже человеческое лицо и фигуру. Пейзажи меня не очень интересовали. После возвращения дяди Барри из Индии мой интерес к живописи стал настоящей страстью. Дядя меня хвалил и говорил, что у меня, несомненно, есть талант. Он как-то повез нас с мама отдохнуть в Брайтон, и там на художественной выставке я познакомилась с графом Борсини. Набравшись храбрости, я похвалила его картины и пожаловалась, как мне бывает трудно поймать нужный ракурс. Не прошло и двух недель, как он любезно согласился приехать к нам посмотреть мои работы.

Я снова встретила его осенью того же года в Альдершоте. Это был еще один чудесный сюрприз. Обычно он проводил зиму в Лондоне, но ему надоело ездить повсюду за своими патронами. К тому же он охладел к портретам и стал все больше увлекаться пейзажами, а Кент самое интересное место для пейзажиста в Англии. Вот он и поселился в Альдершоте и устроил там свою студию. Он поинтересовался моими успехами, я пожаловалась, что успехов никаких нет, и он тут же согласился дать мне несколько уроков. Когда он не слишком занят (а он сейчас как раз не слишком занят), он приезжает к нам в Гернфильд раз в неделю во вторник в два часа дня, в течение двух часов занимается со мной живописью, пьет чай и возвращается в город. Когда был жив дядя Барри, он обычно, выполнял обязанности моей компаньонки и присутствовал на наших уроках. После его смерти эту миссию взяли на себя мама, Брбдаган или моя приятельница миссис Чотон. Так как я рисую людей, компаньонка заодно служит и моделью. В хорошую погоду наши занятия проходят на свежем воздухе. Осенью мы, по-видимому, снова вернемся в студию. У нас в доме долго обсуждался вопрос о компаньонке, и теперь решено, что солиднее будет пригласить какую-нибудь даму. Тогда мама и Брбдаган не нужно будет лазить наверх в мансарду. Пока только миссис Чотон, жена нашего доктора, проявила некоторый интерес к нашим занятиям, но, боюсь, это скорее интерес к самому Борсини, чем к искусству.

Я забыла сказать, что Борсини холост и красив. Типичный итальянец, темноволосый, с романтической внешностью, которая нравится молодым английским леди и вызывает зависть английских джентльменов. Граф – младший сын в семье, и поэтому у него нет надежды получить в наследство замок своего отца в Венеции. Кажется их замок находится в Венеции, хотя он как-то говорил, что отец прислал ему вино со своих виноградников в Тоскании. Видимо, у семейства Борсини несколько имений.

Сначала Брбдаган называла его «ловкач» и говорила, что он очень хитро меня опутал. Она думала, что он охотится за пятью тысячами, которые должны достаться мне в наследство. Я напомнила ей, что он пишет портреты самого принца Уэльского, и ему не нужны мои жалкие гроши. Но очень скоро ее неприязнь к Борсини сменилась обожанием. Это произошло, когда он в шутку стал оказывать ей знаки внимания.

В ожидании, пока Брбдаган и Стептоу освободят мою студию, я навела порядок в голубой комнате. Как-то я уронила бутылку с льняным маслом на ковер, и пришлось переставить мебель, чтобы скрыть пятно. Нужно обязательно сказать Стептоу, чтобы он убрал ковер из комнаты дяди Барри, пока его не постигла та же участь. Я решила раскошелиться и купить линолеум. Окна будут без занавесок, стены выкрашу в строгий белый цвет (Борсини сказал, что он хорошо отражает свет), и комната будет настолько соответствовать своему профессиональному назначению, насколько это возможно сделать за десять фунтов. В самое ближайшее время нужно купить второй мольберт. Он может понадобиться для миссис Чотон, да и я смогу иногда работать над двумя полотнами одновременно. Когда мы с дядей Барри были в студии Борсини в Альдершоте, у него стояли начатые картины сразу на четырех мольбертах.

После того, как мне стукнуло двадцать пять, я перестала думать о замужестве и решила всю себя отдать своей первой любви – искусству. Борсини говорит, что единственная причина, почему в мире так мало знаменитых художниц – замужество. Искусство требует полного самоотречения. А как может женщина посвятить себя искусству, если ей приходится постоянно думать о детях, обеде или о том, как бы получше принять сослуживцев мужа? Борсини считает, что я делаю большие успехи, но у меня слишком светлая палитра. Его палитра сверкает всеми оттенками драгоценных камней: рубинов, изумрудов, сапфиров и топазов. Мне не удается найти такие сочные оттенки на человеческом лице. Чтобы скоротать время, я решила начать новый набросок. Большое количество автопортретов в моей коллекции вовсе не означает любовь к собственной персоне, просто у меня нет натурщиков. Когда я остаюсь одна, я часто сижу перед зеркалом и рисую себя, как это делал Рембрандт. Художнику, как любому ремесленнику, нужно тренировать руку. Я подвинула стул поближе к зеркалу, положила альбом на колени и стала вглядываться в знакомое отражение в зеркале.

Немногие женщины знают каждую черточку своего лица так хорошо, как я. Борсини утверждает, что у меня классическое лицо, хотя и не совсем правильное. Он добр ко мне и, как всякий итальянец, любит говорить комплименты. Я немного похожа на гречанку, но глаза у меня зеленые. В последнее время я стала носить волосы, заколотыми в греческий узел, но вовсе не потому, что хочу быть похожей на гречанку – просто так удобнее. Мой нос далек от классического идеала, он у меня немного длинноват. У Венеры нос не был таким длинным, да и рот не был таким большим. Мой наставник говорит, что истинная красота уникальна потому, что она не совсем точно следует идеалу. Боюсь, в моем лице слишком много отклонений от идеала. Многие считают меня привлекательной, даже хорошенькой, но никто, кроме Борсини, не говорил мне, что я красива.

Когда я работаю, время проходит незаметно. Я слышала, как носили ящики из мансарды вниз, потом по коридору и наверх по лестнице на чердак. И, наконец, митра Бродаган появилась в дверях, и она скомандовала:

– Идите пить чай, миледи. Ваша студия готова, можете сами посмотреть, если хотите. Мои старые ноги больше не смогут одолеть эту проклятую лестницу. Я уже семь раз на нее карабкалась. Сама удивляюсь, как выдержала такое. Вы еще молоденькая, и вам ничего не стоит сбегать наверх.

– Спасибо, Бродаган.

Я отложила свой набросок и побежала наверх. Нужно было оценить ее работу. Бродаган никогда не старается ради денег, но очень любит, чтобы ее похвалили.

Стептоу все еще был в студии, он выдвигал ящики комода один за другим и просматривал их содержимое. Дворецкий – единственный слуга-англичанин в нашем доме. Выйдя замуж, мама привезла с собой слуг из Ирландии. Когда они уходили на пенсию или умирали, она заменяла их другими, тоже ирландцами. Стептоу вежлив с другими слугами, но относится свысока ко всем, кроме Бродаган. Ее он побаивается. Он пожилой седеющий брюнет среднего роста. Мне так и хочется употребить любимое словечко Бродаган «спесивец». Когда-то Стептоу работал в доме у наших местных аристократов Уэйлинов.

– Прикажете убрать белье вашего покойного дядюшки, мадам? – спросил он. Стептоу всегда называет меня и мама «мадам».

– Да, сложите всю его одежду в ящики. Я распоряжусь, чтобы все это отнесли в богадельню.

Даже мама не станет настаивать, чтобы старая одежда хранилась в доме.

Стептоу начал вынимать рубашки из верхнего ящика, а я ходила по комнате и старалась представить, какой она станет, когда будет убрана кровать, сняты портьеры, постелен линолеум и стены покрашены в белый цвет. В этот момент я повернула голову и увидела, что дворецкий держит за шнурок небольшую кожаную шкатулку.

– Что это? – спросила я. Он протянул шкатулку мне.

– Там что-то бренчит, мадам. Я развязала шнурок и высыпала содержимое на ладонь. Луч солнца упал на этот странный предмет, и он засверкал мириадами маленьких радуг. Я смотрела на него, затаив дыхание, и не смела поверить своим глазам. Это было великолепное бриллиантовое ожерелье. Я нащупала замочек и повернула ожерелье так, чтобы в нем лучше отражались лучи солнца. Это была нитка мелких бриллиантов, а впереди были подвески из более крупных камней. Я не знаю, как называются бриллианты разной огранки, но там были камни различной формы, причем, некоторые довольно крупные.

У дяди Барри не было состояния. За квартиру и стол он платил нам из своей пенсии, которую получал от Компании.

– Где он мог это взять? – спросила я. Почти целую минуту я предавалась сладким грезам. А что, если дядя все-таки привез много денег из Индии? Или, может быть, какой-нибудь принц подарил ему эти бриллианты в награду за спасение жизни? Дядя часто рассказывал нам такие трогательные истории. Набобы понятия не имеют о стоимости драгоценных камней. За эту минуту я успела мысленно совершить путешествие в Италию и полюбоваться шедеврами мастеров в сопровождении Борсини. Мы с мама сняли виллу во Флоренции – колыбели Ренессанса. И вот мы уже в Венеции, плывем в гондоле по Большому каналу к дворцу графа Борсини.

Стептоу подошел поближе и заглянул мне через плечо. Он кашлянул и произнес, хитро улыбаясь:

– Оно очень похоже на ожерелье леди Маргарет Макинтош, которое было украдено пять лет назад, мадам.

– Украдено? Господи! Вы хотите сказать, что дядя Барри его украл?!

– Я, конечно, не смею говорить такое, мадам, но я уверен, что это то самое ожерелье или точная его копия.

Глава 2

Я со всех ног кинулась вниз. Мама уже ждала меня к чаю. Как только я появилась на пороге, она взяла чайник и принялась разливать чай. Я подбежала, задыхаясь от волнения, и протянула ей ожерелье.

Она удивленно заморгала:

– Что это, Зоуи? Где ты это взяла? Да ведь это же бриллианты!

– Конечно, бриллианты. Стептоу говорит, что это ожерелье, которое украли у леди Маргарет Макинтош.

Мама испуганно ахнула. Она оглянулась, не подслушивает ли нас кто-нибудь.

– Где оно лежало? – она отодвинулась подальше, боясь прикоснуться к ожерелью.

– Оно было спрятано у дяди в комоде. Он украл его, мама! Что нам теперь делать?

– Ты уверена, что это то самое ожерелье?

– Стептоу говорит, что это оно. Посмотри сама.

Она, наконец, отважилась взять ожерелье в руки. Нахмурив брови, она рассматривала его со всех сторон.

– Боюсь, что он прав. Стептоу знает, что говорит. Слуги всегда все знают. Ты ведь помнишь, он несколько лет работал в Парэме старшим лакеем. Он наверняка много раз видел это ожерелье.

Парэм – это имение нашего соседа лорда Уэйлина. Когда он не в Лондоне, то живет в нем со своей овдовевшей матерью. Это настоящий светский кит среди нас, жалких провинциальных рыбешек. Год назад, когда леди Маргарет была еще жива, она тоже жила в Парэме, чтобы леди Уэйлин не было скучно одной.

Бриллиантовое ожерелье леди Маргарет было украдено пять лет назад. Это как раз совпадало с дядиным приездом к нам, в Гернфильд, и получалось, что он мог украсть ожерелье.

– Может быть, Барри постоянно этим занимался, – испуганно сказала мама. – Странно, что он украл только это ожерелье.

– Не говорите так, мама! – простонала я, беспомощно опускаясь на диван. Когда ко мне вернулась способность рассуждать здраво, я поняла, что она права. Несмотря на ужас, охвативший меня, я понимала, что нужно снова пойти в мансарду и поискать в других ящиках. Если дядя Барри действительно был вором, мы должны знать всю правду, какой бы страшной она ни была.

– Я пойду наверх и поищу еще, – сказала я, вздохнув.

Мама сидела на диване и обмахивалась носовым платочком, как и подобало леди с картины Фрагонара.

– Я посижу здесь, Зоуи, мне плохо. О, Боже, что теперь с нами будет? Ты же знаешь, я в таких делах ничего не понимаю, и ты сама должна решить, что делать.

Я похлопала ее по плечу, чтобы она успокоилась, и помчалась наверх в мансарду. Стептоу уже перерыл все ящики комода и письменного стола. Он, так же как и мы, подумал, что дядя мог украсть не только это ожерелье.

– Больше пока «трофеев» нет, мадам, – сказал он, злорадно смакуя обидное слово «трофеи».

– Ищите еще. Надо обыскать все его пиджаки, ботинки. Все, до последней мелочи. И сразу зовите меня, если что-нибудь найдете.

– Да, мадам.

Его коричневые масляные глазки были полны злорадства. Он стал старательно вытрясать носки и трусы, едва сдерживая ехидную улыбку. Когда мы со Стептоу закончили свою работу, я спустилась к мама и сообщила ей, что «трофеев» больше не обнаружено.

– Слава Богу! Но что мы будем делать с этим? – спросила она, указывая пальчиком на ожерелье, как будто это была дохлая крыса. Ожерелье лежало на самом краю стола.

– Леди Маргарет давно умерла. Что если мы просто спрячем его где-нибудь на чердаке?

– Мама! Так нельзя! Мы должны вернуть его в Парэм, пусть они сами решают, что с ним делать.

– У леди Уэйлин и без того много бриллиантов. Зачем ей еще это ожерелье?

– А что, если это одна из фамильных драгоценностей и оно принадлежит по наследству пасынку леди Маргарет? Мы не можем оставить эту вещь у себя. Это нечестно.

– И за что такая беда на меня свалилась! Позора не оберешься. Может быть, мы как-нибудь незаметно переправим его в Парэм, и они не узнают, где оно было все это время. Например, пошлем по почте.

– Как можно послать бриллианты по почте? Это очень рискованно.

– Пожалуй, ты права. Да и кто-нибудь может увидеть нас, когда мы будем его отправлять. А что, если нам прийти с визитом к леди Уэйлин и незаметно засунуть его за спинку дивана или в вазу? Потом они его обнаружат, и никто не узнает, что его украл Барри.

– Но ведь нас никогда не приглашают в Парэм, мама, – заметила я.

К Уэйлинам нельзя было прийти в гости просто так, без приглашения. Они принадлежат к высшему свету. За свои двадцать пять лет я была у них только три раза, да и то, когда у них было много других гостей. Во время выборов лорд Уэйлин становился очень общительным и гостеприимным и устраивал большие и шумные приемы. К сожалению, в ближайшее время выборы не предвиделись.

– А, может быть, леди Уэйлин заинтересуется твоими уроками с Борсини? – спросила мама. – Ты могла бы зайти и пригласить ее. Ведь он все-таки тоже граф.

Мне было лестно, что я беру уроки у графа, но план мама был совершенно нереален. Мне стало смешно, когда я представила себе, как величественная леди "Уэйлин карабкается по крутой лестнице в мою маленькую студию в мансарде.

– Нет, мама, это никуда не годится.

– А что, если привлечь ее в Общество любителей книги, которое вы хотите организовать.

Общество любителей книги – это идея миссис Чотон. Она где-то прочитала о дамах, которые в складчину покупали какую-нибудь книгу, читали ее по очереди, а потом обсуждали.

– А леди Уэйлин интересуется книгами?

– Я иногда вижу ее в нашей библиотеке, она берет книги на дом. А это значит, что она не любит тратить деньги на покупку книг. Все равно, нам нужно обдумать этот план, Зоуи, иначе нам остается только одно – признаться, что Барри был вором. Но время для этого самое неподходящее – закончился зимний сезон в Лондоне и неделю назад лорд Уэйлин вернулся домой. Может быть, миссис Чотон согласится пойти с тобой?

Вряд ли Уэйлины обрадуются визиту какой-то докторши, брат которой держит дешевую пивную. Чотоны не очень то высоко котируются у нас в Альдершоте. Даже мама и я не могли рассчитывать на теплый прием, а ведь мы принадлежим к старой благородной семье.

– Не увиливайте, мама! Вы сами должны пойти туда со мной. Вы постараетесь отвлечь леди Уэйлин, а я суну ожерелье в какую-нибудь вазу или за диван.

– Давай пойдем завтра, Зоуи. У меня будет хоть один вечер, чтобы подготовиться к этому испытанию.

– Прежде, чем отправиться туда, не мешает проверить, нет ли у дяди Барри еще каких-нибудь сюрпризов. Если Стептоу откопает другие «трофеи», нам придется придумывать новый способ, чтобы вернуть их.

– Мне просто не хочется верить, что Барри мог это сделать, – сказала мама, отпивая чай маленькими глоточками. Помню, он был очень огорчен, когда вернулся домой без гроша. Многие его коллеги приехали настоящими набобами. Если он украл ожерелье из-за денег, почему он тогда не продал его, а спрятал у себя в комоде? Все это очень странно. А, может, он страдал клептоманией, как миссис Фланаган, помнишь, та, что унесла рулон ленты из магазина тканей?

– Странно, что он вообще мог добраться до этого ожерелья. Ведь он, кажется, никогда не был в Парэме.

– А ведь правда, – обрадовалась мама. – Когда Уэйлин в последний раз устраивал прием, Барри был в Лондоне. А леди Маргарет, насколько я припоминаю, обнаружила пропажу в Танбридж Уэллз. Она часто ездила туда на воды.

– По-моему, дядя Барри никогда не был в Танбридж Уэллз.

– Нет, конечно, зачем ему туда ездить? Он был здоров, как бык, пока не умер, бедняга. Но он под любым предлогом старался удрать в Лондон. Там он ходил в «Ост Индия Хаус» поболтать с приятелями. Но в Танбридж Уэллз – нет, никогда.

– Тогда как же ему удалось заполучить ожерелье? – спросила я. Мама недолго размышляла над этой проблемой.

– Знаешь, Зоуи, все, наверно, было еще хуже, чем мы думаем. У них была целая шайка: один крал вещи, а другие сбывали краденое.

– Если бы все было так, как вы говорите, мама, он был бы богатым человеком. Но вы же знаете, у него не было ни гроша, когда он умер. Он мог припасти хотя бы пару сотен фунтов на черный день. На себя он тратил совсем немного, у него не было дорогостоящих привычек.

– И я брала с него за стол и за квартиру чисто символическую плату, – добавила мама. – Можно было скопить несколько сотен даже из его пенсии. Я думала, что у него отложено хотя бы на похороны, но мне пришлось самой заплатить за гроб и все остальное. Наверно, он играл в азартные игры потихоньку от нас! – мама не могла придумать другого объяснения.

– А, может, у него была женщина в Лондоне? – предположила я. Мы знали, что в Калькутте у него была какая-то Зуринда Джоши. Сам Барри никогда не упоминал ее имя в своих письмах, но я встречала его в семейной переписке. Они боялись, что Барри женится на этой темнокожей красавице.

– Очень может быть. Когда-то он пользовался большим успехом у женщин. Может, он посылал деньги этой Зуринде?

– Тогда, почему он не продал ожерелье? Оно было украдено пять лет назад, но он хранил его до самой смерти.

Я никогда не думала, что возненавижу бриллианты. Глядя на эту сверкающую горсточку камней на столе, я испытывала неподдельное отвращение.

Пришел Стептоу и торжественно объявил:

– В вещах мистера Макшейна, кажется, больше нет краденых драгоценностей, мадам. Прикажете отослать ожерелье в Парэм?

– Это не Ваша забота, Стептоу! – воскликнула мама.

Мы были так напуганы, что забыли про Стептоу. Я решила играть в открытую:

– Мы хотим вернуть его незаметно, Стептоу. И будем вам очень признательны, если вы не будете рассказывать об этом ожерелье слугам и посторонним людям.

Стептоу помолчал немного, по-видимому, обдумывая, что бы лучше содрать с нас в знак нашей признательности. Это был неприятный чванливый тип. Мы с мама его не любили и держали только потому, что он, открывая двери, умел произвести на посетителей внушительное впечатление своим важным видом, подобающим дворецкому из знатного дома.

– Разумеется, мадам. И если вы изволите еще на минуточку задержать внимание на моей скромной особе, я осмелюсь спросить, что вы решили насчет прибавки к моему жалованью? – протянул он, искоса поглядывая на нас.

Стептоу постоянно требовал прибавки, и мы уже три раза повышали ему жалованье. Бродаган за это же время получила только одну прибавку. Это его новое требование было просто вымогательством, но сейчас мы не могли поставить его на место.

– Какую прибавку вы хотели бы получить, Стептоу? – с опаской спросила мама.

– Пять фунтов за квартал меня устроят, мадам.

– Но ведь на прошлой неделе вы просили три фунта! – запротестовала я.

– Да, мадам, но сейчас мне кажется, что пять меня больше устроят. – Он перевел взгляд на бриллианты, а потом красноречиво посмотрел на мама. – Спасибо, мадам, – и, поклонившись, вышел из комнаты.

– Вот каналья! Он и в аду не пропадет! – воскликнула мама.

– Это просто невыносимо! Мы не должны давать ему больше ни пенса!

– Тогда нам придется рассказать Уэйлинам всю правду.

– Мы, пожалуй, сможем выкроить еще пять фунтов в квартал, но, если он потребует сверх этого хоть один пенс, мы должны его выгнать, мама. И пусть он рассказывает о нас что угодно, никто не станет его слушать. Все знают, что мы люди честные.

– Но не все в городе уверены, что Барри был честным человеком. Ходили разные слухи о той досадной ошибке у него в банковских бумагах в Индии. Как неприятно, что завтра надо идти с визитом в Парэм, – сказала мама тоскливо, помешивая чай. – У меня прямо сердце уходит в пятки от страха, когда подумаю об этом.

– Мы должны пойти утром, потому что после обеда ко мне приезжает Борсини.

– О Боже! Одна неприятность за другой. Сначала я узнаю, что у нас в семье был вор, а теперь еще этот визит! Хотя бы самого лорда не было дома, когда мы придем. С меня и одной его мамаши достаточно. А уж если я столкнусь лицом к лицу с лордом, да еще с крадеными бриллиантами в кармане, я тут же во всем признаюсь и попаду в тюрьму.

– Нет, скорее ты будешь болтаться на виселице.

– Ну и шуточки у тебя, Зоуи! – она стала старательно накладывать тени. – Нельзя плохо говорить о мертвых, но, по-моему, Барри поступил со мной непорядочно. Я ведь всегда была добра к нему и приютила его у себя, а он принес черный позор в наш дом. Разве я не права, Зоуи? – Когда мама расстроена, она часто употребляет ирландские выражения, к которым привыкла с детства. – Барри всю жизнь нас обманывал, и теперь я имею право осуждать его. Я всегда считала его двуличным и не очень бы удивилась, узнав, что это он залез в кассу, тогда, в Индии.

– Но это же не правда. Они ведь поймали негодяя, который это сделал. Дядя Барри ушел в отставку с чистой характеристикой и получил полную пенсию.

– Может быть, может быть… Но ты помнишь, как он внимательно следил за почтой. Он всегда ждал, когда ее приносили, хватал свои письма и прятал их в карман, чтобы никто их не видел. Не иначе, как это были инструкции дружков из его банды.

– А я всегда думала, что это письма от Зуринды. После его писем в прихожей всегда сильно пахло мускусом. У него была какая-то тайна. Но богатства он так и не нажил и даже на гроб себе не скопил.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю