Текст книги "Франклин Рузвельт. Человек и политик (с иллюстрациями)"

Автор книги: Джеймс Бернс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

Исполнилось три года, с тех пор как Альберт Эйнштейн сообщил в письме президенту: последняя работа Энрико Ферми и Лео Сциларда наводит его на мысль о превращении в ближайшем будущем элемента уран в новый и важнейший источник энергии; в значительной массе урана можно вызвать цепную реакцию, способную генерировать большие количества новых радиоактивных элементов; «вероятно – хотя менее определенно, – что таким образом могут быть созданы чрезвычайно мощные бомбы нового типа»; бомбы настолько мощные, добавил Эйнштейн, что они могут уничтожить целый порт с прилегающей местностью. Письмо Эйнштейна явилось кульминацией энергичных усилий ученых-эмигрантов и других деятелей внушить администрации свое понимание атомной энергии; это произошло вслед за заявлением Нильса Бора о том, что Отто Ган и Фриц Штрассман в Берлине добились расщепления атомов урана и высвобождения колоссального количества энергии.

Немыслимо допустить, чтобы атомная бомба оказалась в руках Гитлера. Каким образом насторожить американскую администрацию? После того как Ферми в 1939 году не удалось заинтересовать проектом министерство ВМФ, было решено обратиться прямо к президенту, – лучше всего предпринять это под эгидой знаменитого Эйнштейна. Но время таково, что даже это имя не быстро открыло двери в Белый дом. Август и сентябрь 1939 года – месяцы предвоенного кризиса и войны в Европе. Письмо передали Александру Саксу, финансисту и на тот момент советнику президента, но до середины октября 1939 года Сакс не мог увидеться с президентом.

– С чем вы пришли, Алекс? – весело спросил Рузвельт, когда вошел Сакс.

Ответ Сакса прозвучал экстраординарно не только в связи с письмом Эйнштейна, но и в связи с более поздними событиями вокруг атомного проекта. В ходе длинного разъяснения интерес Рузвельта к продолжению разговора падал. Он постарался закрыть вопрос замечанием, что, хотя все это очень интересно, участие администрации в проекте в данный момент преждевременно. Сакс ухитрился, однако, получить приглашение на завтрак и провел вечер в размышлениях – как заинтересовать президента. Когда утром Рузвельт спросил советника, какая светлая мысль посетила его на этот раз, Сакс рассказал шефу историю о том, как Наполеон пренебрег Фултоном, когда изобретатель парохода предложил императору свой проект.

– Это пример того, как была спасена Англия благодаря близорукости противника, – продолжал Сакс.

Президент некоторое время молчал, размышляя.

– Алекс, вы, очевидно, заботитесь о том, чтобы нацисты не разнесли нас вдребезги. – И позвал Уотсона: – Папа, это требует работы.

Работа началась урывками, с постоянным опасением, что немцы опередят в реализации проекта. Бор сравнивал ученых-атомщиков с «алхимиками прошлого, блуждающими во тьме в тщетных попытках получить золото». Создали Консультативный комитет по урану в составе представителей служб материально-технического снабжения армии и флота под председательством директора Национального бюро стандартов Лимэна Дж. Бригеса. Президент не хотел, чтобы предварительные исследования и оценка полученных результатов монополизировала одна из служб. Представители комитета встречались со Сцилардом, Ферми, другими учеными, но в первый год продвинулись ненамного. И теоретические, и практические проблемы реализации проекта оказались чересчур сложными.

Рузвельт не торопил. В конце 1939-го – начале 1940 года время отнимали события, связанные с войной в Европе. Президент 10 мая 1940 года выступил с речью на VIII Панамериканском научном конгрессе в Вашингтоне и заявил, что «крупные достижения науки и даже искусства могут быть использованы тем или иным способом в целях разрушения либо созидания... Если хотят смерти – наука может это устроить. Если хотят полнокровной, богатой и полезной жизни – наука может дать и это... В долговременной перспективе, если необходимо, мы с вами будем действовать сообща, чтобы защитить любыми средствами и сохранить в своем распоряжении нашу науку, культуру, свободу Америки и цивилизацию...». Среди слушателей президента находился молодой ученый по имени Эдвард Теллер. Он не собирался участвовать в работе конгресса, потому что недолюбливал политику и считал политические речи пустой тратой времени. Но в этот день нацисты совершили нападение на Нидерланды, и потрясенный физик все-таки пришел на конгресс. Слушая речь, он пришел к выводу, что Рузвельт считает долгом ученого создавать совершенное оружие, которое можно использовать в случае необходимости. Теллер, долго сомневавшийся, следует ли посвящать себя изобретению новых видов оружия, отбросил последние сомнения относительно работы над атомным оружием.

В следующем месяце президент учредил Национальный комитет по научным исследованиям в области обороны в составе таких научных светил, как Джеймс Б. Конант из Гарвардского университета и председатель Карл Т. Комптон из Института технологии в Массачусетсе. Наконец интенсивные исследования в области расщепления атомного ядра, финансируемые из правительственных фондов, начались. Продвигались они медленно. К работе подключились также английские ученые, более оптимистичные в отношении результатов исследований, чем американские коллеги. В начале октября 1941 года директор Агентства по научным разработкам и развитию Ванневар Буш сообщил Рузвельту и Уоллису о точке зрения англичан: бомба может быть создана на основе урана-235, который производится в диффузной установке. Он дал ясно понять, что эти прогнозы носят предварительный характер. Президент одобрил полный обмен данных с англичанами и распорядился, чтобы политическая оценка хода исследований и полученных результатов осуществлялась ограниченным кругом лиц, состоящим из него самого, вице-президента, Стимсона, Маршалла, Буша и Конанта. Накануне Пёрл-Харбора он приказал вести работы с максимальной скоростью, но, как обычно, проявил осмотрительность. Если через шесть месяцев проект даст весомые результаты, он санкционирует использование всех наличных промышленных и технологических ресурсов страны для производства атомной бомбы.

К середине 1942 года ученые опробовали несколько различных методов выделения изотопа урана-235 и плутония. Гаролд К. Урей использовал в Колумбийском университете метод газовой диффузии; физики университета Вирджинии и «Стандард ойл компани» – метод центрифуги; Эрнст О. Лоуренс проводил в университете Беркли опыты по разделению ядра воздействием электромагнитных волн. Ученые металлургической лаборатории Чикагского университета проводили под руководством Ферми исследования плутония и планировали построить первый в мире ядерный реактор. В то время еще не хватало данных, чтобы сделать выбор между методами центрифуги, диффузии и электромагнитных волн, используемыми для выделения урана-235, и урановыми графитными реакторами и урановыми реакторами на тяжелой воде, применяемыми для производства плутония. Как утверждали, Конант обладал дерзновенным духом пионеров Новой Англии. Не уступал ему и Рузвельт – без колебаний одобрил идею ассигновать десятки миллионов долларов на создание экспериментальных ядерных установок.

Во время встречи в Гайд-Парке в июне 1942 года Рузвельт и Черчилль обменялись мнениями о ходе последовательных работ по английскому атомному проекту под кодовым названием «Тьюб аллойз». Черчилль обрадовался, когда президент заверил его, что Соединенные Штаты возьмут на себя долю ответственности за развитие проекта. Стоимость его уже превысила правительственные ресурсы, но в том же месяце президент дал указание армии заняться программой создания атомной бомбы. В инженерных войсках создали новое подразделение по руководству строительством массивных ядерных установок и секретных атомных городов. В августе 1942 года начато строительство Манхэттенского инженерного округа.

Чиновников и ученых подгоняла острая необходимость ускорить работы. Рузвельт и Черчилль знали об усилиях, которые предпринимают немцы, чтобы обеспечить себе поставки тяжелой воды – зловещий, противоестественный термин, в восприятии Черчилля. Конант, анализируя противоречивую разведывательную информацию, пришел к выводу, что немцы на год, но не больше опережают союзников.

– Задержка с реализацией проекта на три месяца, – сказал он, – могла бы стать фатальной.

Глава 8
ПОЛОЖЕНИЕ СТРАНЫ

Два свойства Франклина Рузвельта очаровывали и озадачивали его друзей. Одно – обожание европейской монархии и аттестация себя как одного из потомков королевской семьи; другое – способность рассуждать в конце рабочего дня и воодушевляться в процессе рассуждений. Оба эти свойства были особенно заметны весной и летом 1942 года.

Сторонние наблюдатели почти каждую неделю становились свидетелями появления в Вашингтоне или Гайд-Парке представителей монархических семей. Президент обсуждал с королем Петром зверства нацистов в Югославии; подарил противолодочный корабль наследной принцессе Норвегии Марте; беседовал за чаем с королевой Вильгельминой в ее летней резиденции в Ли, штат Массачусетс, и приглашал ее в Гайд-Парк и Белый дом, он обращался с ней как со своего рода капризной и любимой старой родственницей.

– Я потрясен смертью старушки, – признавался Рузвельт Грейс Талли с обожанием в голосе.

Появился и у Вильгельмины свой противолодочный корабль – с ее именем на борту.

Удивлялся Розенман: голландская наследная принцесса Юлиана вместе с мужем зашла повидать президента в то время, когда он напряженно работал над составлением речи, – работа тотчас прекратилась, и Рузвельт стал беседовать с гостями, как будто ему нечего делать. Хмурился Хассет (в венах у него текла республиканская кровь Вермонта): шеф, увлеченный своей ролью, охотно проводил время с представителями монарших семей. Хассету он признавался, что визиты глав государств (целая череда), особенно латиноамериканских, утомляют его из-за их несовершенного знания английского языка, иногда они даже надоедали ему. Но Вильгельмина другое дело, – ничто не заменит Минни, отмечал Хассет. Во время ее отъезда в Англию президент писал ей, что сделает все возможное для «присмотра за Юлианой и детьми». Когда Рузвельт зачастил летом на уик-энды в Шангри-Ла, дачное место в Катоктинских горах, примерно в 60 милях к северу от Вашингтона, журналисты гадали, не утомили ли его просители и полуофициальная обстановка в Гайд-Парке. Разумеется, Гайд-Парк как место отдыха не лишен недостатков. Президент стремился побывать дома главным образом на праздники – чтобы почитать, порыться в библиотеке, наметить прокладку новых дорог и посадки деревьев, – но его осаждали там посетители и телефонные звонки. Запланировал построить небольшой коттедж в холмистой местности Датчисса, чтобы «укрыться от толпы», журналисты окрестили этот проект, к неудовольствию президента, «коттеджем мечты».

Главная причина, что Рузвельт предпочитал в этот период Шангри-Ла, – это место всего в двух часах езды на автомобиле от Белого дома. Устройство коттеджа простое до предела. В нем только две ванные комнаты, одна из них – президентская. С другой соседствовали три спальни, и президент в шутку пугал гостей, что дверь в ванную комнату плотно не закрывается. Помощники шефа занимали грубо сколоченные из сосновых досок дачные домики, разбросанные вокруг коттеджа. Обслуживающий персонал состоял из филиппинцев, позаимствованных с «Потомака», который находился на боевом дежурстве в море.

Однажды в дождливый субботний полдень в середине лета 1942 года президент покинул Белый дом в небольшой компании – с Сэмюэлем Розенманом, Арчибалдом Маклейшем, Грейс Талли, кузиной Маргарет Сакли и сотрудниками службы безопасности. Компания совершала путешествие в четырех автомобилях с измененными номерами (указывавшими на принадлежность к Белому дому). Ехали не спеша через деревни, останавливаясь перед светофорами, почти неузнаваемые, за исключением тех эпизодов, когда секретные агенты становились на подножки машин во время следования через переполненные людьми улицы. В Шангри-Ла тоже лил проливной дождь, но Рузвельт, казалось, не замечал этого. Его катили в инвалидном кресле по коттеджу, а он указывал гостям на их комнаты, хвалил обслуживающий персонал – развесили по стенам картины, присланные из Белого дома, – заметив невзначай гостям, что утром, возможно, некоторые перевесит.

«Затем он расположился в просторном кресле в столовой, – вспоминала чуть позже Дороти Розенман, – и я предложила ему набор сыров, закуску для коктейля и сладости, которые мы привезли с собой. С мальчишеским любопытством он раскрывал каждую упаковку в наборе и затем наставлял Исаака, филиппинца из обслуживающего персонала, когда и какую подносить к столу в продолжение уик-энда. Мы сидели вокруг президента, иногда обсуждая серьезные вопросы, но большей частью предаваясь праздной беседе. Президент, Арчи и Сэм переходили от обсуждения важных тем к подтруниванию друг над другом, президент окончательно расслабился. В шесть часов он спросил, когда, по моему мнению, нужно есть. Вопрос показался крайне важным. Меня томил голод, и я предложила поторопиться. Мы все с серьезным видом стали обсуждать, с какого часа установить обеденное время. Наконец президент объявил, что коктейль начнется в 6.40, а обед – в 7.00, и сообщил, что до 6.40 немного подремлет...»

Перед тем как сесть за обед, попросил принести портативный радиоприемник и до 7.00 слушал новости. Ему также сообщили о новостях с фронта по прямому проводу из Белого дома.

– Я читал об этом в газете, – сказал президент, кладя трубку телефона на место.

За обедом начались пересказы старых историй; гости уже слышали их, но и пересказ их занимал. Хозяин с необыкновенной увлеченностью воскресил действительную историю – о фальшивомонетчике, который ездил по городам, собирал банковские чеки, подделывал подписи на них и затем обналичивал. Позднее Сэм Розенман говорил жене, что президент отлично помнил любую деталь и каждый город. Рузвельт поведал еще старую французскую историю о парикмахере, – тот сбывал местному мяснику в голодное время осады Парижа чудную телятину. По совпадению исчезли без вести несколько клиентов парикмахера. В то время как слушавшие его дамы трепетали от ужаса, президент рассказывал в деталях, как «телятина» разделывалась и доставлялась мяснику.

После обеда разбирал свои марки, а гости играли в карты. Рузвельт предостерегал партнеров от игры с Грейс Талли – всегда выигрывает. Еще раньше он написал печатными буквами и вывесил плакат с надписью: «Гостям следует опасаться игроков (особенно женщин) на этом корабле». В тот вечер миссис Талли, как обычно, выиграла. Затем президент стал рассказывать детективную историю. Все отошли ко сну около 22.00.

Как вспоминала Дороти Розенман, это был очень умиротворяющий вечер. Она немного опешила от тем, затронутых Рузвельтом. Но ей показалось, она поняла, что их вызвало. Тогда же, 8 августа 1942 года, за два часа до того, как Рузвельт покинул Вашингтон, казнили на электрическом стуле шестерых молодых нацистских саботажников; двум другим Рузвельт смягчил смертный приговор. Он сожалел только, что шестеро казненных не были просто повешены.

ЭКОНОМИКА В ХАОСЕ

В начале лета 1942 года могучий маятник войны качнулся в точку неустойчивого баланса. В глобальной битве установилось временное затишье. В Атлантике продолжалась ожесточенная подводная война, но появлялось все больше признаков, что фортуна меняется в пользу союзников. Японцы, пресытившись завоеваниями и в то же время потрясенные потерями в сражении у Мидуэя, замедлили свое наступление, прощупывая слабые места в обороне противника, особенно в южном направлении. Здесь произошло новое сражение; 7 августа морская пехота союзников высадилась в Гвадалканале, в южной части Соломоновых островов. Позднее японское оперативное соединение в составе нескольких крейсеров и эсминцев нанесло удар по военно-морским силам союзников, охранявшим пляжи Гвадалканала, и потопило 3 американских тяжелых крейсера и 1 австралийский.

С этой шокирующей новостью примчался в Шангри-Ла на автомобиле из Вашингтона помощник президента по делам флота. Долгое время он и шеф что-то обсуждали, склонившись над большой картой, в то время как гости беззаботно болтали рядом. Позже за обедом Рузвельт спокойно заметил:

– На Тихом океане дела идут не совсем удачно. Обе стороны понесли тяжелые потери.

Затем он оставил эту тему и вскоре снова начал рассказывать длинные истории. Президент не делал ставки на какую-то одну битву. Он не знал в то время, станет ли Гвадалканал поворотным пунктом в войне или одним из многих сражений с целью задержать продвижение противника.

На данном этапе самой важной битвой президента была борьба с инфляцией. Весной 1942 года он прямо заявил в конгрессе, что необходимо «увеличить налоги», чтобы «сдержать рост стоимости жизни по спирали вверх» – фраза, которую он повторил несколько раз. По его словам, необходимо сдерживать рост частных и корпоративных прибылей до приемлемого уровня; установить потолок цен на товары, приобретаемые в розницу и оптом покупателями, торговцами и предпринимателями; стабилизировать цены на фермерскую продукцию, поощрять людей покупать облигации военного займа вместо предметов роскоши; нормировать поставки всех редких и ценных товаров; повысить стоимость кредита и взносы в рассрочку.

– Наш уровень жизни снизится, – предупредил президент.

Однако он отвергал концепцию «равенства в жертвах», так как верил, что свободные люди, воспитанные на принципах демократии, должны гордиться привилегией бороться за упрочение свободы. Он выступал скорее за «равенство привилегий».

На исходе лета выяснилось, однако, что конгресс отнюдь не разделяет эту точку зрения на привилегии. Семь предложений администрации составили впечатляющий пакет, но законодательная ветвь как институт не была приспособлена для одобрения централизованной экономической политики, исполнительная власть не настолько хорошо организована, чтобы претворять ее в жизнь; президент же не имел внутренней убежденности для продавливания этой политики, когда возникали серьезные политические риски. Избиратели тоже не приветствовали скоординированные усилия, разве что в принципе. Очевидной реакцией общественности на программу из семи пунктов были жалобы каждой из общественных групп на то, что ей приходится жертвовать больше, чем сопернику по интересам.

Как и следовало ожидать, наибольшую трудность представляли попытки объединить налоговую политику с антиинфляционной программой. В марте комитет под председательством вице-президента Уоллиса рекомендовал собрать новые налоги на сумму 11,6 миллиарда долларов плюс к этому 2 миллиарда за счет повышения налога на социальное страхование. Общая сумма налогов должна снизить покупательную способность и помочь таким образом стабилизировать цены; дать возможность оплатить 40 процентов военных расходов из текущих доходов. Но Рузвельт и Моргентау добивались не просто финансового «оздоровления», – они были глубоко убеждены, что налоговая политика предотвратит появление «миллионеров, нажившихся на войне», военная экономика уживется и даже поощрит экономическое равенство. «Прибыли должны облагаться налогами в максимальной степени, согласующейся с развитием производства, – доказывал президент, представляя конгрессу пакет из семи предложений. – Это подразумевает весь бизнес – не только тот, что занимается производством военного снаряжения, но также тот, что производит или продает что-либо другое». Президент надеялся, что, если «ушлые ребята» найдут лазейки в налоговом законодательстве, конгресс устранит эти лазейки. Он прямо заявил, что ни один американец после выплаты налогов не должен иметь доход более 25 тысяч долларов в год. Это последнее заявление нью-йоркская «Геральд трибюн» окрестила «вопиющим примером демагогии», но Франкфуртер записал, что Теодор Рузвельт сказал бы нынешнему президенту: «Молодец!»

Администрация внешне смело выступала в налоговой политике дерзким и единым фронтом, но фактически единства по этому болезненному вопросу у нее не было. Комитет Уоллиса добивался повышения налогов на розничные продажи до сбора суммы в 2,5 миллиарда долларов. Рузвельт и Моргентау долгое время возражали против этого. Гендерсон и председатель правления Федеральной резервной системы Марринер Экклес выступали за проведение политики принудительной экономии средств. Моргентау предпочитал добровольные сбережения. Обе стороны обращались к президенту за поддержкой. Моргентау требовал, чтобы Рузвельт порекомендовал директору Бюджетного агентства Джералду Смиту прекратить подрыв бюджетной политики.

Президент стремился успокоить обе стороны.

– Ладно, – философски заметил Моргентау, выслушав последний выпад против себя со стороны соперника в Белом доме, – я всегда говорил: когда готовишь законопроект по налогам, лучше спать на полу, чтобы приятель не вонзил тебе нож в спину.

Тем не менее разногласия в администрации ничто по сравнению с враждебностью конгресса в отношении проекта значительного увеличения налогов и налоговой реформы. В марте Моргентау предложил более плотный и последовательный график обложения доходов налогами, но такой, который давал только две трети суммы сборов, рекомендовавшейся комитетом Уоллиса. Это сделано в порядке уступки настроениям в конгрессе, но принесло мало результатов.

Оказалось, Рузвельт просто не мог внушить конгрессу ощущения, что необходимо повысить налоги. Моргентау, отчасти чтобы ослабить сопротивление конгресса налогу с продаж, предложил в начале мая снизить налоги на доходы с 730 до 600 долларов для отдельных лиц и с 1500 до 1200 долларов для семейных пар. Когда Комитет по способам и средствам отверг его предложения, министр оставил свою борьбу в надежде на поступление из палаты представителей в сенат более или менее приемлемого законопроекта, где он получит более благоприятный шанс для прохождения.

Рузвельт поддержал министра.

– Сиди и не дергайся, – посоветовал он Моргентау. – Просто замри.

Но инфляционное давление и угроза дефицита не позволяли администрации бездействовать. К середине лета Управление по промышленному производству (УПП) стонало под двойным бременем – внутренних административных проблем и непопулярности среди населения. Соратникам Гендерсона приходилось содержать массу технических работников – адвокатов, бухгалтеров и т. д., – готовых к использованию, не давая им в то же время работы; укомплектовывать сотрудниками и руководить тысячами местных комиссий по нормированию товаров; издавать и внедрять множество постановлений. Чего стоила одна задача – навязывание генерального постановления УПП об ограничении максимальных цен («Генеральный Макс») 1 миллиону 700 тысячам розничных торговцев. К лету 1942 года ведомство было завалено жалобами. Как и в прежнее время проведения «нового курса», Белый дом стал адресатом жалоб на вмешательство федеральных властей в бизнес. «Теперь от нас требуют заполнить в месяц семнадцать форм, табелей и вопросников для правительственных учреждений», – писал «его превосходительству» оператор литейного цеха из Ноксвилла и продолжал длинный перечень жалоб: «Вот так мы вертимся. Правила меняются чаще, чем приходят ответы на наши жалобы из Вашингтона... Можно ли надеяться на облегчение нашей участи?»

Главная угроза эффективному контролю над ценами исходила от конгресса, который был открыт для протестов снизу еще более чем президент. В начале лета Гендерсон обратился к президенту с просьбой помешать намерениям сената урезать финансирование УПП; требовать при взимании налога с каждого наемного работника, получающего более 4500 долларов в месяц, сенатского утверждения; сорвать политику контроля цен на сельскохозяйственную продукцию. Рузвельт в свою очередь обратился с просьбой о содействии к Уоллису, Баркли и Картеру Глассу, получив некоторую поддержку. Но через сенат все-таки прошло решение о стопроцентном паритетном регулировании цен на фермерскую продукцию. Гендерсон предупреждал шефа, что эта мера приведет в ближайшее время к росту цен на хлеб, крупы, молоко, мясо, на товары широкого спроса. Но Рузвельт мало чем мог помочь в это время перед лицом могущественной структуры на Капитолийском холме.

Наиболее трудной проблемой для администрации оказалось нормирование товаров, а из этой сферы труднее всего – нормирование резины. Дело не только в ее нехватке: уменьшение ее поставок – средство ограничить пользование автомобилями и сберечь горючее; нужда в нем на Восточном побережье так велика, что УПП пришлось вводить там в 1942 году нормирование бензина. Нельсон, возглавивший в начале 1942 года Совет по военному производству (СВП), обнаружил, что через пятнадцать месяцев страна может практически остаться без резины. Хотя предпринимались энергичные усилия с целью наладить производство синтетического каучука, на эту программу работал лишь один завод производственной мощностью 2500 тонн в год. В начале лета чиновники, ответственные за военную промышленность, ощущали дефицит резины в несколько сот тысяч тонн.

Президент, которого на встрече в начале июня Нельсон и Гендерсон просили ввести нормирование горючего в целях экономии резины, высказал опасения в связи с реакцией на эту меру населения и предложил более безопасные решения, в частности кампанию по сбору отработанной резины. Казалось, ему недоставало обычной самоуверенности в решении этого вопроса.

– Теперь, полагаю, у меня столько же знаний о том, что значит сбор резины, сколько у любого другого человека в мире – конгрессмена, журналиста, и не только у них, – говорил он репортерам. – Но я не знаю, кто прав. Вот перед вами, – говорил он, указывая на себя под всеобщий смех, – величайший эксперт по этому вопросу в Соединенных Штатах, и он не знает!

Зато Рузвельт отлично знал, как общаться с людьми. Вскоре он выступил по радио – раскрыл негативные последствия дефицита резины простыми словами и на наглядных примерах; призвал население нести в ближайшие приемные пункты использованную резину – старые автопокрышки, плащи, садовые шланги, обувь на каучуковой подошве, резиновые шапочки для ванн, резиновые перчатки. Около 450 тысяч тонн резиновых изделий было собрано менее чем за месяц, но этого хватило лишь на короткое время.

Конгресс подгонял президента. Законодатели приняли закон об учреждении Агентства по поставкам резины во главе с директором, наделенным широкими полномочиями. Их торопили жажда действий, страх перед нормированием бензина по всей стране, рост настроений в обществе в пользу назначения царей производства, которые могли бы преодолеть все препятствия. Рузвельт наложил вето на законопроект, мотивируя свой шаг тем, что новый орган помешает централизованному руководству СВП. Но, признав теперь, в начале августа, что необходимо принять жесткие меры, он объявил в своем послании, обосновывающем вето, о создании комиссии для изучения проблемы в составе Конанта, Комптона и Баруха в качестве председателя, после того как верховный судья Стоун отверг проект создания комиссии в другом составе. «Вы всегда приходили на помощь во время испытаний, не попробуете ли помочь еще раз?» – спрашивал Рузвельт Баруха в письме; включая в комиссию старого приверженца жестких мер, он знал, что получит от Баруха рецепты жесткой политики. Так и случилось: тот предложил президенту нормирование резины и горючего, увеличение производства синтетического каучука и влиятельного администратора, ответственного за производство и поставки резиновых изделий, в руководство Советом по военному производству.

В конце лета 1942 года Рузвельт, казалось, проигрывал борьбу против инфляции. С апреля стоимость продовольствия по свободным ценам росла на 3 процента в месяц. Взметнувшиеся вверх темпы роста зарплаты серьезно мешали антиинфляционным мерам. Выпуск облигаций добровольного военного займа дал значительную сумму денег, но их было недостаточно. Конгресс отказывался содействовать двум типам мер, которые президент считал основными, чтобы реализовать программу стабилизации, – налогам и контролю за ценами на продовольствие.

Для борьбы с инфляцией на ряде направлений Рузвельт использовал свое влияние главы исполнительной власти, но проявил мало усердия в наиболее чувствительной, особенно в год выборов, политической сфере – контроля заработной платы. Не имея четких указаний Белого дома относительно проведения политики в области заработной платы, СВП действовал от случая к случаю. По мере роста цен на продовольственные продукты представители профсоюзов в нем требовали повышения зарплаты. Представители предпринимателей возражали, опираясь на поддержку бизнеса и фермерских лоббистов. Затянувшиеся споры на металлургических предприятиях, не входящих в стальную корпорацию («Малая сталь»), в начале лета чуть не взорвали СВП, но его члены пробили решение о повышении почасовой зарплаты на 15 процентов в целях компенсации 15-процентного роста стоимости жизни в период между январем 1941-го и маем 1942 года.

Несмотря на вопли с обеих сторон, «Малая сталь» дала базовую формулу для решения споров по зарплате. Но политика в этой сфере оставалась либеральной. СВП мог выносить решения лишь по ставкам зарплаты в спорных случаях; он был уязвим перед угрозами представителей профсоюзной и предпринимательской сторон о выходе из этого органа или невыполнении его решений. Со стороны Белого дома он получал мало руководства в сфере регулирования ситуации с неравенством зарплат в промышленных отраслях или разных географических районах. В то же время отсутствие четкой политики становилось тяжелым бременем для президента. Снова и снова в 1942 году, как и годом раньше, ему приходилось тратить время, чтобы привлечь на сторону администрации Грина и Мари (как минимум – стимулировать переговоры между ними); искать решение таких острых проблем, как двойная оплата работы по воскресеньям (этого требовала общественность), и отслеживать действия строптивого Джона Л. Льюиса.

Какой бы ни была его публичная позиция, президент не обманывался долгое время относительно экономического положения. Кроме всех прочих источников информации об инфляционных проблемах, он мог всегда прибегнуть к личным наблюдениям. Президент рассказывал репортерам, как во время посещения Гайд-Парка проехал в автомобиле 12 миль по почтовой дороге с постоянной скоростью 35 миль в час. Полиция не позволяла обгонять президента на этом отрезке (что естественно). Позади него скопилось 22 автомашины. Это показывает, продолжал Рузвельт, что водители ездят слишком быстро, расходуя бензин неэкономно, не прислушиваясь к просьбам президента и правительства.