Текст книги "Вернувшиеся"

Автор книги: Джейсон Мотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 11

С некоторых пор Фред Грин и несколько других мужчин собирались на лужайке Паркера почти каждый день, позволяя своему недовольству вскипать под палящими лучами солнца. Они с гневом наблюдали, как автобусы с «вернувшимися» въезжали по Мейн-стрит в Аркадию. Первые несколько дней Джон Уоткинс фиксировал новых «вернувшихся» на небольшой картонке, которую он нашел в своем грузовике. Парень рисовал черточки – по пять штук в строке. Прошла неделя, и его счет перевалил за две сотни.

– Я сотру карандаш до черенка, прежде чем эти «вернувшиеся» кончатся, – сказал он друзьям.

Ему никто не ответил.

Только Фред не переставал повторять:

– Мы не можем мириться с этим безобразием.

В такие мгновения он всегда качал головой и делал глоток пива. Его ноги подергивались, словно хотели уйти куда глаза глядят.

– Оно происходит прямо здесь! В нашем собственном городе!

Никто не мог сказать, что Фред подразумевал под «этим безобразием». Но парни как-то понимали своего вожака. Люди видели, что прямо перед ними разворачивались большие события, которые они прежде считали невозможными.

Однажды вечером, когда их группа наблюдала за прибытием очередного автобуса, Марвин Паркер – высокий и сухопарый мужчина, с бледной кожей и волосами цвета красноватой ржавчины – задумчиво спросил:

– Вы же не думаете, что этот вулкан мог вырасти за один день?

Осмотрев товарищей, он тихо продолжил:

– Все верно. Как-то раз я слышал рассказ о женщине, у которой на заднем дворе образовался вулкан, и эта история является честным откровением Господа. Все началось с маленькой кочки, возникшей на лужайке. Она походила на нору суслика или что-то типа того. На следующий день кочка стала чуть больше. И так происходило день за днем, пока маленький холмик не превратился в пригорок.

Мужчины безмолвно слушали и представляли в своих умах огромную груду скал, земли и огня, а тем временем, прямо перед ними, из автобуса выходили «вернувшиеся», которых быстро пересчитывали и препровождали в лагерь.

– Когда этот холм стал выше десяти футов, хозяйка участка насторожилась. Вам кажется, что для испуга человека требуется не так уж и много времени. На самом деле все происходит иначе. Подумайте сами. Если перемены возникают медленно, ваши мозги реагируют на них не сразу. Иногда реакция наступает через несколько дней или даже недель.

– А что она могла сделать? – спросил кто-то.

Вопрос остался без ответа. Марвин продолжил свой рассказ:

– К тому времени, когда она обратилась за помощью к соседям, вокруг ее участка стоял невыносимый запах серы. И тогда местные жители зашевелились. Они наконец вытащили свои головы из задниц и решили осмотреть кротовину, которая вдруг превратилась в гору на заднем дворе их соседки. Однако было уже слишком поздно.

Кто-то задал вопрос:

– А что они могли сделать?

И снова ответа не последовало. История о вулкане набирала ход.

– Для проведения исследований приехали какие-то ученые. Они составляли описи, измеряли уровни и степени. Короче, что только не делали. И вы знаете, что они сказали хозяйке участка? Они сказали: «Мы думаем, вам лучше уехать отсюда». Представляете? Это все, что они посоветовали ей. В конечном счете, женщина потеряла дом – свой кров, который заслуживает любой человек на земле. Свой Богом данный дом! А они обернулись, помахали ей рукой и сказали: «Удачи, детка!» Естественно, она собрала вещи и уехала – сложила в кучу свою жизнь и подпалила ее спичкой. Затем другие люди покинули город. Они бежали от опасности, которая росла на заднем дворе их соседки. Остальные с тревогой наблюдали, как гора поднималась все выше и выше.

Марвин допил пиво, раздавил в руке банку и швырнул ее на лужайку.

– Им нужно было сделать что-то в самом начале, – подытожил он свой рассказ. – Нужно было начать суетиться, когда они впервые увидели на лужайке неестественный холм – когда их души говорили им, что он странный и неправильный. Но нет! Они колебались – и особенно хозяйка дома. Она замешкалась, и город был потерян.

Весь остаток дня автобусы приезжали к лагерным воротам и уезжали обратно. Мужчины безмолвно наблюдали за выгрузкой арестантов. Каждый из них имел чувство, что правительство предавало их – прямо в этот момент – и, возможно, предавало годами. Они чувствовали, что окружающий мир обманывал их всю жизнь.

На следующий день Фред Грин принес транспарант. Это был квадратный кусок фанеры, выкрашенный в зеленый цвет, на котором ярко-красными буквами пламенела надпись: «Всех «вернувшихся» вон из Аркадии!»

Фред и сам не понимал, против чего выступал. Он сомневался, что от его протеста будет какая-то польза – что гражданская позиция их группы вызовет хотя бы мало-мальские последствия. Но демонстрация недовольства была действием. Она давала выход тому удушливому состоянию души, которое заставляло его бродить по ночам, отгоняло сон и по утрам оставляло с чувством безысходности. Пока это была его лучшая идея, из всех, что приходили в голову.

* * *

Агент Беллами сидел в кресле, скрестив под столом длинные ноги. Его расстегнутый жилет и приспущенный на полдюйма шелковый галстук были единственными доказательствами того, что человек из Бюро находился в расслабленном состоянии. Харольд все еще не мог понять, как он относился к Беллами, но, судя по отсутствию ненависти, этот мужчина ему очень нравился. Во всяком случае, так работала его психика.

Старик сунул в рот несколько бланшированных земляных орехов, пока дым сигареты, торчавшей между пальцами, вился белой лентой перед его лицом. Он пожевал орехи, вытерев об штаны соленый сок, оставшийся на пальцах – здесь не было Люсиль, чтобы возмущаться по этому поводу, – и почувствовал, что лакомство ему нравится. Затянувшись сигаретой, Харольд осторожно выпустил клуб дыма. В последние дни он научился курить без кашля, хотя это требовало больших усилий и терпения.

С тех пор как в Аркадии построили лагерь, агенту редко доводилось беседовать с Харольдом в приватной обстановке. Старику все время приходилось присматривать за сыном. «Люсиль никогда не простит мне, если что-то случится», – оправдывался старый Харгрейв. Впрочем, иногда он соглашался на разговор при условии, если Джейкоб будет находиться в соседней комнате – в компании одного из солдат. И пока он был уверен в безопасности сына, Беллами успевал задать ему несколько вопросов.

– Как вы себя чувствуете? – с блокнотом наготове поинтересовался агент.

– Нормально, полагаю. Еще живой.

Харольд ударил пальцем по кончику сигареты, ловко сбив пепел в металлическую пепельницу.

– Хотя кто в наши дни не живой?

Он затянулся сигаретой.

– Элвис еще не вернулся?

– Я посмотрю по спискам. Может, что-то и узнаю о нем.

Харольд фыркнул. Беллами откинулся на спинку кресла и серьезно посмотрел на старого южанина.

– Так как вы себя чувствуете, мистер Харгрейв?

– Беллами, вы когда-нибудь играли в подковы?

– Нет. Но я играл в бочче.

– Что это такое?

– Итальянская версия упомянутой вами игры.

Харольд кинул головой.

– Мы могли бы иногда покидать подковы. Вместо этих скучных бесед.

Раскинув руки в стороны, он обвел взглядом маленькую душную комнату, в которой они находились.

– Я посмотрю, что можно будет сделать, – с улыбкой ответил Беллами. – Как вы себя чувствуете?

– Вы уже спрашивали об этом.

– А вы не ответили.

– Да. Не ответил.

Харольд еще раз осмотрел комнату.

Беллами закрыл блокнот, отодвинул его в сторону и, поместив туда же карандаш, похлопал по ним ладонью. Этим жестом он как бы говорил: «Здесь только мы с вами, Харольд. Я обещаю вам. Никаких записей и видеокамер. Никаких секретных микрофонов и другой аппаратуры. Охранник за дверью не услышит нас. В любом случае он не станет подслушивать. Он просто выполняет приказ полковника Уиллиса».

Старик доел орешки и докурил сигарету. Он молча посматривал на наблюдавшего за ним агента Беллами. Затем Харольд прикурил новую сигарету и затянулся, наполнив дымом легкие. Выдох вырвался с хриплым кашлем, который сопровождался конвульсивными подергиваниями тела. Приступ длился почти минуту. Когда он закончился, на бровях старика появились капли пота.

Дав Харольду время на восстановление дыхания, агент Беллами повторил первоначальный вопрос:

– Как вы себя чувствуете?

– Эти приступы кашля участились, а в остальном я в порядке.

– Почему вы не соглашаетесь на флюорографию?

– Спасибо за заботу, агент Беллами. Поверьте, всему виной моя старость. Но я слишком большой и упрямый ублюдок, чтобы иметь аневризму, как тот несчастный мальчик. И я не так глуп, чтобы верить в «болезнь», о которой шептались ваши солдаты.

– Вы же разумный человек!

Харольд сделал еще одну затяжку.

– Кажется, я догадываюсь о причине вашего кашля, – сказал Беллами.

Харольд выпустил ровную полоску дыма.

– Вы так похожи на мою жену.

Погасив сигарету, старик отодвинул чашу с ореховой шелухой, сложил руки на столе и посмотрел на свою морщинистую кожу. Похоже, он впервые заметил, какими тонкими и хрупкими на вид казались его пальцы.

– Мы можем поговорить начистоту, Мартин Беллами?

Агент поерзал в кресле и выпрямил спину, как будто готовился к серьезной беседе.

– Что вас интересует? Задавайте вопросы, и я буду отвечать на них по мере той информации, которая у меня имеется. Это все, что я могу сделать. И это все, о чем вы можете просить.

– Достаточно честно, агент. Вопрос номер один. «Вернувшиеся» – люди?

Беллами задумался. Очевидно, его внимание переместилось к каким-то образам, возникшим в его уме. Затем он ответил – уверенно, как мог:

– Они выглядят людьми. Во-первых, «вернувшиеся» потребляют пищу. На самом деле они много едят. Во-вторых, они спят – редко, но спят. «Вернувшиеся» ходят, говорят, делятся своими воспоминаниями. Фактически в своих поступках они ничем не отличаются от людей.

– Однако ведут себя странно.

– Да. Они немного странные.

Харольд тихо рассмеялся.

– Немного, – сказал он, кивнув головой. – И как долго эти странные существа возвращаются из мертвых?

– Уже несколько месяцев, – ответил агент.

– Второй вопрос… Или уже третий?

– Если точно, третий.

Харольд снова хохотнул.

– Вы наблюдательны, мистер. Это хорошо.

– Я стараюсь.

– Итак, третий вопрос. Люди с незапамятных времен не имели привычки возвращаться из мертвых. И раз это происходит теперь, почему вы называете «вернувшихся» людьми?

– Вы не могли бы уточнить свой вопрос? – попросил Беллами.

– Ох, уж эти янки, – проворчал Харольд.

Он покачнулся на стуле. Его нога резко дернулась, словно через тело прокатилась волна раздражения.

– Нас здесь двое, – напомнил Беллами. – Вы можете говорить со мной откровенно.

Он склонился над столом, как будто хотел дотянуться до ладони Харольда. Возможно, он так и поступил бы, но старик вдруг начал говорить:

– Мой сын не может находиться здесь. Он умер. Умер в 1966 году. Утонул в реке. И знаете что?

– Что?

– Мы похоронили его! Вот что! Мы нашли его тело. И поскольку Бог жесток, я сам вытаскивал Джейкоба из реки. Несмотря на середину лета, он был холодным, как лед. Наверное, рыбы в море и то теплее. Его тело уже начинало раздуваться. На коже появились трупные пятна.

Глаза Харольда блестели от слез.

– Когда я вытаскивал мальчика из воды, все вокруг меня плакали. Люди пытались забрать его из моих рук, но они не понимали сути происходящего. Это я должен был вынести его на берег. Это я должен был почувствовать, каким холодным и окоченевшим он стал. Мне нужно было убедиться – полностью и окончательно, – что он умер. Что он никогда не вернется. И мы похоронили его. Потому что так поступают с людьми, когда они умирают. Их хоронят. Выкапывают могилы в земле и опускают покойников в них, потому что так полагается делать.

– Вы не верите в жизнь после смерти?

– О, нет! Я не об этом говорю. Я имею в виду, что раньше на погребении все и заканчивалось!

Харольд перегнулся через стол, схватил руки агента и сжал их с таким пылом, что Беллами поморщился от боли и попытался вырваться из хватки старика. Тот был крепче, чем выглядел. Все усилия агента оказались напрасными. Харольд вцепился в него, как клещ.

– Жизнь мальчика оборвалась, – яростно вскричал старик. – Она не должна была начинаться заново!

Его глаза расширились от возбуждения.

– Она должна была закончиться!

– Я понимаю вас, – сказал Беллами.

Его голос с нью-йоркским акцентом был ровным и спокойным. Он наконец высвободил свои руки из цепких пальцев Харольда.

– Возвращение мертвых смущает каждого из нас. Я знаю.

– После смерти сына все во мне остановилось, – произнес старик. – Чувства. Воспоминания. Всё!

Он помолчал.

– А теперь я просыпаюсь и думаю о том, какими счастливыми мы были раньше. Как мы праздновали дни рождения. Как встречали Рождество.

Харольд хмыкнул и посмотрел на человека из Бюро.

– Вы когда-нибудь гонялись за коровами, Мартин Беллами? – спросил он с улыбкой.

Агент рассмеялся.

– Нет. Должен признаться, что я не имею такого опыта.

– Когда Джейкобу было шесть, Рождество выдалось мокрым и грязным. Все три дня до праздника шел дождь. Дороги превратились в трясину. Люди сидели по домам и не ходили друг к другу в гости, как это делалось прежде. Они просто звонили по телефону и желали родственникам счастливого Рождества.

Харольд немного расслабился. Откинувшись на спинку стула, он время от времени сопровождал свой рассказ довольно живописной жестикуляцией.

– В ту пору мы жили на ферме, принадлежавшей старому Робинсону. Позже, когда он умер, я купил землю у его сына и построил там дом. Но тогда, в то Рождество, старина Робинсон пригнал своих коров на пастбище. Заметьте, не одно животное, а целое стадо. Он не разводил коров на мясо. Возможно, раз в два года отправлял одно животное на скотобойню, а так в основном поддерживал численность стада. Причем без особой причины, я думаю. Его отец всегда держал коров, и, судя по всему, он просто не знал, как жить по-другому.

Беллами кивнул. Агент не понимал, куда вела история, но не хотел прерывать старика.

– И вот наступило то грязное Рождество, – продолжил Харольд. – Дождь лил, как будто Господь опрокинул лохань. Ну, прямо как из ведра. Мы и без того были не в лучшем расположении духа, а тут еще стук в дверь. И кто, по-вашему, пришел? Не кто иной, как старый Робинсон. Вид у него был еще тот! Лысый, будто младенец. Телосложение лесоруба. Грудь как нефтяная бочка. И весь в грязи – от головы до ног. Я спросил у него: «Что случилось?» «Коровы убежали», – ответил он, указав на длинную ограду пастбища. Я увидел место, где коровы взрыли землю, выбираясь из загона. И вот, прежде чем я успел что-то сказать – даже до того, как успел предложить помощь, – кто-то пронесся мимо меня. Кто-то выскочил из передней двери прямо под дождь и в сплошную грязь.

Харольд широко улыбнулся.

– Джейкоб? – спросил Беллами.

– Мне хотелось прикрикнуть на него. Позвать обратно в дом. Но затем я подумал: «Что за черт?» И прежде чем я направился к передней двери, мимо меня почти с той же скоростью, что и Джейкоб, проскакала Люсиль – все еще в своем лучшем платье. Оно покрылось грязью уже в десяти шагах от крыльца… и все мы, включая старину Робинсона, хохотали над этим.

Руки Харольда наконец успокоились.

– Наверное, мы просто устали сидеть дома, – сказал он.

– И что? – спросил Беллами.

– Не понял.

– Вы загнали коров обратно?

Харольд засмеялся.

– Да, мы загнали коров.

Затем его улыбка поблекла, и голос снова стал тяжелым, серьезным и злым.

– Потом наше счастье закончилось, и эти воспоминания ушли. А теперь я здесь… стою над пропастью.

Харольд посмотрел на свои руки. Его слова все больше напоминали лихорадочный бред.

– Что мне делать, Мартин Беллами? Разум твердит, что Джейкоб не мой сын. Я знаю, что он умер – утонул в реке красивым августовским днем 1966 года. Но когда мальчик говорит со мной, я вижу перед собой моего сына. Мои глаза говорят мне, что он такой, каким был многие годы назад.

Старик ударил кулаком по столу.

– И что я должен делать с этим? Бывают ночи, когда все вокруг темно, когда люди в лагере спят на своих койках. И тогда он подходит ко мне и ложится рядом. Ему всегда так нравилось делать. Иногда он притворяется, что напуган кошмаром или темнотой. Или, хуже того, я начинаю думать, что мой сын соскучился по мне. Он подходит, ложится рядом и сворачивается калачиком… Будь я проклят! Мои руки сами тянутся к нему и обнимают его, потому что во мне пробуждаются отцовские инстинкты. И знаете, что, Беллами?

– Что, Харольд?

– Сейчас я чувствую себя лучше, чем за все прошедшие годы. Я чувствую себя счастливым. Полным. Словно моя жизнь удалась.

Харольд закашлял.

– И что мне теперь делать?

– Некоторые люди цепляются за это чувство целостности, – ответил Беллами.

Казалось, что Харольд был удивлен его ответом.

– Он меняет меня, – после небольшой паузы произнес старик. – Проклятье! Он меняет меня.

Бобби Вайлс

Бобби всегда умел проникать в такие места, где ему не полагалось находиться. Его отец даже верил, что он вырастет великим фокусником – ведь мальчик исчезал из виду и возникал перед глазами в любое время, когда ему того хотелось. Теперь Бобби прятался в кабинете полковника – точнее, в коробе воздушной вентиляции. Через решетку люка он подглядывал за начальником лагеря.

Тут нечего было делать. Мальчику уже надоело лежать и ждать. Ему хотелось размять затекшие мышцы. Но проникновение в запретное место возбуждало его интерес. В лагере было много тайных уголков для его исследований. Он уже разведал путь к школьной кухне. Бобби надеялся найти там нож, с которым он мог бы играть, но в помещении не осталось никаких столовых принадлежностей. Недавно он пробрался по наружному воздухопроводу в бойлерную комнату. Это было забавное приключение, несмотря на ржавчину и обилие острых углов.

Полковник сидел за столом и смотрел на стойку с компьютерными экранами. Он устал от Аркадии и «вернувшихся». Он устал от этих необычных условий, которые внезапно возникли и укоренились на планете. Полковник Уиллис лучше других понимал, куда вела нараставшая напряженность: истерия, мятежи и все остальное. А ведь люди и без этого ежедневно сталкивались с трудностями – даже тогда, когда мир функционировал нормально и покойники оставались погребенными в своих могилах.

Полковник знал, что ситуация с «вернувшимися» не могла закончиться мирно. Поэтому он выполнял приказы, поступавшие сверху. Только так можно было сохранять законный порядок и доверие к правительству. Выполняя приказы, он выполнял свой долг и помогал гражданским людям.

В отличие от многих обывателей полковник не боялся «вернувшихся». Однако он не доверял живым: их ответным действиям на возвращение умерших родственников. Во что бы они верили, люди начинали реагировать, когда кто-то находился рядом с ними, дышал одним воздухом и вызывал далекие воспоминания.

Ему повезло. Его отец тоже оказался одним из «вернувшихся». Когда полковника информировали об этом и дали ему шанс увидеться с родителем, он отказался от встречи, потому что так было лучше для каждого. Благодаря этому он не стал предубежденным человеком – не дрогнул под грузом воспоминаний и никчемных мыслей о жизни с отцом, чье будущее закончилось годами ранее.

Повсеместное появление «вернувшихся» нарушило знакомый миропорядок, и человечество поняло это достаточно быстро. Потребовались люди, которые могли бы сохранять контроль над ситуацией. Поэтому полковник сообщил Бюро, что не желает контактировать с отцом. Но он сделал все, чтобы его родителя перевели в один из лучших лагерей. Он пошел на этот шаг из-за того, что в вернувшейся копии могла быть часть его отца. Несмотря на свои поступки и убеждения, полковник не мог пустить дело на самотек. Ведь существо действительно могло оказаться его отцом.

На всех экранах компьютерной стойки маячил один и тот же образ: старая темнокожая женщина сидела за столом напротив мужчины с квадратной головой. Бобби тут же узнал агента Дженкинса. Однажды тот вызывал его к себе на беседу. Но агент не шел ни в какое сравнение с полковником Уиллисом.

Бобби дышал медленно и равномерно. Перемещая вес с одной половины тела на другую, он пытался создавать как можно меньше звуков. Стенки воздухопровода были тонкими и покрытыми слоем пыли.

Полковник, посасывая кофе из кружки, наблюдал за разговором Дженкинса и темнокожей старухи. Громкость звука была минимальной, поэтому Бобби почти не слышал, о чем они говорили. До него несколько раз донеслось имя «Чарльз». Когда женщина произносила это имя, Дженкинс почему-то раздраженно хмурился.

Наверное, рассказывает ему о своем муже, подумал Бобби.

Полковник продолжал наблюдать за мониторами. Иногда он щелкал переключателем, и на одном из них появлялся образ темнокожего мужчины в дорогом костюме. Тот сидел за столом и работал. Понаблюдав за ним, полковник возвращал на экран изображение старой женщины.

Вскоре агент Дженкинс встал и пинком ноги открыл дверь своего кабинета. В комнату вбежал солдат, который помог старой женщине выйти из помещения. Агент посмотрел в объектив камеры, словно знал, что полковник наблюдал за ним. Он покачал головой и развел руками в стороны. Бобби услышал, как он произнес: «Ничего нового».

Полковник не удостоил его ответом. Он нажал на какую-то кнопку, и внезапно все экраны заполнились изображением агента в хорошо скроенном костюме. Лицо полковника стало злым и серьезным. Он наблюдал за своим подчиненным так долго, что Бобби, от скуки и усталости, на миг закрыл глаза и тут же погрузился в сон.

Он проснулся, когда солдаты начали вытаскивать его из короба воздухопровода. Они задавали ему сердитые вопросы и грубо обращались с ним. Полковник, подозвав к себе одного из солдат, велел запереть мальчишку в «комнате без окон».

– Шагай, непоседа, – сказал конвоир, подталкивая Бобби в спину.

– Простите меня, – захныкал мальчик. – Я больше не буду так делать.

– Иди за мной, – произнес молодой белокурый солдат.

У него было прыщавое лицо, и, несмотря на гнев полковника, он весело усмехался, выводя Бобби из кабинета.

– Ты похож на моего младшего брата, – прошептал солдат, когда они вышли в коридор.

– Как его звали? – спросил мальчик.

Любопытство всегда было его отличительной чертой.

– Рэнди, – ответил молодой солдат.

Затем он добавил:

– Не беспокойся. Я позабочусь о тебе.

И Бобби поверил ему. Он уже не боялся так сильно, как мог бы.