Текст книги "У края темных вод"

Автор книги: Джо Лансдейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

2

Дом преподобного Джоя оказался невелик, но крепко сложен из бревен и крыт мелкой дранкой. Он поднимался выше большинства одноэтажных домов. Дранка была покрыта тонким слоем дегтя, чтобы не просочилась вода, а по краям из дранки торчал рубероид. Крыша так и сверкала на солнце. Парадное крыльцо тоже было сколочено на совесть, ступеньки надежные, на площадке – кресло-качалка.

Перед домом стоял черный автомобиль, весь в пыли, спереди недоставало правого колеса. Ось с этой стороны подпирали деревянные колодки, а вокруг машины проросла трава, как волосы прорастают вокруг родинки. С полдюжины ворон разбили тут свой лагерь и раскрасили машину своим пометом в белую крапинку, точно щенка пойнтера, – на нас эти пташки взирали исподлобья, когда мы проходили мимо. Вряд ли этот автомобиль на деревянных подпорках способен был куда-либо нас отвезти, даже если бы мы уболтали преподобного.

Перед домом имелся и колодец – ладный, из выдержанного дерева, с крышей наверху, а сбоку – широкая приступка, чтобы встать на нее, взяться за веревку и, раскрутив ворот, опустить на глубину ведро. Высмотрела я и приличных размеров хлев, тоже поблизости. Он был сложен из таких же бревен, как дом, и крыт похожей дранкой. Часть хлева оставалась открытой, там была только крыша да длинная скамья, а другая часть была окружена стеной. Что еще? Отхожее место, крашенное в кроваво-красный цвет, недавней постройки – поблизости еще валялись лишние доски и тому подобное.

Только сад не вписывался в общую картину. Он был довольно большой, квадратный, на кое-как обработанных взгорках разрослись уродливые тыквы, бобовые стручки уже пожелтели и увядали. Вид был такой – поджечь бы все это, а потом запахать золу и начать все заново, чтобы не мучиться.

На горе, не очень далеко, стояла церковь. Должно быть, подумала я, в этой церкви преподобный и служит, а дом ему предоставила община.

Мы вошли в дом. В каждой стене было по окну, в длинных стенах так даже два. Рамы повсюду подняты, чтобы впустить побольше воздуха, а наружные экраны защищали от проникновения насекомых. В одном углу стоял новенький ледник, но почти вся мебель в доме – побитая, старая, точно ее вытащили из египетских пирамид, зато ее было больше, чем надо. Мы все уместились за большим дощатым столом посреди комнаты. Проповедник вынул из буфета стаканы, взялся за пестик и наколол нам льда. Разложил осколки по стаканам, из того же ледника достал кувшин и налил в стаканы холодного чая.

Мы сидели, смотрели друг на друга и прихлебывали чай, в который было изрядно добавлено сахару – от такой приторности у меня даже голова слегка закружилась, но все равно я радовалась тому, что получила прохладное питье.

Преподобный Джой утратил к нам всякий интерес и смотрел только на маму жалобным таким взглядом, точно телок на корову.

– Вы отправились на пикник? – спросил он.

– Скорее на экскурсию, – ответила мама. – Решили посмотреть, что нам удастся посмотреть.

– В самом деле? – удивился он.

– В самом деле, – подтвердила мама.

– Что ж, я очень рад, что вы попали ко мне в гости, что Господь свел нас, – сказал преподобный Джой.

– А может, это река? – вставила Джинкс.

– Ты о чем? – не сообразил он.

– Может, река нас свела, а не Господь, – пояснила Джинкс.

– Разве это не одно и то же? – спросил преподобный Джой.

– Может быть, но если это одно и то же, то река, что собрала нас всех за стаканом чая, может и утопить, или водяная змея укусит, – рассудила Джинкс.

Преподобный Джой ухмыльнулся ей в ответ. Выглядела Джинкс просто жутко, мы все выглядели жутко, одна только мама ничего – но ей не пришлось выкапывать два трупа, сжигать один из них в печи для кирпичей, тащить кучу вещей до лодки, грести и работать шестом. Мы трое от всего этого малость притомились. Но Джинкс извозюкалась больше всех, в ее хвостиках запутались сосновые иглы, штаны были в грязи и в иле. Я подумала: когда она встанет со стула, в грязи, которую оставит на стуле ее задница, можно будет посеять изрядное количество кукурузных зернышек, а по бокам устроить огуречные грядки.

– Похоже, не очень-то ты веришь в Слово или в Сердце Господне, – все с той же улыбкой заметил преподобный Джой.

– У меня есть на этот счет собственное мнение, – сообщила Джинкс.

У нее действительно имелось собственное мнение, и я была достаточно хорошо знакома с Джинкс и понимала, что свое мнение она долго под спудом не удержит – достаточно малейшей провокации, и она все так и вывалит. Я бы предпочла, чтобы проповедник тем и удовольствовался, но, как вся его порода (а также политики), он не умел вовремя остановиться.

– Полагаю, ты из тех, кто требует чуда, прежде чем уверовать? – сказал он.

– Для начала неплохо бы, – призналась Джинкс. – Думаю, это помогло бы наставить меня на истинный путь.

Преподобный Джой засмеялся, но так, как смеются над проделками глупого котенка, и, кто знает, смеясь, он мог уже прикидывать, как бы засунуть котенка в мешок, добавить пару камушков и прогуляться к реке.

– Чудеса происходят каждый день, – заявил он.

– Вы хоть одно видели? – спросила Джинкс.

– Синешейка поет по утрам, – сказал он. – Солнце восходит. И…

– Мне бы чего-нибудь не столь ежедневного. Чего-нибудь поудивительнее, будьте добры.

– Не груби, Джинкс! – одернула ее мама.

После этого замечания улыбка внезапно слетела с губ проповедника и в комнате сделалось так тихо – можно было расслышать чириканье воробья вдали на вершине сосны. Надо бы, подумала я, отвести Джинкс в сторону и объяснить ей, что с верующими спорить нет смысла, потому что, если им не удастся тебя убедить, они будут вязаться к тебе со своими доводами снова и снова, пока ты не уверуешь, не солжешь или не наложишь на себя руки, только бы отстали.

Постепенно улыбка вернулась на лицо преподобного Джоя.

– Я знаю человека, который попал в ужасную аварию. Грузовик опрокинулся на него и раздавил ему грудь. Прежде чем его успели доставить к врачу, он скончался. Его подготовили к погребению, созвали родных – и, когда те собрались, мертвец внезапно ожил.

– Значит, он не умер, – возразила Джинкс. – Мертвые не оживают.

– Это было чудо.

– Он вовсе не помер, делов-то, – настаивала на своем Джинкс.

– Доктор сказал – умер.

– Доктор ошибся, – сказала Джинкс.

– Тебя там не было, – буркнул преподобный.

– А вы были?

– Джинкс! – повторила мама.

– Я не был, но знаю от надежного человека, – сказал преподобный.

Джинкс кивнула и отхлебнула чаю.

– И этот человек, на которого упал грузовик, он попросту слез со стола и жил себе дальше как ни в чем не бывало?

– Да, – сказал преподобный.

– Враз оправился?

– Нет, ему пришлось подлечиться, пока зажили ребра и грудь.

– Значит, – подытожила Джинкс, – для этого чуда понадобился врач, который его лечил, и понадобилось время, прежде чем он оправился от перелома груди или чего там у него было.

– Да, но Бог пекся о нем.

– Угу, – сказала Джинкс. – Пекся-то он пекся, но чего он хорошего сделал? И куда он отлучился, когда та машина наехала на парня? Чем таким важным был занят? Не, если это чудо, так пусть у меня задница белая станет.

– Джинкс! – воззвала мама, но Джинкс почти не знала мою маму и не обратила на нее внимания – ее уже несло:

– От всех я слышу про чудеса и как они происходят по сей день, словно в Библии. Мама читала мне Библию, когда я была маленькой, и это выбило из меня всякую веру. В Ветхом Завете полным-полно злобных стариков, которые вырезают целые народы и спят с чужими женами и даже с собственными дочерьми, и все они герои и угодны Богу. Та другая книга, Новый Завет, которая про Иисуса, получше, но там совсем не такие чудеса, как те, про какие талдычут теперь. Вот Лазарь – он воскрес из мертвых, и ему не пришлось после этого неделю отлеживаться. Воскрес – и все, здоров, «встань и иди». И слепые и другие калеки, которых исцелил Иисус, – им никакие врачи не требовались, стоило Иисусу сказать словечко. Раз – и исцелились чудом, минутки не прошло. Калеки вставали и шли, слепые сразу же начинали видеть. Во всяком случае, так в книге рассказано. И это совсем не похоже на то, о чем вы толкуете, хоть назовите это чудом, хоть нет. По мне, если чудеса бывают, так покажите мне человека, у которого рука или нога обратно приросла, или там ему глаз выбили, а на его месте другой появился. Если такое хоть иногда случается, может, я и начну верить во всю эту ерундень.

Преподобный Джой сидел и молча слушал Джинкс, но щеки у него полыхали огнем, а улыбка, похоже, угасла насовсем. Настроение в комнате сделалось такое – словно сюда корова забрела и кучу дерьма наложила, но мы все слишком вежливы, чтобы об этом упоминать.

Кое-как преподобный Джой вернул себе дежурную улыбку. Малость перекошенная она вышла, но уж хоть какая-нибудь.

– Знаешь, девонька, насчет чудес у тебя соображения интересные. Возможно, я поторопился объявить чудом то, чему можно подобрать естественное объяснение. Но моя ошибка не означает, что Бога нет, что он не печется о нас и что чудес не бывает.

– Я верю, что он печется о нас, – сказала мама.

– И я тоже, – подхватил Терри.

Я решила посидеть тихо и не высовываться.

– Можешь не верить в него, – продолжал преподобный Джой, – но он верит в тебя. И он всегда там, наверху, присматривает и заботится.

– Присматривает и заботится? – переспросила Джинкс. – Да уж, он умеет сделать так, чтобы человек попотел за свой кусок хлеба.

Казалось бы, послушав это богохульство, преподобный должен был всех нас выгнать вон, но он даже не рассердился. Сперва я подумала, что он прячет гнев где-то очень глубоко – заполз гнев ему в душу и свернулся там, как издыхающее животное, но, глядя, как он спокойно сидит, слушает, думает, отвечает, я поняла, что ему это нравится. Видно, он решил спасти Джинкс и вручить ее душу Иисусу, хотя, наверное, как большинство белых, уготовил ей ниггерский рай – должен же кто-то обстирывать белых и готовить, покуда ангелы задают концерты на арфах и всячески развлекаются.

А религиозный спор все разгорался. Какие бы доводы ни приводил преподобный, Джинкс не поддавалась. Он ничего уже не видел, кроме нее, этого Иерихона, чьи стены он взялся обрушить. Из-за этого спора мы досидели до обеда, потом ели мороженое – подтаявшее, почти уже не холодное, – а к ночи преподобный устроился в своей машине, а нас пригласил располагаться в доме, хотя и намекал, что Джинкс было бы лучше отправиться на ночевку в сарай.

Мама заняла постель в единственной спальне, мы расстелили одеяла на полу под столом. Терри тут же отключился, но мы с Джинкс долго не могли заснуть. Я слышала, как она крутится и вертится.

– Если ты продержишься до завтрашнего вечера и не обратишься, нас весь день кормить будут, – сказала я Джинкс.

– Обещаю – до завтрашнего вечера я точно не приму Иисуса.

– Но в какой-то момент ему надоест спорить, – предупредила я, – тогда тебе придется-таки обратиться, чтобы нас и впредь кормили и нам было где спать. Пока ему нравится убеждать тебя, но скоро он примется за дело всерьез.

– По мне, нам вовсе не надо иметь где спать, – заметила Джинкс. – Нам надо поскорее вернуться на реку и плыть дальше. Мы пока что ушли совсем недалеко, и пожалуйста – застряли тут.

– Маме стало лучше, – сказала я. – Она даже выглядит вполне счастливой. Может быть, постепенно…

– Мой дядя был пьяница, а бальзам – то же самое, что самогон, – заявила Джинкс. – Так бывает, на день-два они завязывают, потом их снова тянет, становится плохо, но если они устоят и не вернутся к выпивке, то действительно вылечатся. Но помни: самая ломка еще впереди, будь к этому готова.

– Ты-то почем знаешь? – возмутилась я.

– Очень даже хорошо знаю, – ответила Джинкс. – Как знаю, что вчерашнюю жареную курицу пересолили.

– Как насчет дареному коню в зубы не смотрят?

– Даже если конь дареный, в зубы ему время от времени смотреть надо, а то как бы не повыпадали, – возразила Джинкс. – К тому же нас пригласили заночевать вовсе не ради меня. Его не споры про религию так увлекли – он все поглядывает на твою маму.

– Я заметила, – сказала я.

– Посматривает на нее и только что не облизывается, точно ему свиную отбивную подали.

– Думаешь, у него что-то плохое на уме? – спросила я.

– Нормальное у него на уме. О чем все мужики думают.

За этой ночью последовали другие, пока я не сбилась со счета. Мы позабыли о своих планах плыть вниз по реке. Еды было вволю, преподобному ее даром приносили уже в готовом виде, одно плохо: кто-то из его овечек и в самом деле жестоко пересаливал.

Хорошая жизнь, легкая, и не надо брать с собой каждый вечер в постель полено. Никаких ссор и драк, после которых мама выползает из спальни хромая и держась за подбитый глаз. У преподобного был прекрасный голос, он все время пел псалмы и старинные песни, и здорово пел – ростом невелик, а голос словно из глубочайшего колодца идет.

Но как бы нам тут ни было хорошо, я все-таки напомнила преподобному его обещание помочь нам соорудить на плоту штурвал, и он это сделал, а потом построил нам и что-то вроде каюты из бревен и досок посередине плота. Маленькая совсем каюта, но мы могли бы уместиться там вчетвером, лишь бы не дышать и не думать. Он туда и пару мешков с провизией закинул, чтоб мы не с пустыми желудками отправлялись, когда надумаем отправиться.

Только мы вовсе не торопились. Мы застряли на одном месте, как мухи, влипшие в патоку. Тут было так хорошо и спокойно. Мне уже стало казаться – и чего мы себя накручивали, никто нас не ищет, не гонится за нами. Проплыли несколько миль по реке – и уже спасены, уже избавились от прошлого. Выходит, до свободы всегда было рукой подать, а мы-то и не знали. Я не решалась бежать из дому и только теперь поняла, что была пленницей – ни стен вокруг, ни стражи, я вроде как на честном слове добровольно оставалась в тюрьме. Сама себе ограда и страж, но этого не понимала.

Как я уже говорила, на ночь преподобный устраивался в машине. Днем он усаживался за стол, вооружившись большим блокнотом и карандашом, с Библией под рукой, и сочинял проповеди. Чтобы понять, как эти речи подействуют на прихожан, он опробовал их на нас. Мы должны были честно говорить, что мы поняли и что почувствовали, и порой советовали, как можно сказать посильнее, чтобы слушателей проняло. Он приветствовал даже замечания нашей безбожницы Джинкс. И так ловко у него получалось читать проповеди, что Джинкс уже почти уверовала.

Мы и работали, не даром свой хлеб ели. Мама прополола огород и показала преподобному, как следует за ним ухаживать. С виду она окрепла, физическая работа и свежий воздух пошли ей на пользу. Но как и предупреждала Джинкс, бальзам таки добрался до нее, началась ломка. Поначалу казалось, будто она завязала, и все, но потом ее снова потянуло. В иные дни и ночи она слабела, плакала, по ночам кричала от кошмаров – ей снилась та черная лошадь, и другая, белая, белоснежная, словно облако, теперь у нее появились крылья. Мама бредила, и нам приходилось удерживать ее силой. Преподобный даже не спросил, что с ней такое, – просто сидел рядом и обтирал ей лицо влажной тряпкой. Ясное дело, он понимал, что с ней творится, но я видела, что он не собирается это обсуждать. Днем мама тоже металась в постели, и постель промокла от ее пота – прямо пропиталась им, точно свиным салом.

Так она маялась несколько дней, а потом Джинкс пошла в лес, набрала какой-то коры и трав, сварила их все вместе, налила в чашку и велела маме пить это зелье. Мне она сказала, что этим они поили дядюшку, чтобы отучить его от бутылки. Мама пыталась сопротивляться, ей такое пить вовсе не хотелось, но и сил отбиваться не было. Джинкс влила ей в глотку свой отвар. Судя по запаху, ради одного того, чтобы это не пить, стоило протрезветь на всю жизнь. И маме действительно стало лучше. Джинкс говорила: значит, мама не закоренелая пьяница, а все дело в голове, ей попросту не нравилась ее жизнь, она порывалась куда-то уйти, и бальзам стал для нее дверью в другой мир, а теперь она по-настоящему выбралась, все хорошо, и ее больше не тянет к выпивке. В отличие от большинства пьяниц, которые и лак для волос выпьют, и жидкость для чистки обуви, если больше ничего не подвернется, мама, скорее всего, завязала вчистую. Во всяком случае, мы на это надеялись.

Как-то раз мама взялась стирать одежду преподобному, а заодно и нам, и, пока моя рубашка с комбинезоном сохли, пришлось надеть мое нарядное платье. Преподобный тут же сделал мне комплимент, мол, я, оказывается, красотка, и я в это поверила до такой степени, что, сама не заметив как, согласилась прийти в церковь петь вместе с хором.

В церковь мы ходили все вместе, и Джинкс с нами, только она держалась в задних рядах, и ей посоветовали не слишком фамильярничать с белыми и не высказывать свои религиозные взгляды, даже если ее спросят напрямую. С этими правилами она не спорила и по большей части мирно дремала на задней скамье.

Всем нам эта жизнь была по душе.

Конечно, пошли разговоры. Меня уже спрашивали в церкви, кто мы такие, откуда приехали, давно ли живем в доме у преподобного, кем ему приходится моя мама. Еще спрашивали, почему мы всюду таскаемся с негритоской, то есть с Джинкс. Я отвечала, что преподобный помогает нам из христианского милосердия, что он спит в машине, а мама в доме, ничего такого между ними нет, а Джинкс – наша подруга с детства, и это всех устраивало. Многие говорили мне, что у них, мол, тоже есть друзья-ниггеры, хотя спроси их, что они имеют в виду, и выяснится, что этим «друзьям» они кивают при встрече и нанимают на работу, за которую ни один бы человек не взялся, не будь у него крайней нужды в пятачке – за целый день труда на жаре, хоть траву коси, хоть руби дрова, больше медяка в наших краях не платили.

И все же поползли нехорошие слухи. После службы прихожане сплетничали насчет преподобного, и уже не все мужчины подходили пожать ему руку. Даже дети пробегали мимо него, точно мимо осиного гнезда, хотя, подозреваю, они бы не отличили грех от блинчика, выложи его перед ними на тарелку.

Женщины болтали в церковном дворе, рассчитывая, что никто их не услышит, но у меня отличный слух, да и любопытством Бог не обделил.

Одна тетка маминого возраста, ничего собой, если вам нравятся длинноносые муравьеды, в разговоре вечно щурила глаза и улыбалась – скалилась, точно пес, который еще не решил, укусить за ногу или не стоит. Это она клала чересчур много соли, когда жарила цыплят, она то и дело заглядывала в пасторский дом, приносила угощение и улыбалась и зыркала по сторонам, проверяя, не висят ли на двери мамины панталоны и тому подобное. Ясно было, что ее не столько грех смущает, сколько то, что согрешили – если согрешили – не с ней и не быть ей, как мечталось, женой проповедника.

Она сплетничала с другими бабами после службы, все они толпились в церковном дворе, в лучших своих нарядах, башмаки так и блестят, на головах здоровенные шляпы, специально «для церкви». Наслушаешься таких разговоров, и так и тянет отломить от дерева сук потолще и отходить и эту мастерицу пересаливать жареных цыплят, и ее подружек-ханжей.

Я собиралась объяснить маме и преподобному, в чем дело, но сообразила, что придется нам в таком случае отваливать, возвращаться на реку, в змеиное царство. Порой я вспоминала про наши планы и гадала, как же мы теперь поступим, и думала про Мэй Линн, которая так и лежит пеплом в мешке, а до Голливуда нам еще далеко. Признаться, не Мэй Линн с Голливудом занимала в основном мои мысли.

Угомонился даже Терри, который громче всех ратовал за то, чтобы доставить Мэй Линн в Голливуд. Время от времени он брал мешок с ее прахом, шел к реке и усаживался там на краешек плота, словно подружку на свидание привел. Однажды я слышала, как он с ней разговаривает. Я тоже пошла к реке, собиралась посидеть на плоту, поболтать ногами в воде, но, когда я услышала, как он разговаривает с Мэй Линн, предпочла ему не мешать, а тихонько развернулась и поднялась обратно на холм. Потом Терри отыскал банку из-под сала и пересыпал в нее прах. Обычно в таких банках хранят деньги. Наверное, он решил, что так будет надежнее, тем более что банку можно таскать за ручку.

Одна только Джинкс порывалась продолжать путь. Вряд ли из-за Мэй Линн, но хотя бы потому, что преподобный, при всем своем милосердии, к Джинкс относился все-таки не слишком по-христиански. Насчет ее обращения он стараться перестал, твердил, что некоторые души обречены в День Суда сесть на поезд, идущий в ад, и этот поезд не остановить. Он повторял это время от времени и поглядывал на Джинкс, а та в ответ приговаривала: «Чух-чух-чух».

В общем, мы подзадержались в гостях, потому что, когда ты счастлив или хотя бы доволен жизнью, ты забываешь смотреть по сторонам и не видишь, откуда ждать беды.