Текст книги "Гиллеспи и я"

Автор книги: Джейн Харрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Вторник, восемнадцатое – пятница, двадцать первое июля 1933 года
Лондон

Вторник, восемнадцатое июля. Отношения с Сарой по-прежнему далеки от дружеских, и я не избавилась от сомнений на ее счет. Между нами не происходит ни споров, ни перепалок, однако атмосфера в доме оставляет желать лучшего. Она сердится на меня за то, что я не предупредила ее о своем анализе крови, а в назначенный день по глупости забыла его сдать. Я бы запросто позвонила доктору сама, если бы Сара не была столь нетерпелива; почему-то она устроила целый спектакль из-за переноса даты, хотя ей пришлось сделать всего один звонок. Мне кажется, она намеренно подчеркивает, как со мной тяжело, изображая мученицу.

К счастью, сегодня вечером она отправилась в «Эмпайр», на фильм с братьями Маркс. Я сидела, размышляя о прошлом, и пыталась вспомнить, как именно Элспет Гиллеспи произносила слова и ставила ударения. У нее был странный, очень выразительный акцент. Спустя несколько минут я пролистала свою адресную книгу и нашла телефон мисс Барнс, который переписала из рекомендательного письма Сары, прежде чем вернуть его агентству. Затем я еще раз позвонила в Чепуорт-Виллас. Услышав знакомый голос с придыханием, на этот раз я не позвала мисс Барнс, а, подражая интонации Элспет, сказала:

– Могу ли я поговорить с хозяйкой?

– Да, слушаю.

От неожиданности я прикусила язык. Признаюсь, я думала, что «мисс Барнс», с которой мы уже разговаривали раньше, в ответ на мою просьбу немедленно позовет настоящую хозяйку дома. Я вообразила, будто эта «мисс Барнс» – подруга Сары, которая работает в Чепуорт-Виллас, возможно, экономкой или гувернанткой. О таких случаях писали в газетах: поддельная рекомендация с телефонным номером; сообщница, которая обычно отвечает на телефонные звонки и тренируется изображать хозяйку, когда кто-нибудь звонит навести справки о подруге.

– Алло? – сказал голос. – Вы на связи?

– Да, прошу вас, позовите хозяйку дома.

– Я и есть хозяйка. Кто говорит?

– Остроумно, – сказала я. – Самозванство преследуется по закону, знаете ли. Вас могут посадить в тюрьму.

– Что? Кто это? Это вы недавно звонили?

Меня охватили сомнения. Если эта женщина – подруга Сары, то я напрасно на нее набросилась. А если она и впрямь не обманывает?

– Алло! – воскликнула я. – Алло! Это Музей двадцать один – восемьдесят шесть?

– Нет, у нас станция Фробишер.

* * *

Признаюсь, в тот день я была не в духе. Сара вечно забывает сделать заказ у Локвуда, и пока она была в библиотеке, я отправилась в лавку сама. Обычно я заказываю все необходимое по телефону, но иногда вспоминаю советы Деррета и стараюсь двигаться. День стоял знойный, и, всего лишь спустившись на первый этаж, я уже изнывала от духоты. Когда я вышла на залитую солнцем улицу, жара ударила меня по голове, словно молотком. Поперек дороги застряла грузовая повозка, и с обеих сторон тянулась вереница такси и набитых автобусов. Водители маялись от безделья, перебрасываясь бранными словами и шуточками. Я стала пробираться между раскаленных дымящих автомобилей. Хотя рядом с лавкой стоял навес, салатные листья в ящиках уже потеряли свежий вид.

Внутри оказалось немного прохладнее. В лавке никого не было, кроме мальчишки-посыльного, который скучал за стойкой, что-то выцарапывая пальцем на деревянной поверхности. Я его помню: он вечно жалуется на наш лифт, когда приносит ящик. Мальчуган поздоровался со мной, как принято у лондонской молодежи, еле заметно запрокинув голову назад и чуть приподняв брови, и снова принялся выцарапывать на стойке свои инициалы. Ожидая появления мистера Локвуда или его жены, я изучала объявления на стене и через окно заметила свою соседку миссис Потс. Выбрав пучок салата, она направилась ко входу в лавку. Потс – невозможная сплетница, и болтать с ней мне совершенно не хотелось. Я решила обратиться к посыльному.

– Простите, не могли бы вы позвать мистера Локвуда? Я хочу кое-что купить.

И тогда, как только вошла миссис Потс, мальчишка крикнул в глубину лавки:

– Мистер Локвуд! Вас зовут! Та самая любительница виски.

От такой неслыханной дерзости я онемела. Некоторое время я с открытым ртом смотрела на мальчишку, а затем, не дожидаясь хозяина, проследовала к выходу, по пути коротко кивнув соседке. Та ухмыльнулась и отвела глаза. Пылая, я вышла на улицу.

Настроение у меня до сих пор испорчено. В конце концов, разве я покупаю непомерное количество виски? Наверняка мальчишка просто не любит таскать ящики по лестнице. Бутылки тяжелее носить, чем салат и помидоры. Знаю одно: в ближайшее время я ничего не закажу у Локвуда. На Марчмонт-стрит есть чудесная лавка, куда я иногда заглядываю. Отныне я буду отовариваться там. Собственно, я так и сделала: прямо от Локвуда направилась туда и заказала несколько нужных мелочей.

Между тем, пора вернуться к мемуарам, ведь я как раз приближаюсь к главным событиям.

* * *

Пятница, двадцать первое июля. Случилось нечто ужасное. Даже сейчас, когда я пишу, моя рука дрожит. Не знаю, что и думать. Давно я не чувствовала себя такой перепуганной и уязвимой. Все началось вчера вечером, когда за ужином я заговорила о пианино. С тех пор, как я застала Сару за инструментом, мы обе обходили эту тему стороной. Устав от постоянного напряжения, вчера я попыталась разрядить обстановку и помочь Саре раскрепоститься.

– Кстати, – сказала я, ставя на стол тарелку. – Прошу вас, дорогая, не стесняйтесь играть на пианино, если захочется.

Сара зарделась и мотнула головой.

– Простите, больше не повторится.

– Пожалуйста, играйте на здоровье! У вас хорошо получается. Где-то учились?

– То там, то сям, – в своей отвратительной туманной манере отозвалась она и шагнула к двери. – Я не очень хорошо играю, но спасибо за предложение.

– Очень надеюсь, что вы им воспользуетесь. Сама я редко сажусь за пианино, но так приятно слушать кого-то другого. Почему вы не говорили, что умеете играть, дорогая?

Сара задержалась на пороге.

– Не знаю… просто казалось, что… – Не закончив фразу, она кивнула в сторону моей тарелки. – Надеюсь, вы попробуете это сегодня.

– Ах да – фу-фу [8]8
  Фу-фу – пюре из батата.


[Закрыть]. А сколько вам лет, дорогая, позвольте спросить?

– Сорок три.

Сара ответила без запинки, но почему-то я не поверила ей. Возможно, виной был ее потухший взгляд, а может, внезапно усилившийся юго-западный акцент. Она определенно выглядит старше сорока трех. Неожиданно для себя самой я выпалила:

– Сара, а вы знаете какие-нибудь гимны?

На миг она задумалась, постукивая пальцами по язычку замка.

– Наверное, знаю один-два.

– Будьте так добры, сыграйте мне гимн, пока я буду есть этот чудесный ужин. Будет просто замечательно!

Сара посмотрела на меня с недоверием, однако отправилась в холл со словами:

– Ну, если вы согласны поесть, я сыграю.

Пианино стоит в нише, и его не видно из-за стола, но я слышала, как Сара села на табурет и подняла крышку. Вскоре зазвучала веселая рождественская мелодия, которую я узнала с одного такта. Конечно, это был не совсем гимн, и, несмотря на энергичную манеру исполнения, она явно не разучила его как следует, поскольку все время сбивалась и исправляла ошибки.

Под бравурную музыку я ковыряла вилкой ужин и наблюдала за зеленушками. Лейла застыла на краю фарфоровой кормушки, наклонив головку вбок, а умница Медж вскоре защебетал в такт пианино, хотя, конечно же, он пел собственную мелодию. Сквозь распахнутые окна в дом врывался шум транспорта и запах выхлопных газов. Напротив дома маячил отель, черный на фоне заката; небо над высокими дымоходами окрасилось в яркий, оранжево-лиловый цвет. Так странно было душным летним вечером слушать рождественскую песню.

Внезапно меня поразило сильнейшее дежавю: я не то чтобы уже переживала эту ситуацию раньше, но постепенно узнавала каждый нюанс, а манера исполнения Сары казалась до боли знакомой. Однако больше всего меня встревожило, что от ее музыки буквально веяло злобой. Хотя пианино всегда было довольно громким, Сара била по клавишам с необъяснимым остервенением. Может, она просто зажала ногой сустейн-педаль, чтобы усилить звук, а может, чересчур мрачно тянула заливистое «Гло-о-о-о-рия» в припеве? Каждая нота этой, казалось бы, радостной песни напоминала ядовитую спираль, которая, раскручиваясь, летела в мою сторону. Мной овладел липкий страх, кусок не лез в горло, и я бессильно наблюдала, как птички порхали по клетке, пока Сара терзала пианино, каждым ударом по клавишам словно вонзая в меня острые кинжалы. Мне стало жутко, что дьявольский концерт никогда не кончится, и я просижу целую вечность, прикованная к стулу Сариной ненавистью.

Но за что ей меня ненавидеть? За что?

Наконец прогремел финальный аккорд. Не желая выдавать свой ужас, я вежливо зааплодировала и воскликнула:

– Браво! Спасибо огромное… Довольно, спасибо.

Крышка пианино с грохотом закрылась, раздался скрип отодвигаемого табурета. Я затаила дыхание, до смерти боясь увидеть на пороге грузную фигуру Сары, но тяжелые медленные шаги в коридоре постепенно отдалялись. Дверь в кухню хлопнула, и наступила тишина.

Я застыла, парализованная страхом, ощущая лишь неистовое сердцебиение. Не знаю, как долго я так просидела, охваченная смятением и ужасом. Помню только, что кралась по коридору к спальне, когда за окнами уже сгустилась ночная тьма.

* * *

Утром за завтраком я с опаской наблюдала за Сарой, но ничего подозрительного не заметила. Она принесла кофейник, положила тосты на подставку, взглянула на Меджа и Лейлу и удалилась, как обычно, вразвалку. Ничего в ее поведении не указывало на то, что она догадывается о пережитом мною ужасе и понимает, что вчера была, по меньшей мере, недружелюбной. Однако мне по-прежнему не по себе, и я боюсь, что Сара что-то скрывает. Увы, жизнь сделала меня чрезвычайно чувствительной ко лжи. Давняя история, которая случилась в Шотландии, оставила у меня на душе неизгладимые шрамы. Более того, я вполне осознаю, что мои мемуары кому-то могут встать поперек горла, и мне было бы спокойнее с надежной компаньонкой.

Когда Сара ушла за покупками, я позвонила в бюро «Берридж» и позвала к телефону миссис Клинч. Через мгновение она взяла трубку.

– Мисс Бакстер, что у вас стряслось?

– Ничего, миссис Клинч. Я просто хотела узнать, не жаловался ли кто-нибудь на мисс Уиттл?

– На мисс Уиттл? Нет, ни разу. А вы хотите пожаловаться, мисс Бакстер? Прошу вас, расскажите, в чем дело.

– Не совсем пожаловаться. Она просто выглядит… несчастной. Печальной.

– Возможно, немного скучает по дому. Хотите, я с ней поговорю?

– О нет! Пожалуйста, не надо. Уверена, все образуется. Простите за беспокойство.

– Держите нас в курсе, если что-то не так, мисс Бакстер. Всего хорошего.

– Одну секунду… Я бы хотела узнать… если можно… возраст мисс Уиттл.

– Хотите знать, сколько ей лет? Почему бы вам не спросить ее, милочка?

– Боюсь, я не могу. Это невежливо. Вообще-то она мне уже говорила, но я забыла, а спрашивать снова неприлично. Понимаете? У вас ведь где-то наверняка указан ее возраст, вместе с прочими сведениями.

Миссис Клинч громко вздохнула.

– Подождите минутку.

Я правильно сделала, что пожаловалась на память – ничто так не радует Клинч, как проявления чьей-то старости и немощи. В трубке послышались шорохи и стуки – наверное, она рылась в ящиках с документами. Вскоре раздался шелест бумаги, еще один вздох, и Клинч сказала:

– Тут написано, что она родилась в восемьдесят втором.

– В тысяча восемьсот восемьдесят втором? Вы уверены?

– А что, лучше бы ей родиться в другом году?

– Да нет. Вот только… по-моему, мне она сказала, что моложе.

– Подумаешь! Не она первая скрывает свой возраст. Мисс Уиттл в отличной форме. И вы ведь специально просили кого-нибудь постарше – помните?.. Мисс Бакстер?.. Вы слушаете?

– Скажите, а у вас не записано, где она родилась?

– Еще и место рождения? Подождите еще, пожалуйста. – Послышался приглушенный звук, как будто Клинч закрыла микрофон рукой и что-то пробормотала в сторону. Затем отрывисто сказала в трубку: – Графство Дорсет.

– Дорсет. Ясно… Это данные из свидетельства о рождении?

– Нет, что вы. Мы их у себя не храним. Данные с бланка, который она заполнила своей рукой. Ну что, у вас больше нет вопросов, милочка?

* * *

Бланк, который она заполнила «своей рукой». Интересно, можно ли ему доверять, если девица нагло солгала мне о своем возрасте? Родилась в Дорсете – надо же! Что-то я сомневаюсь. В последнее время я внимательно слежу за ее акцентом и начала подозревать, что она даже не англичанка: вероятнее всего, Сара родом из Глазго.

Глава 4

Апрель – ноябрь 1889 года
Глазго

10

Позвольте вкратце рассказать вам о персональной выставке Неда, которая состоялась в середине апреля. Экспозиция включала несколько портретов, написанных за последние восемь месяцев (в частности, портрет миссис Уркварт, на котором она вышла весьма строгой и мрачной), летнюю серию на тему Выставки и полдюжины новых полотен на основе эскизов из Кокбернспата: суровые северные пейзажи и скалистые берега. Как и от лесной сцены с Роуз и Сибил, от новых картин веяло чем-то неуловимо зловещим. Отраженные на холсте тревоги и метания Неда придавали полотнам глубину и своеобразие, выделяющие его среди прочих авторов. Не менее примечательной была невероятная производительность: шесть полотен за шесть недель. Конечно, после отъезда Мейбл, Педена и Кеннета, а также ссоры с Элспет, в доме номер одиннадцать стало гораздо спокойнее, но, по-моему, условия работы Неда многократно улучшились благодаря изгнанию Сибил из мастерской.

В день открытия выставки в галерее Гамильтона было не протолкнуться, и все шло удачно. В полном составе присутствовали члены «Арт-клуба», в те времена представлявшего собой уютную компанию посредственностей, вроде Финдли, который тоже заглянул на полчаса. В толпе мелькали и художники «нового поколения» – правда, Лавери среди них я не заметила. Галерея занимала два зала на нижнем этаже; меньший из них Гамильтон полностью выделил Гиллеспи. Я привела свою квартирную хозяйку, миссис Александер, и ее дочерей Лили и Кейт, которые с восторгом глазели по сторонам. Увы, Энни не было – якобы ей пришлось остаться дома из-за детей. На самом деле я предлагала присмотреть за девочками, но она отказалась.

Обычно в таких случаях она оставляла дочерей горничной, но, к сожалению, на прошлой неделе Гиллеспи были вынуждены уволить Джесси. Недавно у Энни пропал рождественский подарок Неда – серебряная брошь с жемчугом. Она надевала ее только в особых случаях и долго не заметила бы пропажи, если бы однажды вечером я не захотела взглянуть на украшение. Энни вышла из гостиной и, возвратясь через несколько минут, растерянно сообщила, что в спальне броши нет. Джесси, по ее словам, в последний раз видела ее месяц-другой назад. Поначалу мы не слишком беспокоились, однако для семьи, у которой почти нет ценных вещей, серебряная безделушка была сравнительно дорогим приобретением. В ближайшие несколько дней Энни исследовала все закутки в доме, но броши так и не обнаружила.

Однажды, когда Нед вышел купить досок для рамы, а девочки отправились в мясную лавку с горничной, Энни решилась обыскать комнату Сибил. Отчасти она рассчитывала найти там пропавшее украшение: к несчастью, тогда как маленькая Роуз с каждым днем становилась все прелестнее, у ее сестры только отчетливее проявлялись порочные наклонности, и искренние надежды Энни на ее исцеление потерпели крах. Заглянув под кровать – куда Сибил прятала «присвоенные» вещи, – она обнаружила только шесть банок с джемом, в каждую из которых ее дочь, судя по всему, помочилась. При иных обстоятельствах Энни наверняка бы огорчилась, но к тому времени она уже настолько привыкла к выходкам Сибил, что лишь вскользь упомянула о банках.

Быть может, в комнату Джесси Энни привела интуиция. Миновав запертую дверь в пустую мастерскую, она вошла в каморку в конце длинной мансарды и быстро начала поиски. Брошь нашлась сразу – под матрасом, завернутая в старый чулок. Не желая вызывать воровку на разговор без мужа, Энни положила украшение обратно и не сказала ни слова до возращения Неда. Несмотря на неопровержимые улики, врожденная доброта не позволила Неду уволить горничную немедленно, и почти весь вечер они с Энни шепотом обсуждали, как поступить. Безусловно, Нед чувствовал себя обманутым, но ему было жаль выгонять Джесси на улицу. Он решил не сообщать в полицию, опасаясь, что девушку посадят в тюрьму. Милый добрый Нед! Он всю ночь промучился, размышляя, как следует вести себя утром. Тем не менее ему удалось собраться с духом, и горничная покинула Стэнли-стрит до завтрака – без рекомендательных писем, чтобы не подвергать опасности будущих хозяев. Само собой, прежде чем уйти, Джесси клялась, что невиновна, и даже высказала ряд завуалированных обвинений – весьма диковинных, которые, как вы, возможно, знаете, ей предложили развить в суде. Поскольку о ее показаниях речь пойдет позже, нет нужды пересказывать эти злобные инсинуации сейчас.

По-хорошему, после ухода Джесси Энни следовало бы обратиться в бюро по найму и найти новую девушку, но она медлила – видимо, устала от недобросовестных горничных. После Кристины и Джесси ей не хотелось разочаровываться. В какой-то мере я ее понимаю: сама не выношу, когда роются в моих вещах или шпионят под дверью. Со слугами это неизбежно – они всегда суют нос в ваши дела. Например, вытирание пыли – всего лишь уловка, удобная возможность подслушать. Помимо этого, Энни тяготила необходимость скрывать порочные наклонности Сибил; крайне неприятно, когда в небольшой квартире постоянно шастает кто-то чужой, подглядывая и вынюхивая. И все же, наняв горничную, Энни смогла бы уделять больше времени детям, и все могло сложиться иначе. Правда, с годами я усвоила, что сожалеть о прошлом бессмысленно: сделанного не воротишь.

Энни не признавалась даже самой себе, насколько сильно ее огорчила кража броши. Раньше она с нетерпением ждала открытия, но, узнав о воровстве горничной, как будто потеряла к выставке всякий интерес.

– Идите вы, Гарриет, – настаивала она. – Я не выдержу. Там столько людей – вы умеете с ними разговаривать гораздо лучше меня. И вообще, посмотрите – я седею. Разве можно идти в таком виде?

Энни была права: несмотря на сравнительно молодой возраст, ее золотистые локоны уже тронула седина. А может, у нежелания идти на открытие была другая причина? Они с Недом не очень-то ладили, и не исключено, что между ними снова произошла размолвка. Впрочем, Энни ни о чем таком не упоминала.

Словом, на открытие собственной выставки Нед отправился без жены. Разумеется, Элспет присутствовала: ни за что на свете она не упустила бы возможности погреться в лучах восходящей славы любимого сына. Как водится, она явилась поздно, затем, быстро осмотревшись, заявила, что «уже сто раз видела» картины Неда, и позвала меня в соседний зал, где демонстрировались работы других художников. Дольше всего Элспет задерживалась у сентиментальных полотен с избитым нравоучительным сюжетом: грустный мальчуган с перебинтованной щекой и подпись «Зубная боль»; дряхлый улыбающийся нищий – «Мудрость дороже золота»; понурые крестьяне у деревенского домика – «Известие о выселении».

– Ах, надо было Неду выбрать похожий сюжет, с моралью – покупатели это любят, – с легкой завистью вздыхала Элспет.

– Эти картины пользуются спросом, – ответила я. – Но они старомодны. В работах вашего сына есть новизна и – что мне нравится – нет нравоучений.

Элспет застыла, глядя на «Зубную боль» и восхищенно качая головой.

– Великолепно! Жаль, что Нед не пишет таких картин.

Сам художник был все время занят – мы толком не поговорили в тот вечер, но мне было приятно даже мельком видеть его в толпе. К Неду, как к центральной фигуре выставки, все время подходили; их с Гамильтоном окружали восторженные посетители. Раз или два мы с ним обменивались взглядами, и Нед улыбался или качал головой, словно не веря, что все это происходит с ним, а однажды, дурачась за спиной Гамильтона, закатил глаза в притворном потрясении, и мы оба рассмеялись.

К полуночи, когда из галереи разошлись последние посетители, мы решили вместе прогуляться по Сакихолл-стрит – в ее западной части почти всегда было пустынно. Днем шел дождь, но к ночи облака рассеялись, и в ясном небе ярко светила луна. Мы все, кроме Элспет, немного захмелели от выпитого хереса. Нед был в приподнятом настроении. Проходя мимо японской сувенирной лавки, я заглянула в витрину. Там, среди кимоно и фонарей, стояла изящная клетка, которая позже стала домом моим милым зеленушкам. Замерев, я любовалась этим произведением искусства: самшитовый каркас, мягко сияющий в лунном свете, изящная форма, тонкие бамбуковые прутья.

– Смотрите, Нед! – воскликнула я. – Правда же, красивая клетка?

Элспет, миссис Александер и остальные ушли далеко вперед. Отстав от них, Нед приблизился ко мне. Увидев клетку, он улыбнулся.

– Красивая.

Некоторое время мы завороженно стояли у витрины. Я представляла, как чудесно клетка будет смотреться в уютной домашней обстановке, с птичкой на жердочке – а может, и с двумя.

Нед вздохнул. Обернувшись, я увидела, что он уже не улыбается; теперь он выглядел задумчивым, даже печальным.

– Что с вами? – спросила я.

– Ничего – просто замечтался о дальних краях.

– Простите, я не хотела…

– Нет-нет, ничего страшного.

Я снова обернулась к витрине, размышляя над его словами.

Неужели он был несчастен здесь и тосковал по дальним странам? Жаждал приключений и экзотики, знойных дней и томительных ночей? Пожалуй, с его полной забот жизнью и унылой шотландской погодой это было неудивительно. Нед продолжал молчать, и я пробормотала:

– Ах, вот если бы собраться – и уехать прочь!

– Как Кеннет. Это о нем я задумался – гадал, где он, далеко ли.

– О… я уверена, что с ним все прекрасно, где бы он ни был. Наверное, к лучшему, что он покинул Глазго.

Я имела в виду тайну Кеннета, но Нед в неведении иначе истолковал мои слова.

– Вы правы, – сказал он. – В этом городе ничего хорошего для моего брата, да и для малышки Сибил тоже.

– Да, бедняжка.

Он все так же смотрел на витрину, но, когда снова повернулся, в ярком свете луны я отчетливо увидела его глаза: мрачные и неуверенные, исполненные боли. Я снова стала гадать, что его тревожит. Мое сердце странно забилось, руки похолодели.

Нед собирался что-то сказать, как вдруг раздался крик Элспет – вместе с остальными она ждала нас на углу Чаринг-Кросс.

– Сынок! Герриет! Вы идете?

Мы поспешили на зов. По пути я вопросительно взглянула на Неда, но он снова покачал головой.

– Не обращайте на меня внимания, я просто выпил лишнего.

Натужно улыбнувшись, он неожиданно бодро зашагал вперед, по дороге подтрунивая над Элспет.

– Мама, кричите громче, а то в Карнтайне не слышно. Между прочим, мы с Гарриет выбирали тебе кимоно. Ты в нем будешь ходить в церковь.

– Да ну тебя! – воскликнула Элспет, довольная, что оказалась в центре внимания в присутствии соседей.

* * *

Разумеется, мы надеялись на благосклонные отзывы. После открытия о выставке упомянули в некоторых газетах и журналах, но, к сожалению, мнения критиков разделились. Автор самой восторженной статьи – в «Глазго ивнинг ситизен» – утверждал, что по сравнению с ранними, менее уверенными работами автор наконец приобрел собственный стиль, а временами в его полотнах видны «проблески гения». «Артс джорнал», напротив, обвинял Неда в «дешевом умничаньи, легкомыслии и небрежности». «Геральд» порицал мрачные безрадостные тона портретов, которые, по мнению автора статьи, едва ли будут привлекать покупателей. А критик из «Тисла» признался, что от выразительности последних пейзажей у него «мороз по коже»; это могло быть как похвалой, так и упреком – в зависимости от ожиданий автора заметки.

К сожалению, статья в «Тисле» сопровождалась иллюстрацией к открытию галереи; автором был не кто иной, как Мунго Финдли. На рисунке мы с Гиллеспи стояли совсем рядом, и я смотрела на Неда приторно-восхищенным взглядом. Подпись гласила: «Художник увлечен беседой со своей английской подругой, мисс Гарриет Бакстер». Иллюстрация была совершенно неуместна и лжива, поскольку за весь вечер я ни разу не подошла к Неду. Финдли воспользовался случаем досадить мне. Само собой, рисунок вызвал кривотолки, к счастью, вскоре утихшие.

В целом за первую неделю реакция прессы не оправдала наших надежд, и по прошествии нескольких дней число посетителей резко сократилось. Гиллеспи бодрился, но я чувствовала, что он огорчен и подавлен. В конце недели ему пришлось все бросить и, надев передник, заменить в «Шерсти и чулках» захворавшую мисс Макхаффи. Все это время я старалась не подходить к лавке, только однажды случайно заметила Неда через стекло, возвращаясь с прогулки по набережной. Я шла по противоположной стороне Грейт-Уэстерн-роуд и разглядела его силуэт в тусклом помещении лавки. Нед обслуживал двух покупательниц, раскладывая на прилавке мотки лент; он был похож на кого угодно, только не на продавца. Вид у него был до крайности несчастный.

* * *

Что до меня, пожалуй, пора рассказать, что в начале весны я обзавелась новым увлечением. Мне давно хотелось попробовать себя в рисовании и живописи, наверное, еще с тех пор, как Энни работала над моим портретом. Думаю, именно ее пример вдохновил меня взяться за кисть, но я долго собиралась с духом. Наконец, после Рождества я купила мольберт и прочие принадлежности и тайно стала практиковаться на бумаге и холсте. Поначалу результаты были ужасающими, и я никому не говорила о новом хобби, с ужасом представляя, что Нед или Энни – настоящие художники – подумают о моих упражнениях. Однако вскоре я поняла, что отчаянно нуждаюсь в наставнике, и записалась в вечернюю женскую группу в Художественной школе, где после отъезда Педена преподавал Нед. Конечно, я прежде всего спросила, не помешает ли ему присутствие подруги семьи на уроках, но он заверил, что ничуть не помешает. Нед лишь беспокоился, что занятия начались давно и меня могли не зачислить в группу из-за большого отставания. Собственно, я разделяла эти опасения и потому заранее поговорила с директором, который любезно согласился меня принять. К тому же Нед сам только что начал преподавать, и между собой мы шутили, что в некотором роде оба будем в классе новичками.

Энни как будто смутило, что я собираюсь посещать занятия. Но я объяснила ей, что не преследую высоких целей, а хочу заняться рисованием и живописью для души. Быть может, она неосознанно завидовала моей возможности распоряжаться своим временем; матери двоих детей подобная свобода и не снилась. И, конечно, играл роль денежный вопрос. Поверьте, я отлично понимала: если бы не дед, любезно завещавший мне небольшое состояние, моя жизнь сложилась бы совсем иначе. Энни никто не оставил наследства, и, как у большинства женщин в те времена, ее финансовое положение было шатким. Я всегда испытывала некоторую неловкость, что благодаря скромному доходу живу безбедно, не боясь завтрашнего дня. Слава богу, к моей старости мир изменился: теперь женщины могут владеть имуществом независимо от семейного положения, и, надеюсь, близок день, когда мы сможем работать наравне с мужчинами (заметьте, не только во время войны) и получать такое же жалованье или даже становиться финансовыми магнатами – правда, это было бы прекрасно?

Однако вернемся к моей истории. В марте я начала учиться у Неда в Художественной школе, и его уроки приносили мне огромную пользу. Он оказался не только талантливым художником, но и одаренным преподавателем. Проходя по залу, Нед по очереди останавливался у каждой ученицы и говорил о ее работе что-нибудь обнадеживающее. Он был добр и, даже если уставал до крайности (а это случалось нередко – преподавание отнимало у него немало сил), высказывал замечания очень мягко: «Для начала неплохо, миссис Коутс. Может, вам следует переместить вазу пониже, чтобы оставить больше места для цветов… но в целом, на первый раз весьма удачно». Нед никого не выделял, даже меня. По правде говоря, он ударился в другую крайность и задерживался у моего мольберта реже всего. Как нетрудно догадаться, ему не хотелось, чтобы остальные чувствовали себя обделенными. Мои слабые места он безошибочно определил с самого начала: рисуя, я слишком сильно нажимала карандашом на бумагу и уделяла чрезмерное внимание деталям.

Благодаря новому хобби я вскоре начала ощущать недостатки своего жилья на Квинс-Кресент. Мои комнаты располагались в передней части дома; низкие мансардные окна выходили на юг, и освещение было непостоянным. Простора не хватало, потолки были не слишком высокими. Таким образом, ни одна из комнат не подходила для мастерской. В марте я написала отчиму, напоминая о его предложении управлять особняком в Бардоуи. В письме я вежливо интересовалась, свободен ли дом и могу ли я – с разрешения Рэмзи – ненадолго туда вселиться. Неизвестно, был ли особняк пригоден для жилья, но я рассчитывала привести в порядок пару комнат и провести лето там, занимаясь живописью и рисунком.

Чудесным образом я получила пусть и краткий, но все же ответ. Да, Мерлинсфилд свободен, и Рэмзи будет рад, если я там поселюсь – таково было содержание основной части письма. Однако в постскриптуме он добавил: «Кровельщик еще работает. Буду признателен, если понаблюдаешь за ним и дашь мне знать, когда он бездельничает. Подозреваю, ему только дай поспать между стропилами. Не могу уволить парня – он дальний родственник Тьютов. Нанял его по их просьбе – и совершенно напрасно! Между прочим, я уезжаю в Швейцарию на пару месяцев. Можешь связываться со мной через агента, как обычно».

Я понятия не имела, кто такие Тьюты – должно быть, какая-то влиятельная местная семья, перед которой отчим хотел отличиться.

Словом, через несколько дней я отправилась в Мерлинсфилд – старую усадьбу неподалеку от берега озера. Кровельщика в особняке не обнаружилось, и, взяв ключи у старого слуги Дональда Дьюкерса, который с женой Агнес жил в коттедже у ворот, я отправилась исследовать свое новое обиталище самостоятельно. Мерлинсфилд оказался просторнее, чем я ожидала. В центре высилось главное здание – красивый каменный особняк со ступенчатым фронтоном. К нему примыкала массивная башня с просторным верхним этажом. Во дворе стояло еще несколько построек, и в целом усадьба выглядела совершенно жилой, если не считать прохудившейся кое-где крыши. В особенный восторг меня привел зал в башне, из окон которого открывался вид на окружающий ландшафт. В северное окно можно было наблюдать, как ветер поднимает рябь на озере и клонит тонкие деревца на берегу. В зале был огромный камин и высокий потолок. Я сразу поняла, что лучшей мастерской не найти, и без колебаний решила принять предложение отчима.