Текст книги "Ключ Неба"

Автор книги: Джеймс Фрей

Соавторы: Нильс Джонсон-Шелтон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Байцахан

Германия, Берлин, административный округ Лихтенберг, Арендсвег, 11, квартира 1Н

Байцахан в розовой больничной пижаме стоит над избитым в фарш набатейцем и изо всех сил пытается удержать тяжеленное тело мертвой кури.

Все, что дунху сделал сам, – схватил Элис за шею и сжал ее. Остальное – заслуга его новой руки. Маккавей с матерью объясняли ему возможности этой штуки. Говорили что-то насчет давления на квадратный сантиметр и увеличенной силы захвата. Байцахан пропустил тогда их слова мимо ушей.

Хотел проверить все лично.

Рука его прорывается сквозь кожу, мускулы, кости кури, словно это не человек, а охапка соломы. Через 3,7 секунды Байцахан вытаскивает наружу кусок позвоночника. Тот веревкой повисает в руке дунху.

Байцахан отпускает тело, и оно тяжело валится на бок.

Голова болтается на куске кости и ошметках плоти. Судороги еще несколько секунд сотрясают тело кури, оно дрожит. Как же неохотно она расстается с жизнью.

Как же неохотно.

Наконец замирает.

Байцахан плюет на искалеченное тело.

Элис Улапала мертва.

Ее Последняя Игра закончена.

Маккавей лежит рядом с телом кури. Грудь его вздымается и опадает. Он избит до полусмерти, но выживет.

– Рука работает, – удовлетворенно замечает Байцахан. Так, словно с Маккавеем ничего не случилось. И словно Екатерина не лежит мертвая всего в метре от них. – Отлично работает.

Дунху вспоминает Турцию. Драку с Калой. Маккавей тогда спас его почти точно так же: подкрался к шумерке и всадил нож ей в спину.

– Теперь мы с тобой квиты.

Он не сводит с механической руки восхищенного взгляда. Маккавей нечленораздельно мычит, очевидно соглашаясь с напарником. Разбитый рот и раздробленный зуб, впившийся в губу, не дают ему выговорить ни слова. Маленький монстр сейчас может покончить с ним в одно мгновение. А что, отличная идея: у него на счету будут сразу двое выбывших Игроков – всего за несколько секунд. Набатеец это понимает и благодарен дунху, что у того еще осталось чувство чести. Или признательность. Или принципы, которым это юное чудовище почему-то до сих пор следует.

Так что Маккавею есть за что быть благодарным. К тому же через несколько минут он отключится, и придется во всем полагаться на дунху. Роли меняются.

Байцахан почесывает задницу через разрез в больничной пижаме.

– Пойду отолью, – возвещает он и бесшумно удаляется.

Его шаги легче, чем у набатейца, тут Элис не ошибалась.

Хотя для нее это все равно ничем хорошим не закончилось.

Свет меркнет в глазах Маккавея.

Но, в отличие от кури, он еще очнется.

Шари Чопра

Индия, Сикким, Долина Вечной Жизни,

Наступает очередь Шари отойти ко сну.

И ей снится ужасный сон.

Она видит все, что произошло в берлинской квартире. Так, словно она была там, на другом конце света. Видит Элис в той спальне, умирающую трудно, мучительно. Шари кричит. Плачет. Пинает набатейца. Бросается на дунху, сжимая в руках длинный жезл, увенчанный сплетением шипов.

Но удары ее проходят сквозь противников. Она – призрак. Во сне время летит быстро. Шари видит, как Игроки собираются, уходят. Высоченный Маккавей обнимает низенького Байцахана за плечи.

Дунху любуется своей механической рукой.

Элис остается.

Истерзанная. Холодная.

Хорошая Элис. Благородная Элис.

Мертвая Элис.

Шари опускается возле ее тела на колени. Пытается придать мертвой кури более достойную позу. Не получается. Шари понимает: то, что она только что видела, – это не сон. Игрока, который смог бы защитить малышку Элис от всего мира, больше нет.

Это кошмар.

Она выбегает из комнаты, чтобы проследить за набатейцем с дунху. Но едва только хараппанка переступает порог квартиры, ее переносит в другое место.

Теперь она стоит, по шею в холодной воде, в маленькой пещере. Вода отливает голубым. По каменным стенам и потолку пляшут колеблющиеся огоньки.

Шари пробует воду.

Соленая.

Девушка добирается до небольших мостков у стены и выходит из воды. Она обнажена. Ни единый звук сюда не долетает. Лишь волны перешептываются – еле слышно, будто Шари слушает далекий морской прибой.

Каменные стены изрезаны узорами. Это группы слов. Санскрит.

Шумерская клинопись. Египетские иероглифы. Кельтский. Хараппский. И еще один язык, которого Шари никогда не видела: четко высеченные в камне черточки, вертикальные линии, точки, больше всего похожие на какой-то доисторический шрифт Брайля.

Среди слов, как математическое конфетти, рассыпаны цифры – современные, арабские, – на первый взгляд, в совершенно случайном порядке.

04011398445134074371876378452911036566102131964652158293456.

Шари идет вдоль стены. Ведет пальцами по странным письменам.

Читает санскрит. Это отрывок из «Махабхараты» – священной книги индусов, которую Шари полностью выучила наизусть в девять лет. В отрывке рассказывается о Дроне и Арджуне, о витязе Карне и его победах, о великом Кришне и сражении при Дварке, о Шикханди и Бхишме. О великой битве на Курукшетре.

О четырех целях человеческой жизни, далеко не всегда благородных и возвышенных. Дхарма, артха, кама, мокша.

Праведность, богатство, страсть, освобождение. Ради них живет человек. Ради них кипят битвы. Ради них льются реки крови.

Шари обходит пещеру, и вода постепенно тускнеет. Воцаряется темнота.

Смолкает звук прибоя.

А на стене загораются цифры.

Тут. Там. И здесь.

Десять цифр вдруг отделяются от камней, в которых вырезаны, и повисают посреди комнаты. Крутятся вокруг своих осей.

4922368622.

Шари откуда-то знает, что это важно. Ей кажется, что, может быть, это подарок Элис. Подарок ей – на прощание.

Надо запомнить эти цифры.

Она пытается схватить их, удержать, но светящиеся цифры уклоняются от пальцев, словно бабочки, пляшущие на ветру в саду.

А потом раздается крик.

Меньше чем за секунду он достигает оглушительной громкости. Шари просыпается, словно от толчка. Тишина. Джамаль – рядом. Спит. Малышка Элис – в соседней комнате, в кроватке, стилизованной под каменную крепость. Тоже спит. Хараппанка тянется к ночному столику, нашаривает клочок бумаги. Торопливо записывает цифры. И все они – здесь, в мире живых. Подарок из сна. Подарок от Большой Элис, Элис Улапалы. Пусть боги возьмут ее к себе.

Ань Лю

Япония, Окинава, Наха, Хатэсинай-тори, 22В

Ань карабкается по стене внушительного четырехэтажного здания, деревянного, еще довоенной постройки. Он только что наладил на заднем дворе несколько милых игрушек – просто так, на всякий случай, – и уверен, что ему никто не помешает. До крыши Ань добирается меньше чем за минуту. На часах 3:13. Дом стоит на вершине холма, и сверху Ань видит всё, до самой воды. Наполовину опустевшая Наха спит. Многие уехали, не пережив ужаса, который творился тут в день падения метеорита. Порт, разрушенный камнем с неба, лежит в руинах. Ань одет как ниндзя. Свободные черные хлопковые штаны, туфли с плоскими мягкими подошвами. Черная хлопковая рубашка с длинными рукавами. Перчатки без пальцев. На голову надвинут капюшон. Шарф закрывает половину лица – видны только глаза. На спине – рюкзак, крепко привязанный к поясу, чтобы не подпрыгивал и не болтался. В нем припрятаны еще кое-какие полезные мелочи. На груди у Аня – две дымовые шашки. На левом бедре, в кобуре, повернутой так, чтобы выхватывать оружие правой рукой, – «Вальтер-PPQ». Дистанционный взрыватель пришит к изнанке левого рукава; детонатор – в правом кармане. Смартфон, заранее взломанный, – в левом, застегнутом на молнию. А самое главное – ожерелье из волос и плоти висит у него на груди.

Его талисман. Его спасение. Его любовь.

Теперь они вместе навсегда.

На крыше – четыре камеры. Ань легко их обходит, даже не прибегая к спецсредствам. Он вообще сомневается, что в свете последних событий власти еще беспокоятся о грабителях. Так что, может, и не стоило устраивать весь этот маскарад.

Но костюм ниндзя – дань уважения. Свидетельство его чувств к Тиёко. Ему нужно было одеться именно так. Особенно учитывая, кто хозяева этого дома.

Здание – резиденция семьи Такеда. Здесь живут представители ее Линии.

Он добирается до чердачной двери и подключает смартфон к консоли замка. Камера над головой, конечно, уже заметила гостя. Может, прямо сейчас кто-нибудь поднимается на крышу, чтобы встретить его.

Поприветствовать.

Ань надеется, что члены семьи Такеда похожи на Тиёко и сумеют проявить сдержанность. Потому что сегодня ночью ему совершенно не хочется умирать.

Еще рано.

Он просто хочет поговорить.

Скользнув пальцем по экрану, Ань запускает приложение собственного изготовления. Программа за 3,4 секунды перебирает 202 398 241 комбинацию, общаясь с консолью по беспроводной связи. 202 398 242-й код подходит.

Щелкает замок.

Ань тянет за ручку, входит внутрь, бесшумно закрывает дверь. Сигналов тревоги не слышно. Никто не кричит, не бегает по дому, никто не стреляет из темноты.

Мертвая тишина.

Тиёко бы это понравилось.

А может, это нравится всем Такеда?

Может, они все немые?

Ань разматывает шарф, стягивает с головы капюшон. В уголке глаза у него теперь есть еще одна татуированная слеза – совсем новая, совсем свежая, смазанная вазелином, окруженная тонкой красной полоской раздраженной кожи. Он спокойно спускается по лестнице, подняв руки в доброжелательном жесте – просто на тот случай, если в кого-нибудь врежется.

Но врезаться не в кого.

Верхний этаж. Большой холл, везде горит свет. Четыре раздвижные двери, три открыты. Он заглядывает в каждую. Спальни. На полу – матрасы-футоны. Ни души. Ань подходит к четвертой двери, толкает створку. Кровать, вполне европейского вида. Маленький оловянный колокольчик над дверью. К его язычку прикреплена струна, уходящая в стену под самым потолком.

Окно с видом на разрушенный порт. На стене напротив кровати – картина. Река, мирно петляющая по равнине, с высоты птичьего полета. Безмятежная, как сама Тиёко. Но Ань знает, что вода – сильная, непобедимая, непреодолимая стихия. Вода просачивается везде и всюду.

Как Тиёко.

Он делает шаг в пустую комнату. Нюхает воздух.

Чувствует ее запах.

Это комната Тиёко.

Ань делает глубокий вдох, задерживает в себе ее запах. Потом быстро выходит в холл, чтобы продолжить поиски.

Этажом ниже – еще две пустые спальни. Кабинет. Ванная.

Ни души.

Ниже. Кухня. Комната для чаепитий. Еще одна ванная. Гостиная с камином в западном стиле. Оранжевые язычки пламени с веселым потрескиванием пляшут на поленьях.

И здесь на круглой подушке-пуфике сидит маленький лысый человек. На нем юката в простую сине-малиновую полоску. Темные круглые глаза открыты и, не мигая, смотрят на Аня. Перед ним – вынутая из ножен катана. Мечу 1329 лет. Рядом – белое фарфоровое блюдо с крошками. И чашка, то ли пустая, то ли нет.

– Здравствуйте, – произносит он по-японски.

Ань не сводит глаз с меча. Поднимает руки.

– Прошу прощения, сэр. Я не знаю вашего языка. Он произносит это на мандаринском наречии. Тиёко его понимала. Может, и незнакомец поймет?

– Ничего. Я знаю ваш, – на китайском отзывается мужчина. Теперь он разглядывает ожерелье у Аня на шее. Высушенные кусочки кожи. Уши. Волосы.

– Меня зовут Ань Лю. Я Игрок 377-й Линии. Шань. Нижайше прошу простить, что ворвался к вам в дом вот так. Я боялся звонить в дверь. Думал, вы не дозволите мне войти. Аню трудно говорить таким учтивым языком. Приходится сосредоточиваться и прилагать много усилий. Гораздо больше, чем он рассчитывал. Как же Ань презирает все эти формальности! Но нужно держать себя в руках. Нельзя показаться высокомерным. Голос его звучит ровно. – Меня зовут Нобуюки Такеда. И да, я бы не дозволил тебе войти. Если не сказать хуже.

Он тянется к катане. Берется за рукоятку, но не поднимает меч.

– Кто вы… Кем вы приходитесь Тиёко? Вы ее отец?

– Она моя племянница.

– Прошу прощения, господин Такеда. Но я должен сказать вам, что ваша племянница мертва.

Нобуюки вскакивает с колен. На этот раз меч взвивается в воздух. Даже с другого конца комнаты Ань видит на глазах мужчины слезы.

– Говори. Быстро. Правду. Я услышу, если станешь лгать.

Ань коротко, но почтительно кивает.

– Она погибла в Стоунхендже. Я был там. Когда земля начала двигаться, один из мегалитов упал прямо на нее. Раздавил половину тела, от талии и ниже. Она умерла мгновенно. – Ты видел это? – Голос Нобуюки спокоен, ровен, требователен. В нем не слышно ни страха, ни печали.

Лишь по щеке стекает слеза.

Ань мотает головой.

– Нет, не видел. Я был без сознания. Мне в голову выстрелил другой Игрок. Кахокийка. – Он указывает на звездообразные стежки на виске. – Если бы не железная пластинка вот тут, я тоже был бы мертв.

– А другие Игроки?

– Одного зовут Яго Тлалок. Ольмек. Он Играл вместе с кахокийкой. Там был еще один, не Игрок, но тоже на стороне кахокийки. И его, кстати, тоже убили.

– А ты? Ты Играл вместе с Тиёко?

Нобуюки в замешательстве. Он знает, что Тиёко никогда бы не согласилась на союз в Игре. Она всегда была одиночкой.

В этом заключалась ее сила.

Ань снова мотает головой.

– Строго говоря, нет. Но у нас было… взаимопонимание.

Отношения.

Он едва заставляет себя выговорить последнее слово.

– Ты знал, кто она такая? Вне Игры?

– Такеда-сан, – Ань использует японское почтительное обращение, одно из немногих слов, которые он вообще знает по-японски. – Не существует никакого «вне Игры». Тиёко говорила мне, что она играет на жизнь. Думаю, эти слова имели для нее очень много значений. В том числе и то, что Игра захватывает тебя целиком. Захватывает всю твою жизнь.

Расстаться с Игрой значит расстаться с жизнью.

Нобуюки чуть расслабляется, вновь опускается на колени. По-прежнему сильно сжимает рукоять катаны. Услышанное интригует его.

– Расскажи. О том времени, когда вы были вместе.

– Я познакомился с вашей племянницей в Игре. Это была наша первая стычка после Вызова. В хозяйственном магазине. Никто не победил. Она была потрясающе быстрой. Сила ее ци просто ошеломляла.

– Знаю.

– И заражала.

– Объяснись.

– Я болен, Такеда-сан. Таким меня сделала моя Линия. У меня тик. Жестокий и очень болезненный. Хуже всего то, что он влияет и на мысли, и на действия. Результат жуткого детства.

Из меня вырастили чудовище.

– У всех Игроков было трудное детство.

– Но не настолько.

– Ты прав. Не все становятся чудовищами.

– Вы же любили ее, не так ли, Такеда-сан? Она знала, каково это – быть любимой?

– Я люблю ее, Ань Лю. Даже если ее больше нет. И хотя ее больше нет, я люблю ее еще сильнее.

Подбородок Аня падает на грудь. Он видит волосы Тиёко, обвивающие его шею. Ее уши. Сморщенные кусочки кожи – ее веки.

– Как и я, – тихо отвечает Ань. – Удивительно, но она отвечала мне тем же. Тиёко была первым, может быть, даже единственным человеком, который меня любил. За всю мою жизнь.

– Если ты болен, почему я этого не вижу? Где тик, о котором ты говоришь?

Ань поднимает голову. Смотрит Нобуюки прямо в глаза. Потрескивает огонь. Кроме этого, в доме не раздается больше ни звука.

– Она излечила меня. Ее ци исцелила тик. Ее любовь меня спасла.

Нобуюки поднимает меч и нацеливает его в горло Аня.

Между ними четыре метра.

– Что тогда висит у тебя на шее?

– То, что я смог спасти. То, что осталось от вашей племянницы.

То, что она мне вручила и что продолжает меня спасать.

– Ты что, срезал это с ее тела? Осквернил его? – рычит Нобуюки. – Простите меня, господин Такеда. Но она разрешила бы мне это сделать. Клянусь. Я бы никогда так не поступил, если бы думал иначе.

У Нобуюки дергается глаз. Ань не имеет права ни в чем его обвинять. Ань видит, как усилием воли мужчина справляется с чувствами.

Тон его голоса неуловимо меняется.

– Ты сказал, что моя племянница Играла на жизнь. Я знаю, что это правда. Но я должен спросить: а на что Играешь ты, Шань?

Ань переводит дыхание.

– Не за жизнь, Такеда-сан. Ибо жизнь была ко мне слишком жестока. Смерть на ее фоне кажется куда более целесообразной. Будь моя воля, я бы скорее убил всех Игроков до последнего, включая себя, и оставил бы Игру без победителя, чем позволил бы жизни продолжаться. Я был бы рад, если бы человечество исчезло с лица Земли, а наши звездные предки ушли и забыли о нас навеки. Я не хотел, чтобы век за веком мир наполняли ложь, лицемерие и жестокость. И большая часть меня по-прежнему этого хочет. Наше человечество не заслуживает такой планеты. И наша планета не заслуживает такого человечества.

– Но… – Нобуюки хочет, чтобы Ань закончил мысль. – Но… потом я встретил вашу племянницу. И она озарила мою жизнь. Я изменился, пусть даже совсем чуть-чуть. И я надеюсь, что вы, ваша Линия, самая древняя и достойная из всех и самая близкая к Создателям, поможете мне. Поможете понять, что именно изменилось, и сделать это изменение постоянным.

– А тебе есть что предложить взамен?

– Есть. Смиренно и почтительно прошу разрешить мне отказаться от моей Линии и Играть за вашу. Тиёко заслуживает жизни. Заслуживает победы. А я – нет. Моя Линия недостойна наследовать Землю после События. А ваша – достойна. Я так считаю. Я вручаю себя Линии Му. Примите меня, Такеда-сан.

Нобуюки хмурится. Ань не понимает отчего, не может решить: то ли он просто застал старика врасплох, то ли сама идея оскорбляет Нобуюки и не внушает ему ничего, кроме отвращения. Японец молчит.

– Пожалуйста, господин Такеда. Иначе у меня только один выход – вновь стать тем, кем я был. Я не знаю, куда деться от ненависти и гнева, понимаете? Они кипят во мне, взрываются внутри, превращают меня в… в чудовище. Ваша племянница – единственный человек, который мог меня успокоить. Но ее больше нет. И я, в совершенном отчаянии, совершил позорный, недопустимый поступок. Я хотел быть как можно ближе к ней. – Ань прикасается к ожерелью, задерживает руку на шее. – Но я верю, господин Такеда, вы сможете показать мне иной путь. Путь Тиёко. Я хочу Играть за Му. Хочу быть Му. Кеплеров не волнуют правила – их волнует лишь игра и то, как она закончится. Если я смогу выиграть, то смогу сказать, что Играл за Тиёко. Играл за Му. Они согласятся, я знаю. Чувствую. Пожалуйста. Умоляю вас. Ради вашей Линии и ради моей души – такой грязной, подлой и несовершенной, какой только может быть человеческая душа.

Ань опустошен. Он потратил на эту речь все силы. Слишком много слов. Слишком откровенно. Слишком просительно.

Слишком жалостливо. Но все – правда. От начала до конца.

Нобуюки поднимается, опираясь на меч как на трость. Ему трудно двигаться. Он устал. Устал так, словно за плечами у него – тысячи бесчисленных лет.

– Нет.

Старик говорит тихо. Голос его едва заметно дрожит.

– Но…

– Нет. Ответ – нет, Шань.

В животе Аня появляется отвратительное чувство пустоты.

Он чувствует, что сейчас заплачет.

Ань молчит.

– Я никогда не принимаю решения впопыхах, Шань, – с усилием произносит Нобуюки. – Но все должно идти своим чередом. Если Му суждено исчезнуть, значит, так тому и быть.

И будь что будет.

– Пожалуйста, – умоляет Ань. Левая рука начинает дергаться.

Нобуюки повышает голос.

– Ты говоришь о чести, но что ты о ней знаешь? Что ты знаешь об уважении? Ты ворвался в мой дом посреди ночи, хотя тебя сюда никто не звал. Прервал мои размышления, чтобы сообщить, что моей ненаглядной Тиёко больше нет в мире живых. Ты произносил почтительные слова, но они – не что иное, как ультиматум, замаскированный под предложение. Ты даже не потрудился выучить хотя бы приветствие на моем родном языке. На родном языке Тиёко. Ты пришел сюда, готовый отказаться от своего народа, отказаться от своей истории – и все лишь ради твоих собственных эгоистичных целей. Может, Тиёко и была молода, но она точно не была эгоисткой. Может, учителя и были к тебе жестоки. Избивали тебя. Пытали. И что с того?

ХЛОП.

– А как же твои предки? Те, что жили столетия, тысячелетия назад? Они тоже были к тебе жестоки? А потомки?

Те поколения, которые будут жить после тебя? Они тоже будут к тебе жестоки? Ведь, возможно, люди твоей Линии еще могут исправиться. И ты можешь их спасти. Всех. Здесь. Сейчас. Ты можешь их спасти, если станешь Играть честно, с уважением и почтением к своему народу. Точно так же, как ты чтишь память Тиёко. Именно этого она бы хотела. Я знаю. Она понимала, что значит быть Игроком. Ты, видимо, не понимаешь. Мне жаль, Ань Лю из Линии Шань, но я не могу тебя принять. Может быть, Тиёко тебя любила. Надеюсь, что это действительно так. Но это не значит, что я или любой другой из моей Линии может тебя полюбить. Если ты сломлен – исцеляй себя сам. Я не могу тебя спасти.

– Но… – бормочет Ань срывающимся голосом. Ему больше нечего сказать.

– Теперь я попросил бы тебя покинуть этот дом. Но сначала я должен кое о чем попросить тебя.

Нобуюки поднимает меч и указывает им на шею Аня. – Если все, что осталось от моей племянницы, моей ненаглядной Тиёко, – это ожерелье у тебя на шее, тогда я попрошу тебя отдать его мне, чтобы моя Линия могла увековечить ее память как героя и похоронить с должным уважением.

ХЛОП.

ХЛОПспазмспазмХЛОП.

СПАЗМ.

Ань – хлоп – пятится.

– Н-нет.

Нобуюки наступает на него. Почтительно, глубоко кланяется.

Катана угрожающе поднята.

– Да, – говорит он, глядя в пол. – Со всем уважением, Игрок, я настаиваю.

Пользуясь тем, что Нобуюки на него не смотрит, Ань нажимает кнопку на переключателе под левым рукавом.

– Н-н-н-нет!

Нобуюки по-прежнему склоняет голову.

– Да.

Ань тянется правой рукой к левому бедру и расстегивает кобуру. В следующую секунду Нобуюки выпрямляется и делает выпад, за полсекунды покрывая расстояние между ними. Катана рубит воздух перед лицом Аня. Китаец спиной вперед выскакивает в холл невредимым.

Лезвие легко достает его снова. На этот раз оно нацелено на протянутую руку Аня – и с изяществом начисто срезает дуло пистолета, превращая «Вальтер» в бесполезную железку.

Нобуюки поворачивает катану острием вниз, упирает в пол. Не растерявшись, Ань врезает ему по щеке рукояткой пистолета. Старик кричит. Увернувшись от лезвия, китаец делает подножку, и дядя Тиёко теряет равновесие. Падает на пол. Ань отбрасывает остатки пистолета и наступает на руку Нобуюки – ту, в которой зажат меч. Хрустит кость.

Рукоятка катаны, обернутая тканью, теперь свободна.

Китаец нагибается, берет меч.

Спазмхлопспазм.

– Поднимай… – хлоп – поднимайтесь.

Нобуюки встает. Смотрит на Аня. Тощий, неприметный мальчишка, Играющий в Игру.

Дядя Тиёко трет щеку тыльной стороной запястья. Ань держит меч обеими руками, высоко над головой. Он готов ударить в любой момент.

– Осторожнее, дерзкий мальчишка.

Кровь покрывает зубы Нобуюки красной пленкой.

– Хватит, – приказывает Ань. – Ни – хлоп – ни – хлоп – ни слова больше.

– Если бы ты отдал мне ее останки – добровольно, с уважением, – я мог бы изменить свое решение.

Слова – ХЛОПХЛОПХЛОПХЛОПХЛОП – слова – СПАЗМХЛОПСПАЗМСПАЗМ – слова больно жгут Аня.

– Это что, проверка? Если бы я отдал ожерелье, вы – хлоп – вы – СПАЗМ – вы приняли бы меня?

– Ко…

Но договорить Нобуюки не успевает. Ань взмахивает старинным мечом – острее бритвы, тверже алмаза – по диагонали и разрубает старика на две половинки, от левого плеча до правого бедра. Все жизненно важные органы, кроме сердца и нижних отделов кишечника, разрублены пополам, но клинок настолько острый, что какое-то мгновение Нобуюки стоит неподвижно. На лице его застывает выражение ужаса. В следующий миг он резко бледнеет, а через пару секунд верхняя половина тела скользит по нижней и съезжает на пол. Только после этого нижняя часть тела старика заваливается набок.

Ань тяжело дышит. Сутулится. У него кружится голова.

Убрав одну руку с меча, он тянется к карману.

Щелкает детонатором.

Снаружи, на заднем дворе, оглушительно хлопает зажигательная бомба. Звук лопающегося стекла, и почти сразу же – гул огня. Воздушная волна проносится мимо Аня, треплет одежду ниндзя. Он уже чувствует запах горящего дерева. Через несколько минут родного дома Такеды не станет. Ань быстрым шагом идет к выходу. Тащит за собой катану – еще один подарок на память. Надевает капюшон. Воздух пышет в спину. Ань натягивает шарф на лицо. Если сейчас это вообще можно назвать лицом.

Он подходит к двери. Отпирает замки. Хватается за ручку – металлическое кольцо. Тянет.

Наха.

Япония.

Мир.

Последняя Игра.

Ань прикасается к Тиёко. Волосы. Кожа. Уши. Тик снова пропадает.

Он спускается с лестницы.

– Я Играю на смерть, – бормочет Ань.

Я Играю на смерть.