Текст книги "Трудовые будни барышни-попаданки 4 (СИ)"

Автор книги: Джейд Дэвлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 19

Генерал Б.

– Палаши-и! Вон! На пле-чо!

Полтысячи рук сомкнулись на эфесах. Полтысячи клинков вылетели из ножен, блеснув под прорвавшимся сквозь облака лучом осеннего солнца, как полтысячи свечей. И ни одна сабля не покачнулась. И ни один кирасирский конь не нарушил строй.

«Жаль, что репутация офицеров зависит от скотов», – заметил как-то Алексей Ермолов, получивший начальскую головомойку то ли за отсутствие лошадей, то ли за внешний вид. Алексея Петровича уважаю. Храбрый боевой генерал, верный царский слуга, поражает врагов на Кавказе. А что острослов и вспыльчив, так таких отцов-командиров у нас больше половины.

Я тоже боевой генерал, только кавалерийский, а не пехотный. Тоже верный царский слуга, а еще друг царя и царевича Николая, который, скорее, уже цесаревич. Это слух из тех, которыми не делятся даже с родней.

Главное, я царский друг. Огорчать государя и его братьев – недостойно. Поэтому мои люди и лошади никогда не испортят мою репутацию. Боевые кони (как этих вороных красавцев назвать скотами?) отобраны, как розы в букет для царицы, и вымуштрованы лучше людей. Едва раздался крик «Левое плечо вперед!», командир еще не успел добавить «Марш!», а кони сами делают поворот направо, да еще не нарушают прямую линию между фланговыми унтер-офицерами.

Еще немного красоты.

«К атаке!» И первая шеренга ощетинилась палашами, вытянутыми в единую линию, столь прямую, что сказочная фея-малютка смогла бы проплясать на тяжелых саблях, от первой до последней. А вторая шеренга, наоборот, подняла палаши вертикально, будто угрожала облакам: только посмейте пролиться дождем! И была столь же ровной – тонкий стальной лес.

Но атаки не будет. Сегодня очередной день красносельских маневров. Государь на пути в столицу с далекого Урала, поэтому на 1-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию любуется цесаре… да, буду так называть Николая Павловича хотя бы в голове.

Между прочим, он знаком с докладной запиской, сочиненной мною для его царствующего брата, о необходимости учредить в России подобие французского жандармского корпуса. Функций у жандармов должно быть много, но читать чужие мысли им не по силам. Впрочем, записка сейчас пылится в каком-нибудь архиве.

Да, нынешний царь мягок, добр и вежлив. На прошлых маневрах он прямо сказал: «Ваша репутация не зависит от хороших или плохих упражнений», мне ли не желать ему здоровья и долголетия. Но если впасть в грех немого вольномыслия, Александр Павлович неустанно колесит по России, будто ему спокойно лишь в пути. Что одновременно расстраивает его здоровье и прибавляет неустройства в стране.

На сегодня маневры завершились. Кирасиры направились в палатки, а я въехал на холм, где меня ожидало начальство.

Вот странно: почти все годы провожу в седле или почтовой карете, а как истинный царедворец еще издали понял, что у принца хорошее настроение. В каждом Павловиче есть что-то от незабвенного отца – ничто не было способно разгневать его больше неудачных парадных и маневренных эволюций. Даже царь-ангел, освободитель Европы, способен сурово отчитать командира, если хоть один солдат в полку сбил ногу, а уж Николай и Михаил… Разве что эполеты не срывают перед строем, но у них на это нет власти. Есть еще один Павлович – Константин, засевший в Варшаве. Говорят, давший слово никогда не царствовать и готовый исполнить обещание с упрямством, свойственным его семейству. Некоторым славным генералам, например Милорадовичу, очень хочется, чтобы Константин отрекся от обещания, явился в столицу, и никто бы не усомнился – цесаревич он. Ей-ей, мне очень бы не хотелось. Считать Николая грубияном могут лишь те младшие офицеры, что не служили под началом Константина.

Так, изгнать всю мысленную крамолу. Я уже приблизился к его императорскому высочеству, благодушному в этот сухой, хоть и ветреный день.

– Славно прошли. Согрейся, Алекс, – сказал царевич, указывая на серебряный поднос, поставленный на большой пехотный барабан.

Я поблагодарил, опрокинул чарку с померанцевой настойкой. Пригляделся к закуске – наломанным кускам твердого шоколата. Разглядел на одном из обломков торговый герб: EOSt и голубь.

– Вы проигнорировали запрет maman и опять посетили усадьбу загадочной госпожи Шторм? – спросил я с улыбкой.

– И я, и Мишель, – столь же приветливо ответил Николай. – Уже скоро он закончит хвалить своих артиллеристов, подойдет и подтвердит мои слова.

– Эта мадам столь удивительна, что, пожалуй, и мне следовало бы нанести визит, – заметил я, выпивая вторую чарку, надо же согреться.

– Вот вам, любезный Александр, это было бы нежелательно, – благодушно усмехнулся царевич. – Вы найдете хозяйку Новой Славянки не только мастерицей воплощать самые фантастические прожекты, но и достойным объектом стремления. Вы поставите цель добиться ее благосклонности, убедитесь в ее неприступности и впадете в черную меланхолию. Не так ли, друг?

Я кивнул. Что делать, моей репутацией можно только гордиться, так как уже не избавиться.

…Не так давно сочинителя Пушкина командировали в южные губернии, кто говорил – за стишки, кто – за донжуанство, думаю, по совокупности заслуг. Бессарабия, Крым, Кавказ – очень мило, но меня в двадцать лет в чине флигель-адъютанта за те же грешки, правда без стихов, отправили инспектировать китайскую границу, с заездом в Тобольск, Обдорск и Якутск. И каких только грешков не было. Санкт-петербургские светские и не совсем светские дамы, татарки, казачки, бурятки. Дамам приходилось страдать из-за меня: актриса «Комеди Франсез» мадемуазель Жорж провела несколько томительных дней в заключении по приказу парижского префекта, правда, после была отпущена и сопровождена мною в Петербург, где мне пришлось уступить ее царю. Актрисе крепостного театра на волжских берегах пришлось хуже: хозяин наказал ее кнутом, чтобы предостеречь от повторной встречи со мной.

Да, я женат уже семь лет. Моей милой супруге вреден невский климат, она ждет меня в далеком поместье. Если я и нахожу привычные приключения, то только чтобы чувства к моей любезной не охладели. Я человек со странностями, к которым все привыкли.

– Да, я пока что не хотел бы знакомиться с этой особой, не столько из-за сомнений относительно ее механических новаций – напротив, я люблю фокусы, – сколько из-за ее не менее странного супруга. Кстати…

– Дождемся Мишеля, который подъезжает к нам, – улыбнулся царевич. – Его медовый месяц с принцессой из Вюртемберга закончился, и если ему неохота слушать жену, то Мишель говорит так: «Я генерал-артиллерист и после маневров глуховат всю неделю».

Сказал и пристально взглянул на меня. Вероятно, это царская проверка на дружбу. Я услышал анекдот, который должен быть забыт, в крайнем случае записан для потомков, но не выболтан в ближайшей беседе.

Между тем Михаил Павлович спешился, обнял меня, выпил чарку.

– Я бы любовался твоими латными центаврами до заката, но, судя по вашим лицам, Марс предан временному забвению ради Венеры.

– Предмет нашего обсуждения, госпожа Шторм, скорее жрица божественного кузнеца Гефеста, – кивнул Николай Павлович. – Мишель, ты же засвидетельствуешь, что, посетив эту прелюбопытную особу, мы выполнили твою странную просьбу?

Михаил Павлович кивнул, выпивая вторую чарку, я рассыпался в благодарностях, но не удержался от вопроса, как отреагировала госпожа Шторм.

– Отступила с поднятыми знаменами, – ответил Николай Павлович. – Я бы удивился другому поведению этой достойной дамы. Но надеюсь, отступление совершено в правильном направлении и надлежащие выводы будут сделаны.

– Кстати, – заметил Михаил Павлович, – на днях Милорадович соблаговолил лично попросить господина Орлова-не-Орлова проявить чуткость и деликатность. Не по твоему ли ходатайству?

Я ответил, что причина была явно другая. При этом улыбнулся, а на вопрос великих князей сказал:

– Вот и у этого странного человека, супруга госпожи Шторм, появился свой титул.

Когда о нем впервые стало известно, начали выяснять, о каком Орлове идет речь, и кто-то заметил, что это Орлов, не являющийся Орловым в достойном смысле слова.

– Все равно странно, – сказал Николай Павлович, жестом продемонстрировав прислуге, что ей следует наполнить наши чарки и отойти. – Так, может, ты наконец-то расскажешь, чем оказался привлекателен этот странный храм Венеры?

Я без особого энтузиазма повторил недавнюю повесть о визите в некий тайный особняк в Коломне. Не скрою, меня прельстила мысль об этой пародии на венецианский карнавал, когда все участники в масках, а свинский антураж показался скорее смешным, чем мерзостным. Я чуть подробней рассказал про чай, который служитель в маске вислоухой свиньи поднес мне, назвав напиток «сердцем дракона». Я понял его секрет со второго глотка и заметил, что в Поднебесной империи за такие отвары рубят головы, но все же допил.

После этого ко мне обратился другой служитель, явно занимавший более высокий пост в свинской иерархии, и попросил меня как влиятельного человека приложить усилия, чтобы это безобидное заведение было избавлено от настырного полицейского внимания.

– Тем более, – заметил свин, – сейчас оно под надзором генерал-губернатора, и вряд ли кто-то другой сможет лучше соблюсти нравственность и конфиденциальность.

Я дал согласие и вернулся к маскараду, во время которого совершил три привычных подвига. Мне пришлось поведать собеседникам некоторые их подробности. Говорить такое даже об анонимных дамах не совсем пристойно, и я был рад, когда поднявшийся ветер пригнал тучу, а она обдала нас дождем и свернула разговор.

И все же я не сказал о самом главном наблюдении в обществе братьев-свиней. Есть открытия, которыми не делятся даже с царевичами. Пусть один из них и избран наследником престола.

Глава 20

Для постоянного путешественника вроде меня такая ситуация не впервой. Остается понять: настоящие ли это отпетые головушки с большой, впрочем, в нашем случае не такой и большой дороги. Или мелкое озорство, чья-то дикая таможня.

Настя без всякого оханья и ойканья принялась за дело. Привычно нащупала в темноте особый сундук, открыла его. Достала большой пистолет, направила в небо, щелкнула бойком по пистону…

Простая штука, но возились мы с Мишей два года, и в домашних лабораториях, и на импровизированных полигонах. Посторонние мужички, не относящиеся к нашей дворне и не привыкшие к моим чудесам, заполнили округу слухами: господа бесов по небу гоняют. Зато под руководством Михаила Федоровича были изготовлены несколько сигнальных пистолетов и набор сигнальных ракет. Мировую историю это полуоружие не изменит, а нам пригодится.

– Да хоть и разбойнички, – не растерялся моряк-кучер. – Лесину подсобите убрать.

– На работку нас подрядить хочешь? – серьезно спросила та же фигура, верно главарь. – За работу дорожную платить на… Господи, что за анчутка на помеле⁈

Пистолет бахнул, в небе хлопнуло, лесная дорога осветилась магниевым мерцанием. Теперь можно и взглянуть на разбойничков.

С первого взгляда, как правило самого достоверного, я поняла: не самый плохой случай. Обычная барыня, хоть кисейная барышня XIX века, хоть гламурная киса XXI, ахнула бы, увидев на лесной дорожке шесть мрачных лешаков, если не кошмарных гномогоблинов, с бородами гуще, чем ветви опрокинутой елки. Но я наблюдаю мужиков уже девять лет, от Олонца до Урала. И лихие людишки встречались. Потому сразу поняла: это не профессиональные душегубы. На лицах нет цинизма и отрешенности, а в руках – простое дубье, ни ножей, ни кистеней.

Тем временем разбойнички просто осовело таращились на освещалку, медленно спускавшуюся на парашюте. Кто-то даже юркнул в кусты.

– Эммарковна, держите!

Я нащупала рукоять револьвера. Миша изготовил в наших мастерских десятка полтора барабанных шестизарядок, фактически не отличавшихся от культового кольта… и обнаружил их полную невостребованность. Один экземпляр подарил министру Ланскому – верно, где-то висит на стене. Предлагал коллегам, но им не зашло – они искренне считали пистолет дуэльной приблудой, не применяемой в сыскной работе: жулики и даже душегубы, услышав слово «полиция», покоряются без сопротивления. Военным было неинтересно, продавать муж не хотел, зато сам ходил вооруженным и меня измучил «револьверными учениями».

Зато сейчас рукоять будто впрыгнула мне в ладонь, а палец взвел курок. Господи, людей бы только не поубивать!

– Настя, не скажу – не стрелять! – шепнула я, даже не проверяя, сжимает ли Настя свой револьвер, конечно, сжимает.

Между тем разбойнички привыкли к свету и осмотрелись.

– Эмма Марковна, вы, что ли? – удивленно спросил бородач, только что намеренный взять плату за дорожную работу.

– Точно, Яков, барыня это?

– Ну тогда, – то ли с печалью, то ли с облегчением заметил Яков, – Степка, Ванька, берись за елку. Наозоровались, и будя.

– А че так-то? – спросил другой мужик, судя по голосу, не любитель поспорить, а простак, до которого все доходило как до известного африканского животного.

– Это Эмма Марковна пожаловали. Ее не пустить – не озорство, а бунт против начальства, – вздохнул Яков.

Я еле сдержала смех от такого странного правосознания. Между тем сзади загромыхала отставшая телега.

– Настенька, убери пистолет и мой возьми, – с облегчением сказала я. Настя послушалась, проворчав, что с такими лешаками надо ухо держать востро.

Ракета уже догорела, поэтому последующий разговор шел при свете дорожной лампы, зажженной Настей. Правда, свой револьвер она далеко не убрала.

– Вы чего, мужики, мухоморов наелись? – испуганно и гневно крикнул племяш управителя, соскочивший с телеги. – На большую дорогу вышли!

– Охолонись, Петя, – степенно заметил главарь. – Твой же дядя сам сказал: «Нет у меня денег на сено, идите на дорогу, там попросите». Так мы и пошли.

Мужики одобрительно загудели. Я же не знала, плакать или смеяться. Или злиться, в первую очередь на управителя Севастьяныча.

Разбойнички… Хоть бы маски надели, олухи!

«Разве путешественники ездят голыми по стране и не дают готового снабжения тем, которые нуждаются в одежде?» Так ответил своим голым рабам сицилийский латифундист с забавным именем Дамофил. Я уже поняла, что в XIX веке нельзя считаться образованным, не зная античной истории, точнее, героев и красивых цитат. Что же касается Дамофила, все кончилось восстанием рабов и его убили. Хорошо хоть, что на моем заводе так далеко не зашло.

– Хоть кого-то ограбить успели? – с беспокойством спросила я.

– Не, только мужики попадались, а с них что взять, – пояснил Яков.

– Елку с дороги, и поехали на завод, – распорядилась я. – Настя, потеснись, Яков сядет и расскажет, что у них такое сотворилось.

* * *

Яков рассказывал по-олонецки, обстоятельно и долго, так что мои надежды хоть немного поспать в пути улетучились. Зато когда мы до полудня прибыли на Волк-озеро, я не только окончательно сложила пазл, но и поняла, что делать.

Управляющий Иван Севастьяныч приказал инженеру Карлу Федорычу выплавить чугун, а тот приказал Севастьянычу выделить рабочую силу на строительство железнодорожной линии. Власть обоих оказалась равна, мужики метались между приказами, не смогли за летний сезон заготовить сено и не имели средств купить в соседних селах, а снежная пора приближалась. Управитель отказал им в ссуде, зато, осерчав, дал совет Дамофила, не подумав, что мужички воспримут его столь буквально.

С Севастьянычем я поговорила наедине, предметно и кратко. Учинила жесточайшую выволочку, сказала, что прощаю лишь за прежние заслуги, вычла из жалованья десять рублей. Потом уточнила, что теперь он единоличный диктатор и пусть скорее приступит к плавке чугуна.

Инженеру Карлу Федорычу сказала, что он – уникальный специалист, необходимый мне на другой производственной площадке. В Рыбинске, где я строю уникальный элеватор. Поэтому забираю его с собой, пусть потрудится там. В отличие от завода, там единоличный начальник – Алексей Иваныч, мой самый надежный менеджер, бывший Алексейка. У него много больших и мелких талантов; среди последних – умение выстраивать отношения с немцами. Даже язык выучил, кстати. Напоит Карла Федорыча, попарит в баньке, объяснит, как нужно руководить, людей не обижая. Чесслово, если не поймет – уволю и отправлю строить элеватор доморощенного инженерного таланта.

Потом собрала мужиков и баб. Изумила тем, что извинилась за непорядок. Слегка поругала за историю с дорогой. И выдала деньги – сено купить у тех, кто летом накосил. С землепашеством в Карелии плоховато, зато коровы в каждом дворе.

Уф-ф-ф. Вот теперь бы отдохнуть перед скорым отъездом. По лесу побродить часик-другой. Но грибов уже нет, зато посыпал мелкий октябрьский дождь.

* * *

В Олонце дождь прекратился. «Горлица» разводила пары. Я еще не привыкла к этому недостатку парового движка: нет у него зажигания, пока котел не нагрет, с места не сдвинуться.

Карл Федорыч отправился на корабль созерцать паровую машину. А мы с Настей гуляли по неухоженной пристани, наблюдая за местной жизнью. Она выглядела неуютно, как и положено между летом и зимой, когда люди еще не привыкли к холодам, ежатся и согреваются.

Из прибрежного кабачка вывалился местный добрый молодец, явно пересогревшийся. Убедился, что стены стоят без его поддержки, побрел по мосткам, распевая песню о том, как его лирический герой подойдет под Ивангород, вышибет Колыванские ворота и что сделает с красной девицей.

Я взглянула на громилу с тревогой, впрочем, он был столь пьян, что не заинтересовался пароходом и побрел в другую сторону.

– Пустите нас, пожалуйста!

Я обернулась на новый инцидент, происходивший совсем близко. И вот тут интуиция подсказала, что вмешаться придется. А она, зараза этакая, ни разу меня еще не подвела.

Глава 21

Передо мной открылась классическая картина в жанре «тащить и не пущать». Какой-то местный держиморда в засаленном картузе ухватил за шкирку двух парней. Точнее, парня и худого малолетнего паренька.

– Барка наша потопла, и все бумажки намокли-пропали, – сказал парень. – Нет пачпортов.

– Нету мне дел, намокла али сам съел, – с насмешкой ответил помощник земского пристава, – мне документы нужны. Шагай в канцелярию, бродяжья душа!

И поволок пленников. Это оказалось непросто – добыча упиралась и по совокупности веса была равна буксиру.

– Р-р-ракальи! – рыкнул держиморда, отпустил арестанта постарше, размахнулся, дал ему оплеуху.

– Беги, Вася, – крикнул тот.

Вася, вместо того чтобы кинуться наутек, перехватил руку, занесенную для нового удара, и взмолился тонким, еще не сломанным мальчишеским голосом: «Не бейте его, ваше благородие!»

– Начальство бить⁈ – возмутился помощник пристава, вырывая руку.

Так, хватит! Ни в свое время, ни в это не могу смотреть, как обижают беззащитных.

– Это вы сейчас бьете людей, – резко сказала я, приближаясь к месту инцидента.

– Какого… Извините, сударыня, но по какому… Вы, значится, госпожа Шторм? – растерянно промямлил держиморда. Мой пароход в Олонец уже заходил, но меня этот несимпатичный сударь видел впервые. Зато обо мне слышал.

Я кивнула Насте – будь герольдом.

– Госпожа Эмма Марковна Орлова-Шторм, супруга чиновника 4-го класса, действительного статского советника Михаила Орлова, служащего в Министерстве внутренних дел, – громко и звучно сказала горничная.

– Так в чем виноваты эти люди? – спросила я начальственным тоном.

– Простите, ваше превосходительство, – заюлил чиновник 14-го класса, и я еле сдержала улыбку. – Они без паспортов бродяжничают, таких велено в остроге держать, пока не выясним, откуда сбежали. А если запираться будут…

– Достаточно! – прервала я. – Вы что скажете?

– Мы купецкие дети из Орла, – сказал старший парень, – братья родные. Обет дали до Соловков добраться, святому Зосиме поклониться. Барка в бурю попала, нас под крышу не пустили, палубу залило, все промокло, а бумажки – совсем в ком, мы и выкинули.

Я вспомнила позавчерашнюю волну. Да, мелкую посудину и вправду должно было и укачать, и залить.

Но важнее любых соображений был взгляд младшего брата, полный тоски и надежды. Так на меня недавно смотрел мальчишка, не ужившийся в казенном военном корпусе и взятый в мое училище. Этот паренек тоже глядел как домашний котенок, затравленный стаей бродячих собак. И если его прямо сейчас не взять за пазуху, пропадет.

– Вот ты мне и попался! – донеслось издали торжествующее пьяное рычание.

Я обернулась. Нетрезвый молодец с хулиганскими намерениями далеко не ушел, а прижал к забору какого-то прохожего и перечислял обиды, которые намерен выместить здесь и сейчас.

– Ваша фамилия? – спросила я держиморду уверенным тоном.

– Коллежский регистратор Иван Трофимов, сын Степанов, – представился полицейский служака.

– Почему не пресекаете бесчинство в публичном месте? – грозно сказала я. – Мой муж не раз мелких чинов, не пресекающих беспорядки, в Сибирь спроваживал.

…Все-таки во властной самодержавной вертикали есть свои плюсы. Пусть чин 2-го класса позволяет себе кричать на моего четвероклассного мужа, зато я, его супруга, имею неофициальное право распоряжаться разной мелочью, обретающейся у подножия этой пирамиды.

– Ваше превосходительство, а этих куда? – растерянно произнес Иван, сын Степанов, выпуская добычу.

– Сама с ними разберусь! – резко произнесла я. – Поспешай, пока буйство смертоубийством не закончилось!

Держиморда вздохнул и потрусил к месту конфликта.

– Как звать вас, братцы-паломники? – спросила я.

– Он Василий, и я Василий, – ответил старший. – Благодарю вас… Эмма Марковна. Может, отпустите нас?

– Не надо, – возразил младший мальчишеским дискантом. – Он на нас озлился и за городом схватит. А это ваш чудный дымный корабль?

– Да, – улыбнулась я. – Прошу пожаловать на борт, братья Василии.

Котлы еще не разогрелись, да и команда, посланная за покупками, не вернулась. Но лучше уж братцы дождутся отправления на борту. Вдруг в душе Ивана, сына Степанова, чувство служебного долга возьмет верх над чинопочитанием?

* * *

Мы отошли от пристани через полчаса. Кроме братьев Василиев, взяли четверых богомольцев на Валаам.

Пожалуй, там же стоит оставить и двух юных пассажиров. Тамошний монастырь нередко являлся промежуточным пунктом для паломников Соловецкой обители. Пожить трудниками, получить харчи на дорогу да и отправиться. У такой группы есть свой предводитель, он ручается за пилигримов, и даже тот самый держиморда не будет обижать людей из группы паломников, тем более следующих из обители под царской опекой.

Пока не доплыли до Валаама, надо бы разобраться, что это за братцы. Я помнила, что даже Баба-яга не расспрашивает молодцев не накормив, поэтому пригласила Василиев в салон, к столу. Пока готовился обед, предложила переодеться в матросском кубрике, но они решили обсохнуть в машинном отделении – там интересней.

…Три дня назад я мечтала отдохнуть от конторских бумаг, покачаться на волнах, полюбоваться осенними рощами и корабельными карельскими соснами. Ага, покачалась, полюбовалась. Теперь мечтаю о большой кровати в имении. Не угодишь на вас, Эмма Марковна.

Хотя сон снова и снова напрыгивал мягким ленивцем, я стряхивала его, крутила головой и слушала Василиев.

Они были сиротами, попавшими в младых годах в приют, откуда их взяла добрая вдова-купчиха, решившая не разлучать братьев. Перед этим тяжко хворала, дала обет Зосиме Соловецкому совершить благое дело. Братья подросли, выучились в школе, старший стал приказчиком, как вдруг хворость вернулась к благотворительнице, и она послала Василиев на далекое Белое море, поклониться основателю святой обители. Они узнали, что проще доплыть до Олонца озером, а дальше – сухим путем, но вот, увы, такая незадача с документами.

Не потеряли ли юноши деньги, я деликатно не спросила. Но, глядя на их истрепанную одежду и худые сапоги, изначально имели не много.

Каюсь, повела разговор за трапезой не просто так. Хотела посмотреть, как они управятся с приборами. И вот тут оказалось интересно. Вообще-то, купечество тянется к дворянству и подражает ему по мере возможностей и обезьянских талантов. Братья, безусловно, бывали за господским столом, как минимум наблюдали. Точнее, младший Василий. Он аккуратно, даже изящно пользовался ножом и вилкой, а старший повторял его движения с короткой задержкой – приглядывался. И повторял не столь удачно.

А еще младший сел подальше от иллюминатора и старался держаться в тени. Я думала, как бы их расспросить чуть усердней. Но сонливость брала свое.

Еще запомнила шепотливую реплику Насти:

– Хорошо, Эмма Марковна, что на Валааме причалим. Им самое верное будет с другими странниками на Соловки отправиться, а еще лучше – на островах трудниками остаться.

– Почему, милая? – спросила я не шепотом, так как мы вышли на палубу.

– Речь у них не по-орловски, зато иной раз цокнут. Да и к Васе-младшему охота приглядеться. Ох, чует сердце…

– Он из барского театра сбежал? – предположила я и тотчас погасила улыбку – вдруг так и есть.

– Может, и так. Только, Эмма Марковна, когда люди темнят, тут надо или огневуху в небо пустить, как я давеча, или избавиться от них.

– Избавимся, Настюша, – успокоила я, – на Валааме оставим.

А в душе опять заскреблась интуиция. Когда проблему заранее решила… ох, как бы не вышло иначе.

* * *

На этот раз на Валааме мы пробыли недолго. Паломники из Олонца подивились храму на вершине горы, а потом – удивительной паровой машине, поднявшей их наверх.

Нам подниматься не пришлось. Игумен Ионафан был на пристани – собирался посетить один из дальних скитов архипелага. Благословил нас, услышал просьбу – взять трудниками двух братьев. Взглянул на них, сперва рассеянно, потом пристально.

Потом отозвал их за пакгауз, сказал, что исповедь может принять и на пристани. Братья не очень-то и хотели, но игумен – человек властный, попробуй ослушаться.

Потом вернулся. Поначалу его лицо казалось гневным, но, когда он приблизился, я поняла: прячет смех в бороду. Василии стояли у кромки причала, вглядываясь в ладожские волны, и на их лицах не было ни смеха, ни радости.

– Как же вы, дочь моя, взяли в свой ковчег этих агнцев? – тихо спросил он, не сдерживая улыбки.

Я избежала подробностей, касавшихся взаимоотношений с властями, а просто сказала об обете братьев и их затруднительном положении.

– Есть ли причины не взять их монастырскими трудниками?

– Есть, и очень серьезные. Василия, пожалуй, оставить могу – каяться за обман. А вот насчет его спутницы Василисы устав у нас строгий. Или ее в женскую обитель, или обратно в ваш ковчег.