Текст книги "Мой плохой босс (СИ)"

Автор книги: Джина Шэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Вот только этого мне для полноты счастья еще не хватало!

Глава 22. Ирия

– Да уберите вы руки, Геннадий Андреевич, – не выдерживаю я, потому что Смальков опять лезет со своим льдом к моему лицу. И ладно бы в руки дал пакет – ага, сейчас. Нет, лезет ведь сам. Блин, вот что у этих дятлов за обострение?

Вот так вот – увидели меня в одних трусах, кажется, это стало самым незабываемым событием в их жизни. Может, ему тоже очертить направление моих увлечений? Глядишь, у него, как и у Верещагина, сразу отсохнет, и я снова перестану расцениваться своим еще не бывшим начальством как секс-объект.

Я уже почти скучаю по своему скафандру, в котором я была для них всего лишь сухой воблой из бухгалтерии. Хотя нет, они обойдутся. Это проблемы моего начальства, как ему эти две недели до моего официального освобождения в штанах помещаться. Мне еще и об этом волноваться? Я переживу без этой весьма сомнительной ответственности.

– Ирина, не капризничайте, у вас синяк будет, – поучающе ворчит Смальков и снова тянется к моей скуле.

– Это неизбежно, – морщусь я, прекрасно знакомая с чувствительностью своей кожи. С третьего раза мне удается все-таки отобрать у Смалькова свой пакет со льдом и приложить его к лицу.

От синяка это, разумеется, не спасет, но холод к пылающей от удара коже – это приятно.

Интерлюдия такова, что я сижу в кабинете Смалькова на широком диване, а идиотка Ивановская – скулит и бросает на меня яростные взгляды из угла кабинета. Вытирает с кукольного личика потеки туши – она тут рыдала в три ручья и, кажется, намерена продолжать давить на жалость.

И поделом тебе, болонка безмозглая. Будешь знать, к кому ты можешь лезть со своими разборками.

Спокойной меня назвать нельзя. Меня мелко потряхивает – причем даже не адресно к Ивановской, а вообще – сегодняшний день явно решил посоревноваться с субботой в донности.

Качеством корпоративное «знакомство с коллективом» перещеголять сложно, а вот количеством концентрированных ударов по голове – вполне себе.

А Ивановская… Дура – она и в Африке дура. И злиться на это «дитя цветов» бесполезно. Она еще из школы не выросла, где из-за одного мальчика девочки непременно драли друг другу волосы. Это я терпеливая и знаю место, где можно выпустить гнев, а у Ивановской такого места нет, и про самоконтроль она не слышала.

Дверь кабинета распахивается с такой резкостью, кажется – её хотели сорвать с петель. О да, точно, чем дальше – тем хуже. Кто сомневался? Вот вам доказательство.

Вот это – больно. Очень. Раз за разом показывать мне мое заветное яблоко, которое мне дали только откусить, а потом сказали – ни-ни, неприкосновенно – вот в чем истинная жестокость этой скотской леди – Фортуны.

Я ж сама ушла из кабинета, дав ему возможность свалить и не травить мне мои болячки дальше. В конце концов, мы все выяснили, ему кадрить меня больше не имеет смысла – он должен был свалить. Глядишь, я бы и выиграла время. До планерки, до завтра, а потом – уже и до увольнения. В конце концов – не так и сложно свести встречи с начальством к минимуму, если ты в них не заинтересована.

Вот только планам моим положили конец уже через пятнадцать минут после моего ухода из кабинета.

Ухода, отступления – без разницы. В плане Верещагина я согласна признать свое поражение.

Верещагин оглядывает собравшихся в кабинете Геннадия Андреевича нас всех с кровожадностью киллера. Прям видно, как настойчиво он хочет повод, чтоб ко мне прикопаться.

– Знаете, есть только одна вещь, которую я ненавижу больше, чем отвлекаться от аудита, – убийственно произносит Антон, – это отвлекаться от аудита из-за тупой бабской драки.

Ну, если быть занудной и педантичной – я бы не назвала произошедшее «дракой».

Разве что, «я вымыла этой дрянью пол в туалете». Потому что никто не может безнаказанно делать больно мне. Но это не очень корректно. Поэтому вслух я это не скажу.

– Ну, и что за херня у вас произошла, Ирина? – мой драгоценный босс сегодня решил побить все рекорды в своей «корректности». Хотя, на то он и генеральный директор, что ему можно вот это все. А я что? А у меня туфли блядские!

С ответом я подтормаживаю. Так прямо и не сформулируешь, чтобы не оказаться главным стукачом в нашем курятнике.

Ивановская явилась в туалет за мной следом и ждала меня у раковин, чтобы начать качать права.

Её, видите ли, не устраивало, что я «к Антону лезу», и не могла бы я отвалить. Приспичило девочке поотстаивать свои права на нашего восхитительного альфа-мудака. Ей ведь невдомек было, что Антону со мной «отвратительно». Ну, а я ей не дед Мороз, радовать правдой-матушкой не стала, сразу послала лесом. Там, говорят, маньяки бегают, может, с ними у Олечки личная жизнь устроится?

Ну, Олечка и не нашла ничего более оригинального, как меня после этого ударить по лицу. Ударила вроде не сильно, но равновесие я потеряла – приложилась скулой об раковину. Именно к этому месту и лез со своим льдом Смальков.

Это потом я встала на ноги, и уже Ивановская оказалась на кафеле – носом в пол и верещащая во весь голос от боли в заломленной руке.

Болевые приемы – мое любимое прям. Хотя с куда большим удовольствием я бы этой дряни пальцы переломала. На тот момент… Сейчас я вроде бы чуть-чуть взяла себя в руки.

Но дура же! Ведь половина нашей конторы видела мою субботнюю разборку с Верещагиным на парковке. И нужно же понимать, что если я могу уложить на капот пьяного мужика, который в полтора раза тяжелей меня – положить на пол тощую, не знающую о способах самообороны ничего идиотку – мне тоже труда не составит.

Неа. Для Ольги эта логическая цепочка оказалась неподъемной.

Народу на визг Ивановской прибежало… Ох!

И да, я могла бы все это рассказать, но… Но как-то противно об этом думать.

– Кафель у вас отвратительно скользкий, Антон Викторович, – отрезаю я, – я поскользнулась и упала на Ивановскую. Кому-то там показалось, что мы деремся.

Ну, а что мне? Жаловаться? Я с этой курицей могу разобраться самостоятельно, тем более что она уже повалялась по полу, в курсе теперь, чем чревато бить меня по лицу.

– Она врет, – взвизгивает из угла Ивановская, – Антон, она на меня накинулась. Из-за тебя-а-а!

И снова захлебывается фальшивыми рыданиями, утыкаясь красным носом в белый бумажный платочек.

Вот же крыса…

Лживая, фальшивая, мерзкая…

У меня даже эпитетов других не подбирается.

Я на нее накинулась! Стояла себе руки мыла, и думала – как бы мне накинуться на Ивановскую, да еще и так, чтобы по лицу от неё отхватить, и об раковину скулой приложиться.

А ведь решилась же дрянь – не мытьем, так катаньем от меня избавиться. Не угрозами своими, но вот так – воспользовавшись тем, что я на неё жаловаться не стала. А не надо, Ирочка, изображать из себя благородную клушу.

Драка на рабочем месте – это серьезный проступок, за который в любой нормальной конторе обязательно прилетит что-то дисциплинарное. И нет свидетелей, никого нет, кто мог бы сказать, что эта крашеная пуделица накинулась на меня сама.

Значит, её слово «она на меня напала». Мое – про «скользкий пол».

Ивановская сейчас – моя отважная жертва, которую мне не удалось запугать. А я – та, кто пытался умолчать о произошедшей драке.

Мне даже интересно – а уж не на это ли рассчитывала эта гениальная девочка, когда лезла ко мне со своими разборками.

В кабинете же все плотнее сгущается тишина.

Она будто окутывает меня плотным густым одеялом. Колючим, по крайней мере, Игнат Александрович смотрит на меня неприязненно. Он своей секретутке верит.

А Верещагин… Верещагин разглядывает меня изучающе, все так же скрестив руки на груди. Будто взвешивая в своей голове мои слова и слова Ивановской.

– Господи, какой маразм, – я чуть вздыхаю, сжимая пальцами виски. Лично мне понятно, что Антон мне сейчас скажет. Ну, ей богу, это слишком очевидно. Ведь все, вчера, сегодня, все это говорило только о том, что ему нужно.

Верещагин же хотел меня уволить со скандалом – дисциплинарное взыскание за драку – то, что нужно. По результатам аудита-то меня прижать не получилось. И за невыполнение рабочего задания тоже. А тут – такой шанс, прямо в руки бросается. Ивановская ему богами послана, не иначе.

Теперь так просто можно сочинить сплетню, что я не только втюрилась в босса, но и подралась с его любовницей.

Шикардос!

Один нолик у зарплаты на будущем рабочем месте уже делает мне ручкой. Кому нужен скандальный сотрудник? А драчливый сотрудник кому нужен?

Что парадоксально, на Ивановскую я даже не злюсь. В этом шапито, что сейчас крутится вокруг меня, эта конкретная мадам даже не главная клоунесса.

Злюсь я в основном на саму себя – ведь я так просто подставилась. Впрочем, я все сделала правильно. Не могу себе представить, что поступила бы иначе. Мне даже сейчас противно оправдываться. И молчу я сейчас – правильно. Никому не нужны мои оправдания.

Одно только я понимаю, я – смертельно устала и не очень-то хочу дальше находиться в этом гадюшнике.

Поэтому я поднимаюсь с чертова дивана, опускаю пакет со льдом на стол, и шагаю к двери кабинета.

Антон перехватывает меня за рукав блузки.

– Ты куда намылилась, Ирина? – шипит он вполголоса.

– Домой, – честно откликаюсь я, – ты же все равно меня по статье уволишь, Антон Викторович, так увольняй сразу по двум. За прогул тоже. Не жалко.

– Ирина… – господи, даже сейчас – у меня от его взгляда будто кислотные ожоги по душе расползаются. Вот почему у меня никак не сформируется иммунитет? Что нужно сделать, чтобы это все перестало меня отравлять?

Нет, к черту. Эту работу, этого босса, этого проклятого мальчишку, одного вечера покорности которого мне было мало.

Я же знаю, что он меня не выберет. Знаю!

И на кой черт мне мальчик, который никак не может сам с собой определиться? Я – знаю, чего я хочу. Он – мечется между сладким и престижным, и сколько еще он будет страдать от необходимости сделать выбор? И где гарантии, что даже если он все-таки выберет верную сторону, примет себя – кто сказал, что я буду идти в комплекте с этим принятием?

Ивановская – вот зона комфорта Антона Верещагина, зона в которой нет ничего отвратительного для него, в которой можно самоутверждаться сколько душе угодно. И этот спектакль не имеет смысла, он не будет разбираться, он «поверит» ей. Даже если будет знать, что это все чушь собачья – все равно сделает вид, что верит в самую выгодную для его самолюбия версию.

А я… А я – задолбалась ждать, пока этот фрукт дозреет.

– Отпусти, – выдаю я резко – я умею делать так, будто голосом щелкаю кнутом. Это срабатывает. И у Антона дергается уголок губы – он смотрит на меня со злостью, будто я его прилюдно выдрала.

Да, да, вот это твое отношение, малыш, мне и поперек горла.

И все же – Антон реагирует на мой тон как надо. Его пальцы разжимаются.

Я ухожу.

Глава 23. Антон

В дверь постучали, в который раз за этот чертов час нарушая сеанс моего страстного совокупления с финансовой отчетностью. Никакого счастья в личной жизни, ни бабы нормальной не трахнуть, ни отчета проверить не дают. И это я еще все звонки на Игната перебросил!

И снова этот стук. Нерешительный и бесячий. Будто щенок под дверью скребется.

Бля, я же сказал Наташе, чтоб никого не пускала.

Третий раз… Третий раз при таком очевидном игноре со стороны начальства стучит только конченый п… папуас.

– Да войдите уже, наконец! – не выдерживаю я, отчаянно желая угробить назойливого посетителя одним только звучанием голоса.

Раскрасневшаяся зареванная Ивановская боком проскальзывает в мой кабинет, замирает у двери и смотрит на меня с явной надеждой на помилование. Так. Наташа у нас в этом месяце без премии за бабскую солидарность.

– Ты посидеть на дорожку зашла? – скептически уточняю я, разглядывая это чудное явление, видимо, решившее, что я не переживу, если она со мной не попрощается. – У Третьякова в приемной стульчики тоже есть. Занимать мое время вовсе не обязательно.

У Ивановской дрожат губешки. Господи, вот что за сопливое создание. Плачущая женщина по идее должна как-то деморализовать, выбивать из колеи, а нет, вот сейчас я только раздражен и ничего больше.

Интересно, а Ирина вообще бывает такой? Слабой, со слезами?

Картинка складывается плохо.

Ольга же стоит себе, молчит, глазами своими красными на меня таращится. Коробочку картонную обнимает.

– Все манатки собрала? – бесцеремонно интересуюсь я, откидываясь в кресле, покручивая свой любимый маркер между пальцами. – И расчет забрала? Документы у кадровиков не забыла? Пропуск сдала?

Мне же не надо, чтобы эта курица бегала сюда по всяким дурацким причинам. С глаз долой и чтобы никаких напоминаний о том, что это недоразумение у меня работало.

Ивановская судорожно кивает. И всхлипывает.

– Ну, хватит рыдать, это все равно не работает, – скучающе откликаюсь я, задумчиво глядя на страницу и пытаясь найти, где докопаться.

Безнадежная затея. Сучка Хмельницкая! Даже опечаток у неё нет ведь! Как она вообще так живет, ей аура подлинного совершенства не натирает?

– Анто-о-он, – тихонько хнычет Ивановская, предпринимая последний маневр, – не надо меня увольнять, я клянусь, я буду тихо себя вести.

– Ты уволена не за то, что вела себя громко, Ольга, – меланхолично бросаю я, испытывая смутное желание вывести в углу листа пятерку с плюсом и отправить фоточку Хмельницкой в Вайбер. Ну а что, не все ей мне чеки скидывать.

Нет, нельзя. Так недолго перейти к переписке. А от переписки – долго ли до того, как я сделаю ровно то, чего делать не хочу?

Ведь еще тогда, у Геныча в кабинете, я ощущал, как сводит внутренности от этого странного голода. Взбудораженного не едой, нет – лишь только одним тоном.

Одно слово.

Одно слово – и мне пришлось стискивать зубы, выдерживая новый приступ когтистой темноты, каждое касание которой заставляло покрываться раскаленными мурашками.

Господи, как хотелось снова туда – в интимную шелковую темноту номера в клубе, когда я смотрел на Ирину только снизу вверх. И готов был на все, лишь бы никого в её жизни больше не было.

И вот это – всколыхнулось от одного только слова Ирины!

Есть ли шансы, что я выдержу хоть сколь-нибудь долгую переписку?

Я бы на это даже пары сотен не поставил.

– А почему-у-у? – не выдерживает Ивановская, напоминая о себе.

Почему я её увольняю? Потому, что она дура? Оборзевшая дура? Слишком много о себе возомнившая оборзевшая дура? А как это сказать корректней?

– Не надо держать меня за идиота, Ольга, – я вздыхаю и переворачиваю страницу отчета, – если бы Ирина первая начала – ты бы до неё даже не дотянулась. Тем более, у тебя не было ни единого повреждения от удара, а у неё был. И мне уже рассказали, что она тебя в туалете заломала. Так что…

– Ну, прости-и-и, – канючит Ивановская, – Антош…

– Не договаривай, – я брезгливо морщусь, обрывая её на полуслове, – не лезь к Ирине, ты мизинца её не стоишь.

– То-то ты её продинамил в ресторане, – неожиданно зло и твердо цедит Ольга, встряхивая волосами, – и на посмешище выставил – это так ты её оценил, да?

– Боже, неужели у тебя гордость проснулась? – я чуть приподнимаю бровь. – Я даже не надеялся, что увижу это эпохальное событие.

– У меня-то гордость проснулась, а у тебя мозги так и не проснутся, Антош, – язвительно улыбается Ольга, – и с Хмельницкой у тебя ничего не выйдет. Ты все с ней прое…

– Пошла вон, – тихо произнес я, поднимая на Ольгу глаза. Она насмешливо кривит рот, будто капитан, стоящий на самом носу тонущего корабля.

Слова Ивановской будто выписали мне хороший такой болевой апперкот. Даже при том, что я вроде все для себя решил – все равно я первый раз отказываюсь от женщины, которую хочу. А так, как Хмельницкую, я, кажется, вообще никого в своей жизни не хотел.

Бля, почему я её не поимел тогда, в ресторане? Почему не распаковал этот сюрприз, не вытряхнул её из её унылых тряпок? Дебил, да.

Хотя кто вообще мог мне предсказать, что моя асексуальная бухгалтерша – во-первых, на самом деле та еще штучка, а во вторых – развлекается тем, что ставит на колени мужиков.

И меня – тоже поставила. Швырнула! И как это теперь уже мне вышвырнуть из памяти и жить дальше?

Геныч является без стука. Я слышу его еще в приемной, когда он в своей деловито-жесткой манере распоряжается Наташе, чтоб к нам никого не пускали.

Заваливается в мой кабинет, как к себе домой, садится в свое любимое кресло и некоторое время на меня таращится.

– Ивановская – все? – практично интересуется Смальков, барабаня пальцами по кожаному подлокотнику.

Я киваю. Ничего не говорю – тем более, что Геныч был в своем кабинете, когда я велел Ивановской собирать вещи, пока ей готовят документы на увольнение. А мне не хочется отвлекаться на болтовню – я тут играю в увлекательную игру «Найди косяк у Хмельницкой».

Интересная игра, между прочим, сложная. Нашла коса на камень и сука-аудитор нашел своего идеального бухгалтера. Я таких идеальных цифр, сходящихся абсолютно везде, где они должны сходиться, с университета не видел.

– Тох, ты ведь сейчас понимаешь, что Хмельницкую отпускать нельзя? – Геныч смотрит на меня терпеливо, будто в надежде, что вот именно сегодня я взял и выучил урок. – Ты же уже понял, да?

В любой другой ситуации я бы подумал, что Геныч отвоевывает свою протеже, и в общем и целом – так оно и было, Ирину притащил именно он, но… Нет, дело было не в этом. Дело было в том, что эта стервозина была слишком хороша. Я её недооценивал. Очень сильно недооценивал, как оказалось. Не приглядывался.

– Ужасно интересно, как ты предлагаешь её удерживать? – Я прищуриваюсь, глядя на Смалькова. – Прикуем её к стене в бухгалтерии?

Геныч смотрит на меня как на идиота. Хотя, не зря, я ведь отчаянно под него кошу.

– Ну, действительно, как же возможно удержать обиженную женщину, которая к тебе уже два года как неравнодушна, – тянет Смальков, будто бы призадумавшись, – знаешь, Тох, я навскидку пару надежных способов знаю. Например – берешь букет цветов в одну руку, яйца в другую и едешь на переговоры. Почему-то мне кажется, что ты в процессе тех переговоров тоже удовольствие получишь.

– Исключено, – я огрызаюсь с раздражением – перед глазами, увы, картиночки так и рисуются… Вот что недотрах с мозгами делает – плавятся от невинных намеков.

– Тох, ты не заболел? – Геныч изображает обеспокоенную клушу, даже тянется к моему лбу, будто хочет пощупать температуру. – Ты давно от баб отказываешься? Или, может, ты все-таки поддался современным модным тенденциям и перешел на мужиков? Мне с Игнатом начинать беспокоиться?

– Отвлекаешь, – резко предупреждаю я. Бля, вот реально, мне вообще дадут сосредоточиться на гребаном аудите? Вроде, Хмельницкая уже над душой не сидит, отвлекать некому. И ладно бы по делу отвлекали, нет, уже второй посетитель отвлекает по херне.

– Мне тут птичка напела, что приказа на увольнение ты заказал два, – хмуро произносит Геныч, всем своим видом демонстрируя недовольство. А, ну ясно, то есть он уже в курсе, просто изначально пытался прощупать почву.

Интересно, где сидит эта певчая птичка? В кадровом? Я бы этой птичке клювик-то подзаткнул чем-нибудь не эротичной формы. Хотя, формально придраться не к чему, кадровые изменения не должны держаться в тайне от членов совета директоров.

– На счет судьбы второго приказа я пока думаю, – я пожимаю плечами, – Ген, ты, помнится, признавал, что пока я приношу деньги – ты не будешь лезть к моим кадровым решениям.

Приказ был подготовлен обычный – для официального увольнения Хмельницкой без двухнедельной отработки. Без всяких дисциплинарок, даже вопреки тому, что она сейчас на работе отсутствует. Просто потому, что я уже хочу закрыть этот вопрос и оставить его за спиной. Чтоб точно больше не оборачиваться лишний раз.

И не искушаться…

Я пока не подписал. И число её последнего рабочего дня не поставил. Но не так уж долго я буду с этим тянуть. Не хочу усугублять это свое помешательство. И кормить его даже в малом – тоже.

– Тох, это кадровый проеб, ты же сам все знаешь, – Смальков качает головой, – достойную замену именно Хмельницкой мы будем искать довольно долго.

– Мы справимся, раз так нам нужно, – хладнокровно парирую я.

– Нам, или тебе?

Да, блин, мне, это нужно мне. Сколько пядей во лбу нужно, чтобы догадаться?

– Ты решил сделать карьеру профессиональной гадалки? – не поднимая глаз от таблиц, интересуюсь я. – Так бросай это гиблое дело, Ген, судя по всему, единственная верная твоя ставка была та, которую ты сделал на меня.

– Поучи меня еще деньги вкладывать, – Смальков негромко смеется, а потом хмыкает, – знаешь, Тох, если нужно выбирать между тобой и ею – то разумеется, ты знаешь, на чьей я стороне. Но если дело только в её выходке в ресторане – так уже трахни её за это хорошенько, и забей. Корпоратив на то и корпоратив, чтобы страдать херней в грандиозных масштабах. Зато есть что вспомнить. Отличная ж история для звездочки на фюзеляже. Кто еще может похвастаться тем, что главбух генерального на колени швырнула?

– Дело уже далеко не только в этом.

А в чем конкретно – я, разумеется, каяться не буду. Мне даже думать об этом – темно и душно.

Некоторое время мне таки дают подумать над отчетом. Но Смальков и не уходит, значит, все еще рассчитывает что-то сказать.

– Ты кстати знаешь, что Хмельницкую с нашей парковки какой-то джип забирал? – Геныч – паскуда вкрадчивая. Его бы в инквизиторы, он бы одним голосом своим заменил целый отряд экзекуторов с их пыточными иголками.

– По камерам смотрел?

– Не, – Геныч качает головой, – выходил купить сигарет. Видел, как за ней подъехали. Запомнил – уж больно крутая тачка для такси. И не её машина, это точно.

– Черный был джип, с блатными номерами? – я выдыхаю это даже быстрее, чем успеваю прикинуться, что мне плевать.

– А ты откуда знаешь? – Геныч косится на меня с насмешкой.

А у меня в руках трещит этот чертов маркер…

Можно, конечно, представить, что это кто-то другой, кто-то случайный забирал Хмельницкую. Но мне почему-то кажется, что это был Зарецкий. Это к нему она снова бросилась, сбежав от меня.

Мир вокруг будто укрывается за алой шелковой вуалью. В моей крови вскипает за считанные секунды яростный яд. Как просто от этого было отстраняться до того, как у меня не было за что цепляться.

И да, мне должно быть плевать, с кем она развлекается, и что она там с ним делает… Коль скоро я все решил, и если Хмельницкая в мои планы никоим образом не входит.

Вопрос только в том – почему у меня в ушах сейчас звучит голос бармена Сережи.

«Ирия и Пэйн… Такие космические… Так друг другу подходят…»

Нет, дальше так продолжаться точно не может…