355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джеймс М. Кейн » Почтальон всегда звонит дважды. Двойная страховка. Серенада. Растратчик. Бабочка. Рассказы » Текст книги (страница 1)
Почтальон всегда звонит дважды. Двойная страховка. Серенада. Растратчик. Бабочка. Рассказы
  • Текст добавлен: 16 апреля 2017, 15:00

Текст книги "Почтальон всегда звонит дважды. Двойная страховка. Серенада. Растратчик. Бабочка. Рассказы"


Автор книги: Джеймс М. Кейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Джеймс Кейн

ПОЧТАЛЬОН ВСЕГДА ЗВОНИТ ДВАЖДЫ

Предисловие

Недавно я опубликовал рецензию на один из третьесортных романов Нормана Мейлера, в которой предложил автору сесть, расслабиться, почитать что-нибудь Джеймса М. Кейна и поучиться у него, как писать романы. Мейлера эта рецензия, кажется, задела. Но всяком случае, он ужасно негодовал на меня в нью-йоркском Post… Н-да, а ведь вместо этого ему бы следовало поблагодарить меня! Более ценного совета я не мог бы дать!.. Мне известно, что Камю, например, интересовался Кейном и использовал его романы как модель при написании «Постороннего». В голову приходят имена еще нескольких известных американских романистов, помимо Мейлера, которым следовало бы поступить аналогичным образом, однако к чему дразнить львов?!.

Кейн удивил и привел меня в восторг, когда я стал достаточно взрослым, чтобы осмотреться и оценить то, что было сделано в американской литературе. К той же плеяде принадлежат Стейнбек, Фаррелл, Сароян, Фолкнер и Томас Вулф. Но Кейну в отличие от других присуща потрясающая динамика повествования. Или, быть может, «ускорение» – более подходящее слово. Чтение любого романа Кейна подобно попытке усесться в автомобиль, который тем временем разгоняется до шестидесяти километров в час. Ныне, двадцать лет спустя, я перечел романы «Почтальон всегда звонит дважды» и «Двойная страховка» снова… и я все еще удивлен и пребываю в восторге… отчасти потому, что сейчас я понимаю, насколько в действительности сложна излюбленная Кейном техника «крутого» детектива.

В 1930—1940-х годах Кейн получил известность как писатель «секса и жестокости». Я это хорошо помню. Полагаю, что большинство критиков так и не вышло за рамки подобного представления о нем. «Почтальон всегда звонит дважды» был признан самым опасным романом того времени, романом, нарушающим табу общественной морали. Его запретили издавать в Канаде; в Америке была пресечена первая попытка Metro Goldwin Mayer снять по книге фильм и т. д. Одному Богу известно, сколько похотливых юнцов тайком мусолили страницы 71 и 72 первого издания романа, зачитываясь сценой «Ударь меня!», в которой мужчина и женщина пытаются представить убийство как автомобильную катастрофу:

«Я начал возиться с ее блузкой, оторвал пару пуговиц, чтобы Кора выглядела так, как положено пострадавшей. Она смотрела на меня в упор, и глаза ее казались не синими, а дьявольски черными.

Я чувствовал, как часто она дышит. Потом она вздрогнула и прижалась ко мне:

– Ударь меня! Порви что-нибудь!

Я схватил Кору и, рванув на ней блузку, разорвал от горла до талии.

– Это случилось, когда ты вылезала наружу. Зацепилась за дверную ручку. – Голос мой звучал странно, как из жестяного рупора: – А ты об этом не знаешь.

Я размахнулся и изо всей силы ударил ее по лицу. Она лежала у моих ног, глаза ее сверкали, грудь вздымалась, заалели, набухая, соски. Она лежала навзничь, и из моего горла рвался звериный хрип, язык распух и…»

Эти набухшие соски стали самым знаменитым литературным образом 1930-х. Они заставляли трепетать многих, И все же… они не что иное, как литературный образ. Секрет Кейна состоит в том, что он никогда не использует ни одной детали, ни одной сцены просто так. Прочитайте еще страниц семьдесят, и вы вновь наткнетесь на те же самые соски. Этот точно продуманный образ проходит в романе контрапунктом: незначительное неврофизиологическое изменение их состояния – и сюжетная линия совершает новый неожиданный поворот…

Подобное происходит у Кейна и с насилием. «Почтальон всегда звонит дважды» и «Двойная страховка» – романы об убийствах, однако Кейн не смакует жестокость. В «Двойной страховке» он почти полностью отказывается от описания деталей, словно говоря читателю: «Парень сворачивает человеку шею – так? А теперь используй собственное воображение, чтобы представить удушье, клокочущий в горле звук, хруст хрящей и след от пальцев убийцы на шее умершего…».

Несмотря на подобный лаконизм, у вас возникает ощущение, что вы стали свидетелем чрезвычайно жестокого убийства. В том-то и состоит фокус Кейна, – впрочем, нет, не фокус. Это – искусство, восходящее к «Преступлению и наказанию» Достоевского. В каждой своей книге Кейн помещает вас в шкуру то одного, то другого законченного мерзавца и неудачника, который никогда ничего не достигнет, – и заставляет вас переживать за них. Вы симпатизируете им и в то же время испытываете ужас и отвращение. Странная смесь! Возможно, Кейн разглядел Универсального Мерзавца в каждом из нас… Не знаю… Грех, которому Кейн посвятил великое множество страниц, – это не убийство и не садизм, а предательство.

<…> Фильм по роману «Почтальон всегда звонит дважды» вышел в 1944 году, как и другие фильмы, снятые по книгам Кейна, он имел огромный успех; главные роли исполняли Лана Тернер и Джон Гарфилд. В этом успехе была некоторая доля иронии, потому что прежде, чем стать писателем, Кейн с треском провалился на поприще сценариста. Действительно, история обращения Кейна к жанру романа не совсем обычна. К моменту опубликования в 1934 году первой книги «Почтальон всегда звонит дважды» автору исполнилось сорок два. До этого в течение восьми лет (1924–1931) он пишет статьи для нью-йоркского World под руководством известного американского журналиста Уолтера Липимана, что значительно повлияло на писательское становление Кейна. В этот период он попадает в Голливуд по протекции Винсента Лоуренса, сценариста полнометражных фильмов. У него Кейн обучался основным принципам искусства создания образа и напряженности действия.

Но что касается… динамичности, или, как я называл это выше, «ускорения», то она является исключительной особенностью творчества самого Кейна, поскольку больше никому – ни Хемингуэю, ни даже Раймонду Чандлеру – двум писателям, с которыми его сравнивали, – не удалось достигнуть в этом его уровня мастерства. Кейн избегает любых нарушений ритма повествования. Напротив, все в его произведениях работает на поддержание заданного ритма. Когда речь идет о воссоздании атмосферы особняков с лепниной в стиле рококо или же захолустных городишек Калифорнии, Кейна можно сравнивать с Чандлером, но делает он это при помощи удивительно малого количества деталей… несколько метров ткани в магазине Фердинанда Испанского, ниспадающей с древка копья конкистадора… и вы уже представляете себе не только всю драпировку в бунгало с потолком высотой два метра шестьдесят сантиметров, но даже заложенную на ней двойную складку. Кейна нередко сравнивают по широте кругозора с Хемингуэем: он с одинаковой легкостью и глубиной знания предмета пишет о приготовлении простых и быстрых блюд, расследовании, проводимом страховой компанией, об оперном театре и т. д. – и тем не менее вы замечаете все эти декорации на скорости добрых полторы сотни километров в час… Динамичность повествования Кейна – это нечто! Рекомендую и вам то, что сначала посоветовал Норману Мейлеру, а именно: откройте роман «Почтальон всегда звонит дважды». Начните: «Из грузовика с сеном меня выбросили где-то в полдень…»

Один взгляд… и вам уже не оторваться… приятное путешествие только начинается…

Том Вулф 1965

Глава 1

Из грузовика с сеном меня выбросили где-то в полдень. Я наткнулся на него вчера вечером у границы, и едва я залез под брезент, как тут же уснул. Мне это было необходимо после трех недель в Тихуане, и я еще храпел, когда они остановились на обочине, чтобы дать остыть мотору. Тут они увидели ногу, торчащую из-под брезента, и вышвырнули меня. Я попытался было как-нибудь выкрутиться, но они только тупо пялились на меня, и номер не прошел. Зато они дали мне сигарету, и я зашагал по дороге в поисках завтрака. Так я и наткнулся на заведение «У двух дубов».

Это был обычный мотель, каких в Калифорнии миллионы. Там была закусочная, а над ней комнаты, где жили хозяева, несколько в стороне – бензоколонка, а сзади – полдюжины домиков для постояльцев. Я зашел в закусочную, присел отдохнуть у окна и стал смотреть на дорогу.

Когда появился этот грек, я спросил, не было ли у них парня в «кадиллаке».

– Мы должны были здесь встретиться, – сказал я, – а заодно и пообедать.

– Сегодня нет, – ответил грек, накрыл мне один из столов и поинтересовался, что я буду есть.

Я заказал апельсиновый сок, кукурузные хлопья, яичницу с ветчиной, энчильядос, блинчики и кофе. Он вернулся в мгновение ока, неся апельсиновый сок и кукурузное хлопья.

– Подождите минутку. Мне нужно вам кое-что сказать. Если тот парень не появится, то вам придется это, убрать. Честно говоря, я просто на мели.

– Я вам все это оставлю.

Видно было, что он меня раскусил, поэтому я предпочел забыть о парне в «кадиллаке». Потом до меня дошло, что ему что-то от меня надо.

– Эй, чем вы, собственно, занимаетесь, что вы умеете делать?

– Ну, знаете, то да се. А что?

– Сколько вам лет?

– Двадцать четыре.

– Вы молоды. Мне как раз нужен кто-нибудь помоложе. Здесь в помощь.

– У вас здесь красиво.

– А воздух! С ума сойти. Никакого тумана, не то что в Лос-Анджелесе. Тумана здесь вообще не бывает. Красиво и ясно, все время ясно.

– И закат тут должен быть хорош. Уже сей час это чувствуется.

– А как тут спится! Вы разбираетесь в автомобилях? Сумеете починить?

– Разумеется. Я прирожденный автомеханик.

Он еще распространялся о воздухе, о том, насколько здоровее он себя чувствует с тех пор, как купил этот дом, и о том, что он не понимает, почему его помощники здесь долго не задерживаются.

Я бы мог ему это объяснить, но дал возможность выговориться.

– Ну? Думаете, вам бы тут понравилось?

К этому времени я уже допил кофе и закурил предложенную мне сигарету.

– Скажу вам откровенно. У меня есть еще кое-какие предложения, в этом все дело. Но я подумаю. Обещаю вам.

И тут я увидел ее. Она была на кухне, но вышла убрать за мной посуду. Несмотря на фигуру, ее нельзя было назвать красавицей, однако выглядела она привлекательно, а накрашенные губы так и хотелось чмокнуть.

– Это моя жена.

На меня она даже не взглянула. Я кивнул греку, взмахнул сигаретой, и только. Она унесла посуду, а мы вели себя так, как будто ее и не было. Потом я ушел, но через пять минут вернулся, чтобы оставить записку тому парню в «кадиллаке». Мне понадобилось полчаса, чтобы дать себя уговорить, и вот я уже стоял у колонки и заклеивал дырявые шины.

– Слушай, как тебя зовут?

– Фрэнк Чемберс.

– А я Ник Пападакис.

Мы ударили по рукам, и грек ушел по своим делам. Потом я услышал, как он поет. У него был стальной голос. От колонки отлично была видна кухня.

Глава 2

Около трех появился парень, который совершенно вышел из себя, так как кто-то залепил стикером вытяжную решётку его машины. Мне пришлось взять решетку на кухню, чтобы отпарить стикер.

– Ах, эти ваши кукурузные лепешки! На это вы мастера!

– Кого вы имеете в виду?

– Ну, вас и Пападакиса. Вас и Ника. Те, что были на обед, просто объедение.

– Вот как…

– Не найдется тряпки? Придержать.

– Эта не подойдет?

– Вполне.

– Думаете, я мексиканка.

– Вовсе нет.

– Нет да. Вы не первый. Так послушайте. Я такая же белая, как и вы, ясно? Конечно, у меня черные волосы и вообще внешность… но я такая же белая, как и вы. Если собираетесь здесь остаться, зарубите это у себя на носу.

– Но вы не похожи на мексиканку.

– Говорю вам, я такая же белая, как вы.

– Но вы нисколько не похожи на мексиканку. У мексиканок широкие бедра и толстые ноги, груди как дыни, желтая кожа и волосы, как намазанные жиром. Вы же выглядите иначе. Вы стройная, с прекрасной белой кожей, волосы у вас мягкие и волнистые, хотя и черные. Единственное, что у вас мексиканского, так это зубы. У всех мексиканцев прекрасные белые зубы. Это нужно признать.

– Моя девичья фамилия Смит. Звучит не слишком по-мексикански, вам не кажется?

– Не слишком.

– И вообще я не отсюда. Я родом из Айовы.

– Значит, Смит. А как по имени?

– Кора. Можете меня так называть, если хотите.

В эту минуту я окончательно понял, в чем она хотела меня убедить. Дело было не в энчильядос, которые ей приходилось печь, и не в черных волосах. Все дело в том, что она была замужем за греком, поэтому она переставала чувствовать себя белой и явно опасалась, что я начну называть ее миссис Пападакис.

– Кора. Ясно. А что если вы будете называть меня Фрэнк?

Она подошла ко мне и стала помогать. Она стояла так близко, что я чувствовал запах ее тела. И тогда я выдал ей на ухо, почти шепотом:

– А вообще, как получилось, что вы вышли за этого грека?

Она дернулась, как будто я хлестнул ее бичом:

– Это не ваше дело!

– Ну да, как же.

– Вот ваша решетка.

– Спасибо.

Я вышел. Мне удалось добиться своего: задеть ее за живое, достаточно глубоко и больно. С этой минуты между нами все будет ясно. Возможно, она и не скажет «да», но уж точно не сможет меня игнорировать. Она знает, о чем я думаю, и знает, что я вижу ее насквозь.

Вечером, за ужином, грек вскипел, что она дала мне мало жареной картошки. Он хотел, чтобы мне у них понравилось и чтобы я не навострил лыжи, как все предыдущие.

– Дай человеку как следует поесть.

– Все там, на плите. Он не может справиться сам?

– Не надо. Я еще не доел.

Он не отставал. Если бы он был поумнее, то понял бы, что за этим что-то кроется, потому что Кора была не из тех, кто считает ниже своего достоинства обслужить мужчину. Я сказал это для нее. Но он был упрям и продолжал бурчать.

Мы сидели за кухонным столом, он на одном конце, она на другом, а я посередине. Я не смотрел на нее, но видел, как она одета. На ней был белый халат, который носят где угодно: и у дантиста, и в пекарне. Утром он был чистым, но теперь весь помялся и перепачкался. Я чувствовал ее запах.

– Ну ладно, черт возьми.

Она встала и пошла за картошкой. Халат на миг распахнулся, и я увидел ее бедро. Когда она наложила мне картошки, есть я уже не мог.

– Ну, видишь. Столько разговоров, а он не хочет.

– Ну-ну. Но мог бы, если бы захотел.

– Я не голоден. Переел за обедом.

Он вел себя так, словно одержал бог весть какую победу, а теперь, клево так, прощал ее:

– Она прелесть, моя птичка. Моя белая голубка.

Он подмигнул ей и пошел наверх. Мы сидели и молчали. Вернувшись, он принес большую бутыль и гитару. Налил нам из бутыли сладкого греческого вина, которое встало колом у меня в желудке. Потом начал петь. У него был тенор, не тот сладкий тенор, который вы слышите по радио, а приличный сильный тенор, на высоких нотах прямо как на пластинках Карузо. Но в эту минуту я не мог его слушать. Чем дальше, тем хуже мне становилось. Он это заметил и вытащил меня наружу:

– Свежий воздух пойдет тебе на пользу.

– Это хорошо. Я сейчас отойду.

– Сядь. Только спокойнее.

– Иди, иди, я просто немного переел. Сейчас все будет нормально.

Он ушел внутрь, а меня вырвало. То ли это был тот проклятый обед, то ли картошка, то ли вино. Я так ужасно хотел эту женщину, что мой желудок не принимал ничего.

* * *

На другой день, утром, мы лишились рекламного щита. Около полуночи поднялся ветер, который к утру перешел в бурю, и щиту пришел конец.

– Это ужасно. Взгляни.

– Сегодня был сильный ветер. Я не мог уснуть. Всю ночь глаз не сомкнул.

– Да, изрядная буря. Но взгляни на этот щит.

– Разбит вдребезги.

Я возился со щитом, когда грек вышел и стал наблюдать за моей работой.

– Где вы взяли этот щит?

– Он уже был здесь, когда я все это купил. А что?

– Он очень ободранный. Удивляюсь, как на него вообще кто-то клюет.

Я пошел заправлять машину и оставил его подумать о моих словах. Когда я вернулся, он все еще глядел на щит, прислоненный к стене закусочной. Три фонаря были разбиты. Я подал на эту рухлядь ток, и половина оставшихся огней не зажглась.

– Смени лампы и повесь, сойдет.

– Как хотите, шеф.

– Что не так?

– Это седая древность. Рекламой из лампочек сегодня никто не пользуется. У всех – неоновые трубки. Лучше смотрятся и электричества потребляют меньше. И потом, что там написано? «У двух дубов», и все. Что здесь есть закусочная, не сказано. А от слов «два дуба» о голоде не вспомнишь, поэтому никому не придет в голову остановиться и перекусить, Этот щит стоит кучу денег, но все без толку.

– Ты только почини его, он еще послужит.

– Почему ты не закажешь новую вывеску?

– Некогда.

Однако он тут же вернулся с листом бумаги, нарисовал на нем новую вывеску и раскрасил его красной, синей и белой красками. На ней значилось: «Таверна «У двух дубов», жаркое на гриле, гигиенические туалеты, хозяин Н. Пападакис».

– Здорово. Все просто обалдеют.

Я подправил слова, чтобы они были правильно написаны, а Ник украсил подпись завитушками.

– Ник, а зачем туда вообще ставить старую вывеску? Что если тебе отправиться в город и заказать новую? Она будет великолепна. А это очень важно. Какова вывеска, таково и заведение, правда же?

– Так я и сделаю. Богом клянусь, поеду.

* * *

До Лос-Анджелеса было только двадцать миль, но он вырядился, словно собрался в Париж, и после обеда укатил.

Едва он уехал, я закрыл входные двери. Взяв тарелку, оставленную кем-то в зале, я отнес ее на кухню. Кора была там.

– Вот тарелка, кто-то забыл ее в зале.

– Да, спасибо.

Я поставил тарелку. Вилка зазвенела словно бубен.

– Я собиралась сходить в зал, но потом занялась ужином и упустила это из виду.

– У меня тоже полно работы.

– Вам уже лучше?

– Все в порядке.

– Иногда достаточно любой мелочи. Перемена воды и все такое.

– Скорее всего, просто переел.

– Что это?

Кто-то ломился в двери.

– Кажется, кто-то хочет войти.

– А что, двери заперты, Фрэнк?

– Должно быть, это я их запер.

Она посмотрела на меня и побледнела. Подошла к окну и выглянула сквозь жалюзи. Потом вышла в зал, но тут же вернулась:

– Уже ушли.

– Я и не знаю, почему их запер.

– А я забыла открыть.

Она снова направилась в зал, но я остановил ее:

– Пусть, оставь их запертыми.

– Но никто не войдет, если двери заперты. И мне нужно готовить. И вымыть эту тарелку.

Я обнял ее и прижался к ее губам…

– Целуй меня! Сделай мне больно… укуси меня!

Я впился зубами в ее губы так глубоко, что почувствовал, как мне в рот брызнула кровь. Когда я нес ее наверх, кровь текла у нее по шее.

Глава 3

Два дня после этого я себя не помнил, но грек на меня надулся и ничего не заметил. Надулся он потому, что я не починил распашные двери, которые вели из зала в кухню. Она ему сказала, что они вдруг спружинили и ударили ее по лицу. Ей пришлось врать, так как губы у нее отекли от моего укуса. А он обвинил меня в том, что я не починил двери. Ну растянул я пружину, чтобы была послабее, тем все и кончилось.

Но истинной причиной, по которой он на меня дулся, была та вывеска. Он от нее просто голову потерял и, видно, боялся, что я буду каждому говорить, будто это моя идея, а не его. Такой огромный щит ему сразу и не сделали. На это ушло три дня, и когда он был готов, я его привез и повесил. На нем было все, как на эскизе, и еще кое-что сверх того. Там были греческий и американский флаги, и рука, пожимающая другую руку, и «Удовлетворение гарантировано». Все это было выполнено красными, белыми и синими неоновыми буквами, и я только ждал темноты, чтобы включить ток. Когда я повернул выключатель, все это засияло, как рождественская елка.

– Да, повидал я в жизни рекламных щитов, но такое вижу впервые, это я должен признать, Ник.

– Богом клянусь, Богом клянусь.

Мы пожали друг другу руки и снова стали друзьями.

* * *

На другой день я на минутку остался с ней наедине и дал ей такого леща, что она чуть не упала.

– Ты что делаешь? – фыркнула она, как пума. Такой она мне нравилась.

– Как дела, Кора?

– Отвратительно.

С этого момента я снова начал чувствовать ее запах.

* * *

Однажды грек услышал, что какой-то тип неподалеку от нас продает бензин дешевле, чем он, и тут же полез в машину – съездить посмотреть, что к чему. Я был у себя в комнате, когда он уехал, и тут же помчался было на кухню. Но Кора уже была наверху, стояла в дверях.

Я подошел и взглянул на ее рот. Отек уже прошел, но следы зубов все еще были видны – синие пятнышки на обеих губах. Я коснулся их пальцами, они были мягкими и влажными. Поцеловал их, но не сильно. Легкими, нежными поцелуями. Никогда раньше мне ничего подобного и в голову не приходило.

Она оставалась со мной, пока не вернулся грек, целый час. Мы ничего не делали. Просто лежали на постели. Она ерошила мне волосы и смотрела в потолок, как будто размышляя:

– Ты любишь пирог с черникой?

– Не знаю… Да. Пожалуй, да.

– Я тебе его испеку.

* * *

– Осторожнее, Фрэнк, ты поломаешь молодые ветки.

– Мне нет дела до всяких веток.

Мы продирались сквозь эвкалиптовую рощицу возле дороги. Грек послал нас на рынок вернуть котлеты, запах которых ему не понравился, а когда мы возвращались, стемнело. Я свернул в лесок, и машина тряслась и подпрыгивала, но как только мы оказались среди деревьев, я остановился. Она обняла меня раньше, чем я выключил фары. На этот раз всего было больше чем достаточно. Потом мы просто сидели.

– Я так больше не могу, Фрэнк.

– Я тоже.

– Я так не выдержу. Я хочу насытиться тобой, Фрэнк. Понимаешь, что я имею в виду? Упиться тобой.

– Я знаю.

– А грека я ненавижу.

– А зачем вышла за него? Ты никогда мне этого не говорила.

– Я тебе еще ничего не говорила.

– Мы не тратили время на разговоры.

– Я работала в кафетерии. После двух лет, проведенных в лос-анджелесском кафетерии, выскочила за первого же типа с золотыми часами.

– Когда ты уехала из Айовы?

– Три года назад. Выиграла конкурс красоты в средней школе в Дес-Монсе. Я там жила. Премией была поездка в Голливуд. Там я отказала шефу конкурса и пятнадцати парням, что делали мои фотографии, и через две недели уже работала в кафетерии.

– Почему ты не вернулась?

– Такого удовольствия я бы им не доставила.

– Пошла в кино?

– Мне устроили пробу. Лицо бы еще, может, и подошло. Но теперь же нужно говорить. Я имею в виду – в кино. А когда я заговорила там, на экране, им со мной сразу все стало ясно, да и мне самой тоже. Дешевка из Дес-Монса, у которой в кино шансов, как у обезьяны. Даже меньше. Обезьяна может хотя бы рассмешить. Я бы сумела только испортить настроение.

– А потом?

– Потом меня два года щипали за зад, делали мне глазки и предлагали сходить вечером на свидание. На несколько таких свиданий я сходила, Фрэнк.

– И потом?

– Знаешь, что за свидания я имею в виду?

– Знаю.

– Потом появился он. Я вышла за него и, честное слово, собиралась быть ему верной женой. Но теперь больше не выдержу. Боже, неужели я выгляжу белой голубкой?

– Мне ты скорее кажешься дикой кошкой.

– Хоть ты это заметил. Мне в тебе это нравится. Не приходится все время притворяться. И ты чистый. Ты не жирный. Фрэнк, можешь ты вообще представить, что это значит? Не жирный.

– Думаю, я тебя понимаю.

– Сомневаюсь. Ни один мужчина не может понять, что это значит для женщины. Все время иметь дело с человеком, который вечно лоснится от жира и от которого тебя тошнит, когда он к тебе прикасается. Я не кошка и не голубка, Фрэнк. Я просто больше не могу.

– Что ты меня убеждаешь? Что я, не понимаю?

– Ну ладно. Пусть я кошка. Но не думаю, что я так уж плоха. С парнем, который не блестит от жира.

– Кора, а что если нам собраться и уехать?

– Я думала об этом. Я много об этом думала.

– Пошлем грека к черту и смоемся. Просто смоемся.

– Куда?

– Куда угодно. Мне все равно.

– Куда угодно… Куда угодно… И куда же?

– Куда только захотим.

– Нет, не пойдет. Это значит назад, в кафетерий.

– Я говорю не о кафетерии. Я говорю о великих странствиях. Это потрясающе здорово, Кора. И никто не знает этого лучше, чем я. Я знаю все штучки и фокусы, которые для этого нужны. И умею ими пользоваться. Разве не этого мы хотим? Странствовать с места на место, это у нас в крови.

– Ты был просто бродягой. У тебя не было даже носков.

– Но я тебе понравился.

– Я в тебя сразу влюбилась. Я влюбилась бы в тебя и без одежды, не то что без носков. Ты мне больше всего нравишься раздетым, когда я ощущаю твои прекрасные крепкие плечи.

– Да, уж мне было от чего накачать мышцы.

– Ты весь крепкий. Могучий, высокий и крепкий. И у тебя светлые волосы. Ты не жирный дряблый тип с черными курчавыми волосами, которые каждый вечер поливают репейным маслом.

– Да, вот это аромат.

– Но это не годится, Фрэнк. Твои странствия приведут меня обратно в кафетерий. Меня в кафетерий, а тебя куда-нибудь по соседству. На стоянку сторожем в потрепанной униформе. Я разрыдаюсь, если увижу тебя в униформе, Фрэнк.

– И что тогда?

Она долго сидела, обхватив обеими руками мою ладонь.

– Фрэнк, ты меня любишь?

– Да.

– Любишь меня так, что все остальное неважно?

– Да.

– Одна возможность у нас все же есть.

– И ты говоришь, что ты не дикая кошка?

– Я говорю серьезно. Я не такая, как ты думаешь, Фрэнк. Я хочу работать и быть кем-то. Но без любви это все ни к чему. Ты бы мог так, Фрэнк? А женщина – нет. Ладно, я сделала ошибку. И теперь мне придется быть жестокой, хотя бы раз, чтобы ее исправить. Но я не дикая кошка, Фрэнк.

– Тебя повесят.

– Если сделать все как следует, то нет. Ты умный, Фрэнк. Я ведь не смогла провести тебя. Ты что-нибудь придумаешь. Есть уйма возможностей. Не беспокойся. Я не первая женщина, которой приходится искать такой выход.

– Он мне ничего не сделал. Он неплохой парень.

– Это все равно. Он воняет, если хочешь знать. Он жирный и воняет. И ты думаешь, что я оставлю тебя разгуливать в униформе с надписью «Парк-сервис» на спине или «Спасибо. Звоните еще», когда у него четыре костюма и дюжина шелковых сорочек? Разве половина в этом деле не моя? Разве я не готовлю? Разве я плохо готовлю? Разве ты не выполняешь свою часть работы?

– Ты говоришь так, как будто это нормальное дело.

– Кто может судить, нормальное оно или нет, если не ты и я?

– Ты и я.

– Именно, Фрэнк. Все остальное неважно; не так ли? Только ты и я. Странствия и все остальное выбрось из головы.

– Все-таки ты кошка. Никогда бы ты меня не уговорила, если бы не это.

– Мы справимся. Поцелуй меня, Фрэнк. В губы.

Я поцеловал ее. Она смотрела на меня глазами, сверкающими как две синие звезды. Я чувствовал себя, как в церкви.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю