Текст книги "О-ля-ля! Французские секреты великолепной внешности"

Автор книги: Джейми Кэт Каллан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 8
Эти ботинки созданы для прогулок

– Я не верю в ooh la la! – заявляет мне Марджи, ловко переводя свою маленькую машинку на третью передачу. Мы с ней объезжаем перекресток, направляясь к ней домой. Марджи живет в Лилле, на севере Франции, почти на границе с Бельгией.

Как же здесь красиво! Местность очень ровная – и невероятно зеленая. Здесь все настолько отличается от Парижа, что мне кажется, будто я оказалась на другом континенте. Простирающаяся вокруг совершенно плоская бесконечная равнина, уходящая за горизонт, напоминает Средний Запад – кстати, Марджи как раз оттуда. Вот только по всей равнинной поверхности севера Франции разбросаны старинные деревянные ветряные мельницы. Да, да, именно мельницы, потому что этот регион до 1673 года был частью Голландии и только потом отошел к Франции.

Забавно, но моя подруга поселилась именно там, где вполне могли бы комфортно чувствовать себя ее голландские предки. Именно об этом я и думаю, глядя из окна машины, любуясь зеленью и сочетанием зеленого и желтого, которое пришлось бы по сердцу Ван Гогу: по зеленым полям разбросаны золотистые стога.

– Как красиво! – шепчу я, и Марджи согласно кивает.

А потом она продолжает разговор, который мы начали при встрече на вокзале Лилль-Фландр два дня назад:

– И не забывай. Франция – это не Париж! А Нью-Йорк – это не Америка!

– Да, но там живут француженки! Они более романтичны, чем американки, верно? А какие они устраивают ужины! А какие у них духи! А белье! Ooh la la!

Марджи смеется надо мной и моим увлечением всем французским.

Когда мы подъезжаем к дому Марджи, становится темно. Мы оставляем машину рядом с огромным собором, окруженным высокой изгородью. Я успеваю заметить небольшое кладбище – между кустами виднеются кресты. Небо почернело, и Марджи говорит, что завтра пойдет дождь. Мы переходим улицу, и Марджи отпирает тяжелую деревянную дверь своего дома. Когда-то здесь была мясная лавка, и это чувствуется, когда впервые переступаешь порог. Марджи сохранила оригинальную плитку на полу – красный, синий, желтый цвета, маленькие восьмиугольники внутри кругов. Вестибюль очень просторный, и в нем, как мне кажется, мясник и его жена выставляли колбасы и утиные паштеты. Но возможно, что в этом огромном проеме когда-то висели свежие курицы, а муж с женой гостеприимно встречали своих покупателей и перекидывались с ними парой-другой слов.

Я говорю Марджи, что ей стоило бы открыть здесь магазин, только мы никак не можем решить, какой именно. Может быть, курсы английского языка? Все в городе знают, что Марджи говорит по-английски. Однажды ей позвонил маленький мальчик и со страшным французским акцентом пробормотал: «Хелло! Май нейм из Инглиш!»

Мы с Марджи проходим в дом, и она начинает готовить ужин на двоих. За готовкой она рассказывает мне, как познакомилась с соседскими детьми.

– Несколько лет назад я решила устроить Хэллоуин и познакомиться с местными детьми. Я не стала одеваться ведьмой, потому что Морбек славится ведьмами – в Средние века их здесь даже сжигали. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь счел меня ведьмой. Один из мальчиков знал меня, потому что в Хэллоуин, когда дети стучатся в двери и требуют угощения на праздник, я отвечала им по-английски, что привело детей в полный восторг.

Без эмоций нет красоты.

Диана Вриленд

Но мне все равно страшно хотелось устроить праздник. Французы отмечают Хэллоуин тогда, когда им удобно (очень типично!), не привязываясь к 31 октября. Когда 31 октября пришлось на такой неудобный понедельник, я закупила целую кучу конфет – и осталась ни с чем. (А когда дети, наконец, пришли, без костюмов и очень поздно, я просто крикнула им: «Halloween, s’est terminé!»[25]25
  Halloween, s’est terminee! (фр.) – Хэллоуин закончился!


[Закрыть], и они все поняли. С тех пор подростки стали очень вежливы со мной и каждый раз здороваются!

В этом году я пришла домой на Хэллоуин около пяти вечера, зайдя по пути в супермаркет. Выходя из магазина и направляясь к машине, я услышала где-то далеко от себя (должна добавить, что это было в нескольких милях от моего дома) детские голоса. Мальчишки ехали на велосипеде и кричали мне: «Мадаааам, мадааааам, Хэллоуииииин, Хэллоуииииин». Черт! Я вернулась в магазин и купила на двадцать евро всяких сладостей. Потом помчалась домой и устроила настоящий праздник. Так что, думаю, я тут уже прижилась.

Мы посмеялись над этим за ужином, к которому Марджи приготовила великолепного лосося с салатом. И мы предались воспоминаниям. Я познакомилась с Марджи в 1977 году, когда мы обе учились литературному мастерству в Нью-Йоркском университете. Она была настолько высокой и стройной, что вполне могла бы стать фотомоделью. Она носила прелестную, задорную прическу и обладала потрясающим талантом. Хотя Марджи на два года старше меня, мы подружились. В то время она писала роман о своем опыте выступлений в жанре «стэнд-ап». Она меня просто очаровала. Мы стали настоящими подругами. Я даже попросила ее быть подружкой невесты на моей свадьбе. Мы дружили всегда – и когда были замужем, и когда развелись, и когда я в 2005 году вновь вышла замуж. Нашу дружбу скрепило одно событие. 31 декабря 1983 года я была беременна, причем «глубоко» беременна: роды должны были состояться еще за две недели до этого. Моя акушерка сказала, что не сможет мне помочь, и, если роды не начнутся до 1 января, мне придется ехать в больницу. Она посоветовала попробовать принять касторку. И вот накануне Нового года я изо всех сил старалась родить и для этого купила бутылку касторки. Мой муж и Марджи пили шампанское и отмечали приход 1984 года, а я выпила несколько столовых ложек этой невероятной гадости.

И знаете что? Марджи тоже выпила ложку касторки за компанию! Как настоящая сестра! И она согласилась со мной – гадость ужасная! Мы безумно хохотали. Прошло уже тридцать лет, а мы все еще смеемся, вспоминая тот день.

Вечер продолжается. Мы сидим за роскошным ужином на кухне, а кошки крутятся вокруг наших ног. Становится все тише и тише. Мы чувствуем, что можем располагать всем временем мира. Меня всегда восхищает умение ценить самые обычные моменты. И я понимаю, что Марджи стала гораздо больше француженкой, чем ей кажется. Мы пьем чай, а потом Марджи показывает мне мою комнату наверху. Только прежде я должна увидеть ее новый плащ. Очень простой, очень элегантный черный плащ с большими черными пуговицами и мягким воротником. А потом Марджи показывает мне плащ, который она носила до этого, тоже очень красивый. Плащ от парижского бренда Et Dieu Crea la Femme – фирма получила название в честь фильма Брижит Бардо «И Бог создал женщину».

Марджи предлагает мне его примерить. А потом говорит, что ей хочется его мне подарить.

– Это очень хороший французский модельер, – говорит она.

Плащ сидит прекрасно. Он немного длинноват, но не слишком. У него такие красивые пряжки – настоящее чудо! А мягкий материал кажется очень теплым и удобным. Мне нравится плащ, и дело не только в ткани. Марджи носила его в дождливые дни, и плащ до сих пор сохраняет ее ауру. Если я возьму плащ с собой, то заберу частичку Марджи. И я соглашаюсь. Я возьму этот плащ. А потом я дарю ей мой маленький классический плащ, купленный в Target, который ей всегда нравился. Какой прекрасный модный обмен!

* * *

В экспатах есть нечто интересное. Они не так уж и очарованы французами. Они твердят: «Да, да, все прекрасно, они любят вино, еду, красивых женщин, но попробуйте-ка вызвать мастера, чтобы починил антенну!» Экспатом быть нелегко. И не только потому, что они видят трещинки в la vie en rose[26]26
  La vie en rose (фр.) – жизнь в розовом свете.


[Закрыть]. Приезжая в Америку, они не могут не сравнивать ее с Францией и обнаруживают, что Америка-то не выдерживает сравнения. И они возвращаются во Францию, чтобы снова начать скучать по Америке. «Удобство! Прямолинейность! Арахисовое масло!»

Ну да, и, конечно же, их американские друзья и родственники.

Они заблудились где-то посередине. Они нигде не чувствуют себя по-настоящему дома. Конечно, это относится не ко всем экспатам, но к некоторым из них наверняка.

Мне кажется, что должен существовать способ примирить разные культуры. Я знаю это по себе. Мне хочется сохранить в себе что-то французское и забрать это домой. Я хочу возвращаться сюда дважды в год и работать над своим французским. Я хочу учиться у французов и возвращаться к своим корням, но при этом я хочу быть американкой.

Я уверена, что если бы не была американкой, то все французское не показалось бы мне настолько привлекательным, как кажется сегодня. А если бы я была француженкой, то американцы наверняка казались бы мне страшно интересными.

Ведь только что продавщица в Sephora сказала мне:

– О, мне так нравится американский акцент! Он такой симпатичный!

* * *

На следующий день Марджи уходит на работу – она преподает в университете, – а я отправляюсь за покупками. Мне нравится делать покупки в Лилле. В Париже мне казалось, что мне ничего не подходит, и я не воспринимала себя шикарной женщиной. Но в Лилле я чувствую себя прекрасно. Здесь есть все большие парижские магазины – Galerie Lafayette, Printemps и C&A (хотя это немецкий магазин), и испанская Zara, и британский H&M. Надеюсь, вы поняли – я иду за покупками. В общем-то, покупаю я немного. Во-первых, я – женщина экономная. Во-вторых, мне нужно помнить о своем багаже. Нелегко затаскивать чемоданы в поезда, метро и самолеты, поэтому я себя сдерживаю. Чаще всего я просто фотографирую то, что мне нравится. Я хожу из магазина в магазин, делаю снимки и борюсь с соблазном купить все.

Но так продолжалось лишь до тех пор, пока мне не попалась пара красных ботинок. Я обожаю красные ботинки.

Я давным-давно влюблена в красные ботинки. В 1978 году я встречалась с парнем, который выступал в жанре «стэнд-ап». Потом он стал моим мужем, потом бывшим мужем. А тогда мы с ним отправились в Амстердам. Его приятель, американец, который вместе с ним учился в немецком университете в Киле, встретил нас в кафе-баре. Он сказал, что его девушка вот-вот подойдет. Мы заказали пиво, и мужчины заговорили по-немецки. Они вспоминали былые времена, о своем знакомстве в колледже Харпер, о 60‑х годах и о всякой всячине. Я как-то отвлеклась и просто смотрела в окно.

Я заметила эту девушку, когда она еще не открыла дверь. Я даже слегка влюбилась в нее – в девушку с длинными русыми волосами, в девушку в красных ботинках.

Она вошла в бар и наклонилась, чтобы поцеловать своего бойфренда. А потом мы познакомились. Она бегло говорила по-английски, порой переходя на немецкий, французский, а потом снова на английский. У нее был праздник – ее приняли на работу в газету! Девушка оказалась журналисткой. Я сказала, что тоже хотела быть журналистом. Она посмотрела на меня и сказала:

– Ты ведь знаешь, что они платят за всякое дерьмо? Merde!

А потом, отхлебнув пива у своего бойфренда, она продолжила:

– Извини, но я как-то не в себе… Я отвалила за эти ботинки чертову кучу денег – и посмотрите только! Merde!

Она наклонилась, сняла красный ботинок с правой ноги и показала нам треснувший каблук. Мужчины тут же заверили ее, что у нее есть все основания для огорчения. Она должна немедленно вернуть ботинки в магазин. И я тоже согласилась. Да, да, нужно тут же отнести их в магазин! Но, на самом деле, я была уверена в том, что эта девушка, ее акцент, темперамент, постоянное «merde» в речи и ее красные ботинки их просто загипнотизировали. Я-то уж точно была под гипнозом! Ей было двадцать семь, а мне двадцать четыре. Она была француженкой, а я – американкой. И я решила, что со временем буду такой же, как она.

Моя следующая встреча с красными ботинками состоялась в городе Уимберли, штат Техас. Я принимала участие в конференции писателей, происходившей в Остине, и мой друг, Джоэл, приехал в Остин за мной, чтобы я смогла встретиться со своей доброй подругой, наставницей и музой Полой Мартин. Но прежде чем направиться в их дом, расположенный в горах, мы с Джоэлом остановились пообедать у реки. Прямо перед рестораном я увидела винтажный магазин ковбойской обуви. Я примерила пару красных ковбойских ботинок. Сидели они прекрасно. И вообще – это были те же самые ботинки, что Мэг Райан носила на студии Paramount (много лет назад я была страстной поклонницей этой актрисы!). На ней было легкое платье в цветочек, и она была немного беременной. Мэг тогда ходила с длинными волосами, потому что только что закончила сниматься в фильме The Doors. Но зачаровали меня ее ковбойские ботинки. Их массивность делала Мэг особенно нежной, очень женственной, почти хрупкой. До этого дня я даже не думала, что кто-то может так носить ковбойские ботинки. Я всегда считала, что надевать их нужно с джинсами и ковбойской шляпой, танцевать в них в стиле «кантри», отправляться на родео – ну, полагаю, ход моих мыслей вам ясен. Для меня ковбойские ботинки не существовали!

И вдруг все изменилось.

Что я хочу сказать? В нас всех и в каждом из нас есть что-то от Мэг Райан. В нас всех есть что-то от той французской девушки, у которой в Амстердаме треснул каблук. Потому что,

замечаете вы это или нет, но вы постоянно кого-то вдохновляете. Вы меняете жизнь другого человека навсегда.

И вот я в Лилле – и примеряю красные ботинки. Конечно, это не ковбойские ботинки, а нечто среднее между ботильонами и ковбойскими сапогами. У них такие очаровательные маленькие ушки! Я спрашиваю у продавщицы, есть ли мой размер. К счастью, на коробках были указаны не только европейские размеры, но еще и английские, итальянские и американские. Она уходит в подсобку и возвращается с коробкой. Продавщица не помогает мне надеть ботинки, и я ей за это благодарна. Такая чрезмерная любезность меня всегда смущает. Сама не знаю почему, но я чувствую себя ужасно неловко.

Ботинки мне в самый раз! Они созданы для прогулок! Я уже люблю эти ботинки. Я прохаживаюсь по магазину, и все продавщицы согласны со мной. Я отлично выгляжу в этих ботинках. Я любуюсь отражением своих ног в зеркале и понимаю, что эти ботинки куда лучше ботинок Мэг Райан. Они очень стильные, современные, богатого, глубокого клюквенного оттенка. Вы уже знаете, что я неравнодушна к красному.

Я несу ботинки на кассу и говорю, что хочу купить их. Женщина за кассой одобряет мой выбор, но говорит, что этим ботинкам нужна protección[27]27
  Protección (фр.) – защита.


[Закрыть]. На французском это слово звучит очаровательно, не так, как по-английски.

– О чем это вы? – спрашиваю я.

И женщина объясняет, что эти ботинки категорически нельзя носить в дождь, иначе они потеряют цвет.

– Вы хотите сказать, что они не будут красными?!

– Oui[28]28
  Oui (фр.) – да.


[Закрыть], – печально произносит продавщица и достает из-под стойки большую канистру. Это средство по уходу за обувью. Надпись на канистре английская, потому что выбранные мной ботинки изготовлены в Нидерландах, а не во Франции. Так что мои ботинки снова напоминают мне ту француженку, которая поразила мое воображение в Амстердаме. Я спрашиваю, нельзя ли обработать мои ботинки прямо здесь. Продавщица отвечает, что это невозможно. Нужно сначала купить это средство. Я объясняю, что не могу купить целую канистру, потому что не смогу взять ее с собой в самолет. Да и вообще мне не хочется таскать ее по всей Франции – я ведь собираюсь в Париж, потом в Нормандию, Руан и на юг. Впрочем, всего этого я не говорю. Я говорю:

– Ca va bien![29]29
  Ca va bien! (фр.) – Хорошо!


[Закрыть]

Я обойдусь без этого средства. Пусть будет, что будет. Я хочу эти красные ботинки.

Продавщица передает мне пакет с коробкой. Она встревожена:

– Vous comprenez? Sans protección![30]30
  Vous comprendez? Sans protección! (фр.) – Вы понимаете? Без защиты!


[Закрыть]

Я забираю пакет и успокаиваю ее:

– Je comprends. Sans protección.[31]31
  Je comprends. Sans protección. (фр.). – Я понимаю. Без защиты.


[Закрыть]

И вот я выхожу из обувного магазина с красными ботинками, но без защиты.

Красота – в контексте. Подумайте об этом – шерстяной берет в Америке выглядит шикарно и забавно. Когда же вы наденете свой обожаемый берет в Париже, подруги-француженки начнут умолять, чтобы вы его немедленно сняли. Это не стильно. И напоминает фильм Чеви Чейза «Отпуск в Европе». Во Франции в берете нет иронии. Вы притворяетесь француженкой. А в Америке? А вот в Америке это просто фантастика!

То же самое происходит с одеждой. Может быть, ваш плащ давно утратил в ваших глазах всю красоту, но попробуйте поменяться с подругой. Так вы не только вдохнете в старую одежду новую жизнь, но еще и сможете переосмыслить весь свой гардероб.

У вас есть какие-то культовые предметы? Для меня это полосатая матроска, а для вас, может быть, пара двухцветных туфель или браслет с подвесками, который принадлежал вашей любимой тетушке. А может быть, это свитер, который ваш бойфренд носил в колледже – и иногда одалживал вам. Будем честными – это тот свитер, который вы периодически у него крали, потому что вам безумно нравился его запах.

У одежды есть свой язык и свои желания. Когда вы в следующий раз выйдете из дома в составленном самостоятельно ансамбле, вспомните, что вы вступили в разговор, который начался много, много месяцев назад – и все еще продолжается.

И, наконец, признайте, что, когда речь заходит о красных ботинках или о людях, никакой «защиты» нет. Мы полагаемся на судьбу. Мы выходим в дождь. Мы отправляемся в далекий путь и должны быть смелыми и надеяться на лучшее. Но, в конце концов, нам не дано предвидеть будущее.

Que sera, sera[32]32
  Que sera, sera (исп.) – «Что будет, то будет» – название песни, исполняемой американской певицей и актрисой Дорис Дей.


[Закрыть].

Глава 9
Француженки не делают пластику

Я в доме у Нэнси – точнее, на ее кухне. Нэнси собирает свою дочь Лекси на вечерние занятия в школу. Она дает няне список и одновременно напоминает мне, что я не должна расслабляться.

– Когда же, наконец, ты закончишь свою книгу?!

– Скоро, скоро, – отмахиваюсь я.

– Верю, верю, – широко улыбаясь, подмигивает мне Нэнси и наливает чашку кофе.

Нэнси – высокая блондинка с самыми голубыми глазами на свете. Должна сказать, что она – американка, но живет во Франции вот уже тридцать лет – с того самого дня, когда вышла замуж за доктора-француза. Всякий раз, когда мы встречаемся, я поражаюсь, насколько она не похожа на основную массу француженок. В Париже вам сказали бы, что Нэнси приехала из Норвегии или Швеции, но уж никак не из Нью-Йорка. Она блондинка. Высокая, стройная блондинка.

Мы с Нэнси познакомились в 80‑е годы, когда работали в компании Estee Lauder, поэтому наша дружба проверена годами. Она на десять лет моложе меня, но очень практичная и часто напоминает мне, чтобы я не расслаблялась и не отклонялась от решения поставленной задачи. Мы обе работали в отделе международных продаж, но потом пути наши разошлись. Я стала художником и писателем, а Нэнси осталась в косметической индустрии и добилась очень, очень большого успеха. И теперь она вице-президент по маркетингу одной из крупнейших и очень престижных косметических компаний мира StriVectin. Сегодня я пришла, чтобы поговорить с ней о красоте, уходе за кожей, духах, ooh la la и обо всем, о чем она сама захочет. И в данный момент она хочет разъяснить мне, как нужно развивать писательскую карьеру.

– Ты должна писать по книге в год. И не останавливаться на этом! – говорит она, одновременно проверяя, положила ли ее младшая дочь в рюкзак футболку.

Должна признаться, вся эта сцена кажется мне немного забавной. Я помню, какой сумасбродной была Нэнси в свои двадцать, как она допоздна веселилась в клубах, танцевала до упаду, пила «белый русский» и порой приходила на работу, даже не заходя домой. Я тогда была молодой матерью и в пять вечера торопилась домой, чтобы успеть забрать свою малышку и что-нибудь купить на ужин.

Но прошло тридцать лет – и вот мы уже идем по улице Пасси, а между нами шагает младшая дочь Нэнси. На светофоре мы останавливаемся. Нэнси поворачивается ко мне и говорит, чтобы я обязательно рассказала американским женщинам, что им нужно перестать стараться выглядеть молоденькими девушками.

– Послушай, ты должна сказать им, что мужчины не поворачиваются вслед девушкам, по которым видно, какая огромная работа над собой ими проделана.

– А вслед кому они поворачиваются? – спрашиваю я.

Честно говоря, я уже знаю ответ, но мне хочется, чтобы об этом сказала Нэнси.

И она говорит.

– Вслед молоденьким девушкам!

Но я не унимаюсь:

– А разве американские женщины не пытаются выглядеть молоденькими?

Зрелые француженки не лезут из кожи вон, чтобы казаться на 10 лет моложе. Их стратегия красоты: заботиться о коже и вести себя соответственно возрасту.

Загорается зеленый свет, и Нэнси, подхватив Лекси, устремляется вперед.

– Это просто ужасно – и это не работает! – восклицает она.

– А как же им поступать? Что им делать, если они хотят, чтобы им вслед оборачивались?

И я действительно хочу получить ответ – не столько для читательниц, сколько для себя.

И Нэнси, как всегда, отвечает прямо в лоб:

– Заботиться о своей коже и вести себя соответственно возрасту.

Вау! Очень прямолинейно.

Мы оставляем Лекси в школе и возвращаемся обратно на улицу Пасси. Нэнси ведет меня в Marionnaud. Это знаменитая французская сеть парфюмерных магазинов, где торгуют духами, косметикой и товарами для ухода за телом и кожей. Нэнси спрашивает у консультанта, как продается какой-то продукт ее компании – она всегда на посту. А потом она объясняет мне, как француженки относятся к красоте.

– Главное – хорошо чувствовать себя в собственном теле и быть сексуальной, – начинает она. – Вот почему француженки следят за фигурой, делают очень естественные прически, носят высокие каблуки и покупают красивое белье.

Сама-то Нэнси в очаровательных балетках!

Она встряхивает головой и шепчет мне:

– Женщины здесь стараются оставаться сексуальными до тех пор, пока им не подадут катафалк!

– Значит, они делают подтяжки, – говорю я.

В этом Нэнси непреклонна.

– Нет! – восклицает она, а потом добавляет, что я обязательно должна написать о том, что женщины просто обязаны поддерживать друг друга, когда их лица с возрастом начинают меняться. – Мы должны перестать твердить женщинам, что от ботокса они становятся красивыми, потому что, честно говоря, сами в это не верим. И мы должны перестать подчеркивать, что только молодость – единственный рецепт красоты. И, в конце концов, кто-то должен им сказать, что мужчины оборачиваются вслед очаровательным молоденьким девушкам, а вовсе не вслед натянутым, накачанным ботоксом и силиконом зрелым дамам.

Вау! Сильно сказано! Но Нэнси занимается уходом за кожей. Она живет в Париже вот уже тридцать лет и знает, о чем говорит.

Мы продолжаем наш разговор, переходя в отдел духов. Нэнси объясняет мне, что француженки каждые три недели ходят к косметологу на эпиляцию.

– Они не ходят на маникюр или педикюр, предпочитая самостоятельно ухаживать за ногтями. Они не делают пластических операций, а просто стараются хорошо выглядеть. Нет, они никогда не перегибают палку!

С этими словами она берет пробник духов White Linen фирмы Estee Lauder, брызгает ими на белую картонку, протягивает картонку мне и спрашивает:

– Помнишь, как здорово было?

Я делаю вдох и улыбаюсь.

– Но «в духе ли это Эсте Лаудер»? – спрашиваю я с серьезным видом.

Француженки не ходят на маникюр или педикюр, предпочитая самостоятельно ухаживать за ногтями. Они не делают пластических операций, а просто стараются хорошо выглядеть. Они никогда не перегибают палку!

Нэнси хохочет. Только тот, кто работал на фирме в 80‑е годы, поймет смысл моих слов. В те времена на каждой стойке стояло восемь-десять зеркалец в золотой оправе, на которой было написано: «В духе ли это Эсте Лаудер?». Это должно было стимулировать девушек Лаудер (а мы все были девушками Лаудер, а никак не женщинами) к тому, чтобы постоянно задавать себе этот вопрос во время телефонных разговоров, заполнения модных бюллетеней или написания рекламы для новинок фирмы: «А одобрила ли бы это миссис Лаудер? Стала ли бы она жевать резинку? Никогда! Стала ли бы она расчесывать волосы за столом? Ни за что на свете!»

Мысленно возвращаясь в те дни, я понимаю, что мы принадлежали к особому братству, а миссис Лаудер правила нами безраздельно. И под ее любящим руководством мы вывели на международный рынок культовые духи Beautiful.

Нэнси ставит флакон на полку и говорит мне:

– Знаешь, французские женщины – настоящие мастера соблазнения. Они хотят быть естественными и живыми. Вот почему они никогда не делают ничего экстремального – идет ли речь о духах, макияже или ярких украшениях. Они хотят чувствовать себя красивыми, а это не связано с возрастом.

Красивыми. Beautiful.

Всего одно слово, но как много оно значит. Мы постоянно говорим это слово, не вдумываясь в его смысл. Вот вы сидите за столом с бокалом хорошего вина и любуетесь летним закатом. Или впервые смотрите в лицо своего новорожденного ребенка. Или с почтением держите за руку умирающую мать. Она привела вас в мир, а сейчас ее лицо такое спокойное, умиротворенное… Наконец она не чувствует боли… И вы думаете: «Как же она красива!»

Во Франции у красоты нет срока годности.

Американские женщины каждый день видят перед собой снимки молодых красоток, и смысл этой пропаганды абсолютно ясен. Красота свойственна молодости. Об этом можно даже не говорить – это очевидно. Но правда ли это? Недавно мне попался номер французского журнала Vogue. Главная статья была посвящена американскому модельеру Тому Форду. Статью сопровождали его фотографии ослепительных femmes d’un certain âge[33]33
  Femmes d’un certain âge (фр.) – женщины определенного возраста.


[Закрыть] в его платьях и костюмах. Женщины эти были не молоды, но прекрасны. И большинство из них даже не были француженками. Мы все знаем роскошных французских femmes d’un certain age – Изабель Аджани, Катрин Денев, Изабель Юппер. Но во французском журнале мы увидели американку Лорен Хаттон в белом жакете и белой шляпе с непременным перышком за лентой. Наша американская актриса Мариза Беренсон позировала с распущенными по плечам кудрями в расшитом блестками синем платье до пола. Американская художница, муза модельера Рэчел Фейнстейн тоже приняла участие в этой фотосессии. Ее рыжие волосы в сочетании с малиновой помадой, лаком для ногтей и болеро из органзы напоминали экзотический десерт. А дальше следовали фотографии Эли Макгроу в белом плаще и Дафны Гиннесс в леопарде. Я спросила себя, почему мы никогда не встречаем фотографии этих роскошных женщин в американских модных журналах – ну или крайне редко? Почему увидеть их можно только в рекламе кремов для увядающей кожи, а не на глянцевых разворотах?

В этом французском выпуске была напечатана серия совершенно шокирующих фотографий Тома Форда. Точнее, шокирующих с точки зрения типичных американцев. Да, да, это было нечто такое, чего никогда не увидишь в американских выпусках Vogue, или Elle, или Glamour, или Allure или, господи прости, Self (все эти журналы я люблю и читаю). Во французском журнале Vogue Томом Фордом восемь страниц были отведены фотографиям пожилых супругов, которые страстно целуются, прикасаются и даже ласкают друг друга! Камера словно нарочно ловила самые сексуальные моменты в жизни этих пар. На снимке были запечатлены седые мужчина и женщина, на лицах которых видны морщины и даже возрастные пигментные пятна на руках. Им явно было за семьдесят, а то и больше.

С годами женщина становится только красивее.

Одри Хепберн

Там были приведены слова Тома Форда: «Je suis fatigué par le culte de la jeunesse»[34]34
  Je suis fatigue par le culte de la jeunesse (фр.). – Я устал от культа молодости.


[Закрыть].

И не только он один. Во Франции вы повсюду встретите красивых, стильных зрелых женщин – не только в Париже и крупных городах, но и в небольших деревнях. Они сексуальны, и все это признают. Их считают сексуальными, потому что они стали старше, мудрее и более опытны. А опыт – это очень мощная сила и очень привлекательная.

Вопрос в другом, почему в Америке не так? Почему мы считаем, что красота – это исключительно молодость, неопытность и отсутствие знаний? Мне кажется, что нам просто нужно изменить свой взгляд на жизнь.

Мы часто видим фотографии зрелых, даже пожилых мужчин с морщинистыми лицами, седыми волосами и узловатыми руками. Но их мы воспринимаем как воплощение мужской красоты. Вспомните Клинта Иствуда, Шона Коннери, Гарри Дина Стэнтона, Криса Купера и Харви Кейтеля. Этих мужчин нельзя назвать красавцами, но они привлекательны, интересны, сильны. Их снимки можно часто видеть на страницах модных журналов. Поговорите с молодыми девушками и женщинами двадцати-тридцати лет, и они скажут вам, что эти мужчины привлекательны. Удивительно, но двадцатилетние девушки реагируют не на физическую красоту. Их привлекает харизма опыта и достижений.

И остается только гадать, почему мы не столь же великодушны по отношению к женщинам? Это не тривиальная проблема. Если бы мы жили у источника молодости, мы погибли бы из-за него. Задумайтесь: идет борьба за молодость любой ценой, вне зависимости от биологического возраста. Не говорит ли это молодым женщинам о том, что взрослеть и выглядеть старше – это ужасно? Не лишаем ли мы себя тем самым одного из величайших даров взросления – уважения? Зрелые мужчины, достигшие успеха, не скрывают свой возраст, но при этом занимают достойное место в национальном самосознании. Такой мужчина говорит: «Да, я стар, у меня есть морщины и шрамы, и я не боюсь показать их!» Женщинам же, независимо от возраста, никогда не заслужить подобного уважения. Они никогда не становятся своего рода «старейшинами» для представителей молодого поколения. И мы, женщины, очень многое теряем, как теряют и наши дочери и внучки, которым нравится видеть нас, но которые приходят в недоумение, если мы пытаемся вести себя, как их ровесницы.

Мне очень нравятся фотографии художницы Джорджии О’Киф – особенно те, где ей уже за восемьдесят. На ее лице морщины, но при этом она прекрасна, потому что осталась самой собой. Она – источник вдохновения, и я знаю многих женщин, которые со мной согласны. Так почему мы не можем быть такими же?

Почему мы не остаемся женщинами, которые сильны и прекрасны в силу своего возраста, а не наперекор ему? Это правильно. Это жизнь. И это очень по-французски.

* * *

Мне нравятся слова Нэнси о том, что красота никак не связана с возрастом. Я вспоминаю массу моментов, когда мне что-то нравилось и казалось красивым именно благодаря возрасту. Как-то я пришла на рынок, чтобы купить винтажную скатерть. И вдруг мне на глаза попался маленький кованый диванчик. Он был весь ржавый и нуждался в ремонте. В любви и заботе. Его нужно было заново покрасить. Но он показался мне прекрасным. Думаю, многим из нас знакомы подобные чувства. Мы ценим возможность спасти сокровище, потому что чувствуем его потенциал. Мы умеем заглядывать за царапины и сколы, потертости и дыры. Мы способны разглядеть нечто исключительное. Исключительное не вопреки ранам времени, а благодаря им.

Когда речь заходит о мебели, о детях, о закатах или о восхитительной еде – мы очень щедры на слово «красиво». Но мы не всегда проявляем ту же щедрость духа по отношению к себе самим. Наоборот, мы слишком суровы, а порой даже жестоки, когда речь заходит о том, что мы видим в зеркале – особенно в определенном возрасте. Наша американская культура жестока к зрелым женщинам. К женщинам среднего возраста. Видите ли, в Соединенных Штатах нет даже деликатного выражения для обозначения стильной, загадочной – я бы даже сказала, красивой зрелой женщины. Нам приходится заимствовать слова у французов. А они знают в этом толк! La femme d’un certain age. Женщина определенного возраста. Как это загадочно!

Да, во Франции вы встретите много красивых и уверенных в себе femmes d’un certain age. Потому ли это, что они от природы красивее женщин американских? Или потому, что они более уверены в себе и считают себя красивыми, несмотря на свой возраст? Думаю, справедливо последнее. И это хорошая новость для американских женщин. Это означает, что, приложив определенные эмоциональные и интеллектуальные усилия, мы тоже можем стать красивыми в этом таинственном французском смысле слова – не вопреки своему возрасту, а благодаря ему. Да, эта внутренняя работа может сочетаться с работой внешней, но ключ к красоте «по-французски» лежит в полном понимании и приятии самой себя. Французский подход к красоте начинается со знания – не простого знания мира, но понимания своего места в нем. С самопознания. И, опираясь на это знание, мы можем наращивать уверенность и ощущение благополучия. Мы можем быть щедры к себе и любить себя. И это один из самых главных секретов французских женщин. Теперь вы его знаете.