Текст книги "Безжалостное обольщение"
Автор книги: Джейн Фэйзер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Женевьева отступила назад и, прислонившись к стене, стала соображать, что делать. Она понятия не имела, где находится и как выбраться отсюда в какой-нибудь знакомый район. И что бы ни делала в этом доме Анжелика, не такое это место, чтобы Женевьева решилась войти и посмотреть. Она вдруг поняла, что не испытывает больше любопытства, и пожалела о легкомысленной выходке, приведшей ее сюда.
– Если вы пришли на службу, поторопитесь – ханган готов, – хрипло прошептал какой-то человек, высовывая голову из-за занавески и оглядывая улицу.
Женевьева лишь заморгала как идиотка, ноги у нее словно приросли к земле. Ханган? Где-то она слышала это слово, но не могла вспомнить в какой связи. Голова исчезла за позвякивающей бусинками занавеской.
Вуду! Ханган – вудуистский колдун. Джонас ей рассказывал об этом. Значит, Анжелика пришла на вудуистскую службу, куда только что пригласили и Женевьеву. В мрачном помещении, скрывавшемся за занавеской, Женевьева оказалась так же неожиданно для самой себя, как в свое время на мачтовом тросе «Танцовщицы», – ни в первом, ни во втором случае сознание ее участия в действиях не принимало. Если удастся держаться подальше от Анжелики, страшного ничего нет Свет здесь едва брезжил, а по одежде она нисколько не отличается от прочих присутствующих.
В центре стоял изогнутый шест, напоминающий змею. Перед ним был устроен алтарь, покрытый куском ткани. Женевьева прислонилась к стене у самого выхода и, когда до нее дошла передаваемая по рукам тыквенная чаша, украшенная змеиным хребтом, взяла ее и робко отпила глоток пахучей жидкости. Крепкий спиртовой настой каких-то трав обжег горло, слезы брызнули у нее из глаз. Больше ни у кого из присутствующих напиток, похоже, не вызывал такой реакции, и чаша, передаваемая из рук в руки, осушалась и вновь наполнялась несколько раз. К шесту за лапку был подвешен цыпленок, Женевьева с отвращением (но не в силах отвести взгляд) наблюдала, как его с величайшей заботливостью и нежностью омыли и высушили. Затем один из одетых в белые одежды прислужников влил ему в клюв что-то из еще одного тыквенного сосуда.
Ханган – судя по замысловатому наряду и маске, это был именно он – медленно, церемонно зажег свечу и начал чем-то посыпать земляной пол. Порошок был похож на муку или золу. Узор, который получался, отчетливый и наверняка исполненный смысла, был Женевьеве абсолютно непонятен. Одетые в белое прислужники стали медленно обходить вокруг, выполняя некие ритуальные движения. А потом бесцветными голосами затянули монотонный напев. Один из них остановился напротив Анжелики, стоявшей в центре круга, и Женевьева, отступив еще глубже в тень, напряглась, пытаясь разгадать слова их песнопения – или молитвы? Вдруг она услышала имя «Делакруа» и вздрогнула. Значит, заклинание посвящалось Анжелике. Скорее всего она просила о том, чтобы ей вернули благосклонность покровителя и покарали его безымянную похитительницу.
Тошнота подступила к горлу, и комната закружилась перед глазами Женевьевы. Она прислонилась к стене, не смея пошевелиться и боясь привлечь к себе внимание. Мертвенно-бледное лицо Анжелики с закрытыми глазами выражало страшное напряжение, почти осязаемая злоба исходила от нее. Затем прислужники перешли к кому-то другому и затянули новое песнопение-заклинание.
Надо было выбираться отсюда. Духота в комнате стала невыносимой. Густой запах пота и сальных свечей, ядовито-сладкий дух трав, жжение в желудке от выпитого зелья, а пуще всего страх быть узнанной усиливали головокружение и тошноту. Но между ней и занавешенным дверным проемом толпилось слишком много народу. Послышался странный звук – жуткий, зловещий, но волнующий. Это было гулкое буханье барабана. К первому барабану присоединился еще один, ритм убыстрился.
Прямо перед Женевьевой образовалось пустое пространство, и она ясно увидела барабанщиков на противоположной стороне круга. Человек вошел в круг и начал танец, к нему тут же присоединился кто-то еще. И уже в следующий момент Женевьеве показалось, что двигается вся комната, кружась и распевая в такт все убыстряющемуся барабанному ритму, при этом тыквенная чаша снова поплыла по рукам. Женевьева оказалась вовлеченной в танец, она кружилась в сизом от дыма полумраке посреди возрастающего всеобщего безумия, заразительного, как чума. Потом кто-то издал страшный вопль, и вся толпа отпрянула к стенам, а в освободившийся круг впрыгнул верзила с неподвижно выпученными глазами.
И тут, пренебрегая опасностью, Женевьева стала протискиваться к выходу. Впрочем, никто не обращал на нее внимания, погруженные в транс, они вообще не замечали ничего вокруг, так что ей удалось благополучно выбраться на улицу. Не останавливаясь, не разбирая дороги, она побежала, стремясь лишь побыстрее оказаться как можно дальше от этого вудуистского храма. Она бежала по набережной, потом свернула в одну из зловонных боковых улочек, ведущих, как подсказывал здравый смысл, в глубь города, подальше от реки.
Женевьеве казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди, так громко и бешено колотилось оно о ребра. Не чувствуя под собой горящих от боли ног, задыхаясь и с трудом ловя ртом воздух, который свистел и хрипел у нее в груди, она очутилась наконец на благословенно знакомой Чартрес-стрит. Но остановиться почему-то не смогла, пока возле биржи Масперо не уткнулась прямо в живот Делакруа.
Доминик, узнав тюрбан и это платье на миниатюрной фигурке, наблюдал, как она неслась по улице, но понятия не имел, ни почему она скачет, словно испуганная лань, ни зачем она вообще оказалась на улице в своем маскарадном костюме. Но что-то, несомненно, надо было делать, пока она не привлекла к себе всеобщего внимания. Доминик намеренно встал на пути и крепко схватил ее за руки, не давая вырваться. Поскольку Женевьева, судя по всему, была не в состоянии отвечать на вопросы, он без лишних слов сгреб ее, лягающуюся и бессвязно бормочущую, в охапку и потащил наверх, к себе в кабинет, подальше от любопытных глаз и ушей. Джин Масперо выразительно покачал головой, когда дверь с треском распахнулась от резкого удара ноги. Он не лез в дела капера, только дурак мог решиться задавать тому вопросы или без приглашения совать нос в то, что происходит в его кабинете.
– Так, Женевьева, теперь успокойся. – Доминик поставил ее на ноги, но по-прежнему крепко держал за плечи. – Что повергло тебя в такую панику? Ты представляешь себе, какое внимание привлекла к себе? А что, если бы ты столкнулась с кем-то знакомым?
Женевьева пыталась успокоиться, но грудь ее все еще мучительно вздымалась, и теперь, когда необходимость бежать сломя голову отпала, она почувствовала, как острая боль распирает ей легкие. Доминик усадил ее в кресло и налил в стакан бренди из графина, стоявшего на низком комоде.
– Пей медленно. – Но, увидев, как у нее дрожат руки, сам поднес стакан ей ко рту и заставил выпить половину содержимого.
Наконец дыхание у Женевьевы выровнялось и она перестала дрожать, осознав, что находится в безопасности, но ей все еще казалось, будто она слышит зловещее буханье барабанов и истерическое пение, а перед глазами пылала яркая, жуткая струя крови из шеи цыпленка.
– О, Доминик, это было так ужасно, – прошептала она. – Мне никогда не было так страшно.
– Это уж точно, – спокойно сказал он. – Тебя что-то напугало. Скажи мне что?
– Анжелика… – Ей было трудно произносить слова.
– Какое отношение ко всему этому имеет Анжелика? – требовательно спросил Доминик, и льдинки замерцали в его взгляде. – Я же много раз повторял, что она не имеет с тобой ничего общего.
Женевьева неопределенно махнула рукой. Анжелика имеет к ней отношение, поскольку желает ей зла, и если Доминик думает, что официальную любовницу нисколько не тревожит его интерес к Женевьеве, то ему придется признаться в своем глубоком заблуждении.
– Я… я пошла за ней, – запинаясь начала Женевьева, – когда она… она вышла из дома, и…
– Что-что ты сделала? – прогремел он.
– Пожалуйста… ты не понимаешь, – поспешно перебила Женевьева, – я сама не понимала, зачем это делала, но ты должен выслушать то, что случилось.
Доминик сел на краешек стола и неподвижно уставился на нее:
– Тебе придется быть очень убедительной, Женевьева. – В его, казалось бы, мягком тоне слышалась неприкрытая угроза.
Женевьева нервно сглотнула и безо всякой преамбулы выпалила:
– Вуду. Анжелика отправилась на вудуистскую службу в какой-то ужасный квартал города, где сплошные бордели и пьяные матросы… – Женевьева поежилась.
Доминик ничего не сказал, даже не пошевелился, губы его оставались плотно сжатыми, глаза холодными, как острые и пронзительные льдинки.
– Я вошла в их храм вслед за ней. В конце концов, я думала, что мне ничто не грозит в этой одежде, только Анжелика знала, что я там чужая, но я надеялась, что, если буду держаться от нее подальше, в тени…
– Ты проникла на вудуистское ритуальное действо? – переспросил он, не веря своим ушам. – Даже ты не смеешь вторгаться в столь сокровенные места.
Женевьева опустила голову. Из-за паники она и не подумала о нравственном аспекте своих действий, о том, что она подглядывала за самым тайным обрядом, принадлежащим иному культу.
– Я не подумала об этом. Я просто вошла туда.
– Это вполне в твоем духе – просто входить. И я намерен тебя отучить от этой привычки. Ладно, рассказывай дальше. Полагаю, самое важное впереди.
– Да. – Она еще раз глубоко, прерывисто вздохнула. – Они произносили какие-то заклинания, исполняли ритуальные танцы и песнопения, предназначенные для нескольких людей, находившихся в комнате. Одной из них была Анжелика. Это касалось тебя и меня.
– Продолжай, – нетерпеливо сказал он, по-прежнему неподвижно сидя на краешке стола.
– Они молились за то, чтобы ты вернулся к Анжелике, а со мной случилось что-нибудь плохое. Я не поняла частностей, но общий смысл был достаточно ясен. – Женевьева закусила дрожащую губу. – Ты представить себе не можешь, как это было ужасно – слышать проклятия в свой адрес. А потом все обезумели от бешеного барабанного ритма, от танца и спиртного… какого-то жуткого, огненного напитка…
– Ты его выпила! – Доминик, все еще не веря своим ушам, покачал головой.
– Мне было интересно, – потупясь, призналась она. – И потом у меня не было выхода. Когда начались танцы и поднялся страшный шум, я не знала, что делать. А потом они убили цыпленка. Повсюду была кровь, и я убежала. Что было после этого, я не очень помню. – У нее перехватило горло.
– Ты своенравная, бездумная, сующая свой нос куда не следует девчонка! – свирепо произнес Доминик. – Тебя нужно запрятать куда-нибудь подальше.
Объект этого бескомпромиссного обвинения был слишком подавлен, чтобы возражать или защищаться, даже если бы убедительные аргументы и пришли на ум. Женевьева тупо рассматривала завитушку на дубовом полу у себя под ногами. В комнате повисла тяжелая тишина.
Потом Доминик, вздохнув, широким, решительным шагом пересек комнату.
– Ты только посмотри на себя! Выглядишь так, словно по тебе карета проехала. – Взяв за подбородок, он запрокинул ее голову и испытующе посмотрел прямо в глаза. – Когда-нибудь ты нарвешься на действительно серьезные неприятности, если не научишься думать, прежде чем следовать, не заботясь о последствиях, туда, куда указывает твой любопытный нос.
Женевьева не отвечала, но две огромные слезы катились по ее щекам.
– Вот, возьми. – Доминик отпустил ее подбородок, достал из кармана огромный носовой платок и вручил Женевьеве. – Так, ради любопытства, скажи, а что ты делала на Рэмпарт-стрит в этом наряде?
– Мне нужно было передать тебе сообщение. – Женевьева громко высморкалась и вытерла глаза. – Я подумала, может быть, застану там тебя или Сайласа. Если бы вас там не оказалось, я бы пришла сюда и оставила записку у месье Масперо. Но я помнила, что ты позволил мне делать это только в случае крайней необходимости. – И протянула ему платок. – Элиза выходит замуж через четыре недели.
– Давно пора, – заметил Доминик. – Это меня едва ли огорчает, пожалуй, даже наоборот. Чем скорее она уляжется в постель кастильца, тем меньше будет привлекать к себе опасное внимание.
Слабая улыбка озарила грустное лицо Женевьевы:
– Так-то оно так, но загвоздка в том, что до свадьбы она должна жить в Трианоне, и в конце следующей недели мы все отбываем на плантацию. Отец хотел, чтобы мы уехали уже через три дня, но мне удалось уговорить его отсрочить отъезд. Я не знала, удастся ли мне повидать тебя до того обычным способом. Если ты понимаешь, что я имею в виду.
– Обычным способом?.. – Он задумался, в его бирюзовых глазах заплясали искорки смеха. – Так ли уж он обычен? Я, например, не считаю его обычным. Но возможно, у меня в таких делах меньше опыта.
Женевьева зарделась:
– Очень неблагородно с вашей стороны, месье, дразнить меня, особенно теперь, когда я попала в такое неприятное положение.
– Если ты попала в неприятное положение, фея, то это впервые за время нашего знакомства, – сухо заметил Доминик.
"Не правда, – подумала Женевьева, – и Доминику это хорошо известно». Но его замечание преследовало совершенно ясную цель: вернуть ей хоть каплю достоинства, поэтому она не стала спорить.
– Так или иначе, я лишь хотела предупредить тебя, что мы отправляемся на плантацию раньше, чем я предполагала. Он кивнул:
– Я закончу ремонт и починку такелажа на «Танцовщице» и остальном флоте. А ты будешь моим шпионом во вражеском лагере. Сообщай мне обо всех передвижениях твоего отца и о тех, кто станет проявлять опасный интерес к болотам.
– Когда ты снова отплываешь?
– Скоро.
– И куда?
– Это не твое дело, – отрезал Делакруа и сменил тему. – Тебе не следует бояться Анжелики. Магия вуду не причинит тебе зла, а с Анжеликой я сам разберусь.
– В ненависти таится страшная сила. – Женевьева даже вздрогнула. – Знаю, что нельзя верить в магию, но они-то в нее верят. А если сильно верить во что-то, это может сбыться.
– Ты несешь чепуху, – твердо отмел Доминик ее страхи. – И чтобы доказать это, я хочу, чтобы ты завтра вечером пришла ко мне.
– Я, наверное, не смогу, Доминик, – прошептала Женевьева, побледнев.
– Нет сможешь! Анжелики там не будет, и ты поймешь, как глупо бояться.
– Ты и раньше обещал, что ее не будет, – напомнила Женевьева, – а она была.
Доминик виновато посмотрел на свою фею:
– Да, знаю. Мне это казалось столь неважным, да и сейчас так кажется. Но я даю слово, что завтра ее там не будет.
– Ты скажешь Анжелике о том, что я все видела и слышала?
– Нет, окажу тебе услугу, сохраню все в тайне. Анжелика вряд ли бы одобрила твои действия, и боюсь, что в данном случае я ее понимаю.
– Я больше не хочу об этом говорить, – объявила Женевьева, вставая. – Ты уже несколько раз ясно дал мне понять, что обе всем этом думаешь.
– Очень хорошо, не будем больше об этом. Но если ты, Женевьева, снова учудишь что-нибудь подобное, держись от меня тогда как можно дальше.
– Я уже все поняла, – устало повторила Женевьева, прижимая пальцы к вискам. – У меня разболелась голова, мне надо идти. Скоро все очнутся после сиесты, нужно успеть незаметно пробраться в дом.
Доминик нахмурился. Она была так бледна и измучена, куда подевалась ее обычная бьющая через край энергия.
– Подожди. Я подгоню экипаж и сам провожу тебя домой. А потом отвлеку внимание на себя у главного входа, и ты сможешь проскользнуть домой через боковую дверь.
Женевьева благодарно улыбнулась. Прежде Доминик никогда не предлагал ей помощи, ибо – она это знала – был уверен, что девчонка делает только то, чего ей самой хочется, а следовательно, должна и выкручиваться сама. Таков был принцип его жизни, и Женевьева никогда с этим не спорила. Но нежность, с какой Доминик сейчас прикоснулся губами к ее лбу, подействовала на Женевьеву успокаивающе, равно как и сознание того, что резкость, с которой он поначалу встретил ее рассказ, была вызвана скорее заботой о ней, чем просто недовольством.
Глава 11
Анжелика прочла короткую записку Доминика, и се охватило чувство бессильного гнева. Ей предписывалось уйти из дома куда угодно на весь сегодняшний вечер. Завтра днем капер окажет ей честь своим посещением, поскольку считает, что настала пора обсудить ее будущее. Слова, написанные черными чернилами, плясали у нее перед глазами. «Ее будущее» могло означать лишь одно: разрыв отношений. И прежде чем нанести этот удар Анжелике, он собирался провести ночь здесь с этим тощим существом?!
Что есть в ней такого, чего недостает Анжелике? Если бы только удалось воспользоваться порошком колдуна! Его следовало рассыпать под ноги предполагаемой жертве определенным узором. Пройдя по нему, жертва разрушала узор и получала таким образом послание смерти, после чего неминуемо умирала в течение месяца. Но как Анжелика рассыплет порошок, если ее не будет в доме, когда придет эта девица? Можно, конечно, рассыпать его подле кровати, но тогда на него мог наступить и Доминик. А что, если нарушить приказ, притвориться, что не получила записки? Хотя нет, послание доставил сам Сайлас.
Сколько времени нужно ей провести наедине с этой девицей? Всего какую-то минуту, от силы две. Если Доминик задержится хоть на полчаса, та придет первой, как уже случалось. Она поднимется наверх и растопчет колдовской узор из порошка как раз под дверью спальни. Анжелика сразу же сметет его, и никто ни о чем не догадается. Анжелика даже покинет дом прежде, чем приедет Доминик, а завтра будет само очарование, все поймет и согласится на все, что он скажет, а потом лишь подождет, пока девчонка благодаря черной магии перестанет путаться под ногами, – и Доминик вернется к ней, Анжелике.
План недурен, но как задержать Доминика? Можно послать ему записку и попросить встретиться с ней в половине десятого в «Доме абсента». Если удастся сочинить нечто достаточно отчаянное, тонко намекнуть на непоправимые последствия, он не сможет не прийти. И прождет минимум полчаса, а потом, увидев, что свидание не состоялось, поедет на Рэмпарт-стрит. Анжелики в соответствии с его приказом там уже не будет, разумеется.
Решение принято – и она, почувствовав облегчение, села сочинять послание, время от времени капая на буковки водой из вазы с цветами, чтобы создалось впечатление, будто письмо орошено слезами.
Доминик получил послание, принесенное девочкой-служанкой, как раз в тот момент, когда переодевался к ужину. Неровные пляшущие буквы, явно выведенные дрожащей рукой и расплывающиеся от упавших на бумагу слез, вопили об отчаянии писавшего, поэтому у Доминика и мысли не возникло о том, чтобы не прийти на встречу. Женевьева спокойно подождет его дома. Поэтому, поужинав, он отправился в «Дом абсента». Это было любимое место встреч дам полусвета с их покровителями, и молодые креолы туда часто захаживали.
В это время на Рэмпарт-стрит Анжелика, не находя себе места от нетерпения, без конца поглядывала на изысканные позолоченные бронзовые часы – подарок Делакруа. Уже без четверти десять, а «существо» все еще не прибыло. Порошок был рассыпан перед дверью спальни, но до приезда Доминика его следовало смести. Как долго он станет ждать ее в «Доме абсента»? Ну где же эта чертова девица?
А Женевьева в этот момент бежала по Сент-стрит. Сегодня было особенно трудно улизнуть из гостиной. Виктор решил провести вечер дома и потребовал, чтобы младшая дочь сыграла с ним в шахматы. Она была единственным партнером, с которым он мог играть, если не считать клубных дружков, и, когда он вознамеривался сыграть партию, отказа быть не могло. Элен с Элизой безостановочно болтали о свадебных приготовлениях, а Николас уныло сидел в кресле перед незажженным камином, уставившись в стакан с бренди. Когда он заикнулся, что хочет поехать повидаться с друзьями, дядя заявил, что у них намечается семейный вечер и Николас может разок посидеть дома. Поскольку Виктор редко предавался радостям семейного очага, у Николаса не было оснований возражать против этого лицемерного решения, но его угрюмое настроение отнюдь не способствовало тому, чтобы рассеять гнетущую атмосферу домашнего «развлечения».
Зная, что отец будет настаивать на определении победителя по трем партиям, Женевьева быстренько сдала первые две. Она играла не хуже отца, и обмануть его было нелегко. Однако несколько демонстративно подавленных вздохов, пальцы, прижатые к вискам, время от времени отсутствующая слабая улыбка сделали свое дело – отец все же спросил, что с ней. За вялым, вымученным утверждением, будто «все в порядке», последовала ошибка, какую мог сделать только новичок. Виктор с удовольствием воспользовался ею, победно завершил партию и велел Женевьеве пораньше лечь спать, пробурчав, что эти шатания по гостям в такую жару очень вредят здоровью и чем скорее семья переедет в загородную резиденцию, на плантацию, тем лучше.
Женевьева послушно поднялась к себе и вскоре услышала, как парадная дверь захлопнулась за Виктором, отправившимся в клуб. Это послужило сигналом и для Николаса – тут же простыл и его след. Элен и Элиза продолжали свою болтовню, так что Женевьева, спустившись с террасы по внешней лестнице, смогла тихонько прошмыгнуть в боковую калитку.
Когда она постучала в дверь на Рэмпарт-стрит медным молоточком, пробили часы на соборе Святого Людовика. Дверь тут же отворила девочка-служанка, которую Женевьева уже знала по предыдущим своим визитам. Вообще-то она обычно видела лишь Доминика и Сайласа, но присутствие других людей угадывалось по голосам, шагам и хлопанью дверей.
– Месье еще не приехал, мадемуазель, – пробормотала девочка и впустила Женевьеву в холл.
– Вот как? – Женевьева встревоженно огляделась, и по спине ее пробежала холодная дрожь.
Ей и вообще-то не хотелось бывать в этом доме, а уж в отсутствие Доминика тем более. Женевьева не могла забыть ту злобную энергию, которая исходила от Анжелики во время ритуала, и теперь казалось, что эта энергия ненависти пронизывает весь дом. Она хотела подождать Доминика на улице, но спохватилась: глупо, нельзя подчинять всю жизнь суеверным страхам.
Женевьева нерешительно поднялась по лестнице, наступая на какой-то белый порошок, рассыпанный перед дверью спальни, и вошла в знакомую, роскошно убранную комнату, освещенную одним лишь ночником.
Подойдя к окну, она выглянула наружу в надежде увидеть Доминика или хотя бы немногословного Сайласа, к которому относилась с абсолютным доверием. Если он рядом, ничего плохого случиться не могло. Но улица оставалась пустой. Постель, однако, казалась такой манящей, что Женевьева сняла тюрбан – вымытые душистые волосы рассыпались по плечам. Миткалевое платье полетело на стул, и Женевьева уже было начала снимать белье, как вдруг услышала из-под двери какое-то шуршание…
Воображение, подстегиваемое жуткими впечатлениями предыдущего вечера, стало рисовать страшные картины. Ей представились полчища заговоренных хозяйкой дома крыс и скользких гадов, злобно кишащих под дверью, людей в хитонах и масках с ножами в руках, кровь, брызжущая из перерезанных глоток, гремящие барабаны и странные узоры из золы на полу. С ее губ сорвался сдавленный не то стон, не то крик, когда, полуосознанно предпочтя оказаться лицом к лицу с тем, что ждало ее за дверью, как бы ужасно оно ни было, Женевьева широко распахнула дверь.
– Что вы делаете? – И уставилась на Анжелику, ползавшую на коленях с веником и тряпкой в руках.
Огромные карие глаза, полные всепоглощающей ненависти, взглянули на нее снизу вверх, и с глубоким удовлетворением в голосе Анжелика констатировала:
– Вы наступили на это! Вы нарушили узор.
– Ну и что? – вопрос комом застрял в горле Женевьевы: она поняла, что лучше бы ей не слышать ответа.
– Это колдовской порошок, – объявила Анжелика, медленно поднимаясь с колен, в глазах ее полыхал победный огонь. – Теперь к вам явится Посыльный Смерти.
Очевидный страх, обуявший Женевьеву, придал смелости Анжелике, и она вошла в спальню.
– Посыльный возвестит вашу смерть, – прошипела она, – и уведет за собой в мир теней.
– Нет… нет… Вы не понимаете, что говорите. – Женевьева отчаянно затрясла головой, прижимая руку к груди. – Все это выдумки. Я не верю в ваше колдовство. – Но голос ее предательски дрожал.
– Вам придется поверить, – возразила Анжелика низким взволнованным голосом. – Грязная воровка, когда Посыльный принесет тебе весть, ты увидишь, что смерти тебе не избежать.
– Как вы смеете так меня называть! – На мгновение страх уступил место гневу, и Женевьева с размаху ударила по злорадно уставившемуся на нее лицу.
Анжелика пришла в неистовство, нанесла ответный удар и вцепилась в золотистую копну волос. В следующее мгновение обе женщины, обезумевшие от гнева, позабыли о всяких приличиях, о том, где находятся, и даже о причине своей ссоры. Женевьева помнила лишь о том, что не должна допустить поражения, потому что в этом случае окажется во власти зла, которое пока лишь коснулось к ней. Анжелика же думала лишь о том, как поставить это мерзкое существо на колени и выкинуть из дома. Она совершенно не вспоминала о Доминике, пока кольцо грозной ненависти, в которое сплелись их руки и тела, не оказалось внезапно разорванным и Анжелика не отлетела к стене.
Доминик держал Женевьеву за талию, прижав к себе спиной, так что лица его она не видела. Но его видела Анжелика, и это зрелище заставило квартеронку содрогнуться от ужаса.
– Она ударила меня, – промямлила Анжелика, и от страха, который охватил ее, слова прозвучали довольно убедительно. – Напала…
– Лживая сука! – Все еще не в состоянии мыслить здраво и не обращая никакого внимания на Доминика, Женевьева рванулась по направлению к трусливо дрожащей ненавистной сопернице.
Хватка Доминика стала крепче, Женевьеве показалось, что железный пояс затянулся на ее талии, грозя перерезать пополам.
– Если ты сделаешь еще хоть одно движение по направлению к ней или скажешь еще хоть одно слово, то будешь жалеть об этом до конца своей жизни!
Это было уж слишком! Так разговаривать с ней, да еще в присутствии Анжелики, которая хотела убить ее! К тому же он нарушил свое слово. Умудрившись повернуться к Доминику лицом, она занесла руку над головой – ярость и ужас застыли в ее золотисто-карих глазах. Доминик успел мертвой хваткой стиснуть ее запястье и, заведя руку за спину, заставил Женевьеву приподняться на цыпочки. Грудь ее под тонкой тканью рубашки оказалась тесно прижатой к его груди. Мучительно корчась от его стальной хватки, она всеми силами старалась вырваться.
– Не вынуждай меня делать то, о чем мы оба потом пожалеем, Женевьева, – властно прошептал он, уткнувшись в ее пахнущие розовой водой всклокоченные волосы, и сквозь медленно рассеивавшийся дурман безумия Женевьева осознала, что в его тоне звучала скорее просьба, чем угроза.
От неподвижного мужского тела, к которому она была тесно прижата, исходили уверенность и надежность. Постепенно спокойствие передалось и ей, она перестала дергаться, дыхание стало ровным. Хватка Доминика ослабела, он отстранил Женевьеву от себя и легонько подтолкнул к кровати:
– Сиди и не двигайся.
Облизывая пересохшие губы, Анжелика с любопытством и благодарностью наблюдала, как Доминик утихомиривал девчонку. Он встал на защиту Анжелики! Велел худышке оставить ее в покое! Квартеронка снова заныла, осторожно потирая исцарапанные руки, прикасаясь пальцами к ушибленной груди и делая вид, что ей ужасно больно. Но тут поймала его взгляд, полный холодной ярости, и поняла, что проиграла.
– Вон! – Схватив за руку, он вытолкнул ее за дверь. – Не дай Бог тебе когда-нибудь попасться мне на глаза. Сайлас!
– Месье? – Сайлас незамедлительно выступил из тени; от его внимания, разумеется, не ускользнула ни одна деталь только что разыгравшейся сцены.
– Избавься от нее! – Доминик почти швырнул Анжелику в руки матроса. – Чтобы через пять минут ее не было в доме. Вещи она соберет завтра днем под твоим присмотром.
– Да, месье, – безразлично ответил Сайлас, толкая перед собой размахивающую руками, протестующую подопечную.
Женевьева по-прежнему сидела на кровати. Дверь захлопнулась, он подошел и остановился, нависая над Женевьевой.
– Я никогда в жизни не видел такого отвратительного, непристойного представления! А уж поверь, я много повидал на своем веку. Как ты посмела вести себя словно дворовая кошка? Как ты могла подраться с этой шлюхой? Ты же креолка, ты принадлежишь к, семье Латуров в конце концов!
Женевьева могла ожидать чего угодно, только не этого – креольский джентльмен гневался на нарушение приличий и скандальное поведение дамы его круга.
– А чего ты от меня ожидал? – поинтересовалась она. – Какая разница между мной и твоей любовницей? Мы обе занимаемся одним и тем же с одним и тем же мужчиной в одной и той же постели в одном и том же доме. Если хочешь, я еще кое-что добавлю. Похоже, что и ты не делаешь различия между нами.
– Не говори ерунды, – сказал Доминик, обескураженный таким отпором.
– Это ты говоришь ерунду, – не смущаясь, продолжала Женевьева. – Мне кажется, что для пирата, который гордится отсутствием щепетильности и презрением ко всем условностям, подобное требование хороших манер более чем лицемерно.
– То, что делаю я, и то, что делаете вы, мадемуазель Женевьева, – вовсе не одно и то же, – констатировал Доминик с нарастающей угрозой в голосе.
– Тогда почему ты настаиваешь, чтобы я приходила в этот дом? Это ведь дом содержанки. С какой стати я должна вести себя здесь по-другому?
Впервые Доминик Делакруа не нашел что ответить. Он и не думал об этом – просто считал этот дом самым подходящим местом для свиданий. Разумеется, он не думал о том, что Анжелика посмеет возражать против какого бы то ни было решения, касающегося его собственных владений, пока это не причиняет ей материального ущерба. И Доминику было невдомек, что свидания с ним в такой обстановке извращают представление Женевьевы о себе самой и о том, что между ними происходит. Он-то был уверен, что, несмотря на ее легкомысленное поведение, она истинная креольская дама, представительница старинного аристократического рода, которой скоро найдут достойную пару.
Женевьева тем временем продолжала наступление.
– Ты нарушил слово, – укоризненно сказала она.
– Не намеренно, Женевьева. Похоже, Анжелика устроила так, чтобы остаться с тобой в доме с глазу на глаз…
– Именно, и воспользоваться вудуистской магией, чтобы наслать на меня погибель.
– Вудуистское колдовство, – Доминик нахмурился, – не может причинить тебе никакого вреда, Женевьева.
– Легко тебе говорить, – вспыхнула она. – Ты ведь не наступал на колдовской порошок и не разрушал магического узора.
– О чем это ты? – Он нетерпеливо прошел к столу, где на серебряном подносе стояли графин с вином и бокалы. – Думаю, тебе не помешает немного подкрепить свои силы.
