Текст книги "Пламенная нежность"
Автор книги: Дженнифер Маккуистон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Ты достойный человек, Патрик. Ты добрый… Вот поэтому я и вышла за тебя. И моя репутация тут совершенно ни при чем, и даже та история с викарием… Словом, вышла за тебя потому, что хотела этого! И ничуть об этом не жалею!
У Патрика был соблазн счесть эти слезы притворными. Сейчас ему удобней было бы предположить, что ее рыдания столь же неискренни, как и отрепетированные улыбки… Однако в голосе Джулианы звучало такое неподдельное страдание, что он внутренне содрогнулся и решил, что в данную минуту Джулиана старательно обманывает саму себя…
Именно эта мысль помогла ему наконец перешагнуть порог и с грохотом захлопнуть дверь.
В коридоре он плюхнулся на пол, воняющий плесенью и мочой, и затаил дыхание. Наконец раздался звук поворачивающегося в замке ключа. Похоже, сегодня она решила его послушаться. Неужели лишь затем, чтобы обезопасить себя от пьяных забулдыг?… Или чтобы спасти свое сердце от человека, способного его разбить? Ведь он, Патрик, вовсе не достойный человек. И уж тем более не порядочный. О нет, он совсем, совсем иной…
Весь его гнев разом иссяк, оставив в сердце ледяную пустоту, которую мало-помалу стало заполнять неизбежное чувство вины. Совесть Джулианы теперь может быть совершенно спокойна – в отличие от его собственной. Как бы ни сокрушалась она сейчас по поводу того, что натворила одиннадцать месяцев назад, все же именно его пуля пронзила сердце Эрика! Порядочные люди не вздорят с братьями и не убивают их минуту спустя! Достойные люди не скрываются в захолустных городишках, пока их семьи скорбят!
Достойный человек не женится на леди – даже такой прекрасной и соблазнительной, как Джулиана, – чтобы обезоружить ее как потенциально опасного свидетеля!..
Глава 12
Последний отрезок пути пролегал через деревенский рынок в Чиппингтоне, а потом они еще пять миль тряслись по неровной дороге, по обе стороны которой простирались вспаханные под озимые поля. Унылый свет вечернего осеннего солнца то и дело закрывали кроны деревьев, когда они проезжали рощицы и ветви могучих дубов смыкались над их головами. Через каких-нибудь пару недель, думал Патрик, с узловатых ветвей облетят последние листья, но пока они еще крепко держались, лишь изредка ветром срывало какой-нибудь жалкий листок…
И хоть проделывал этот путь не единожды, сейчас Патрик словно не узнавал этих мест. Может быть оттого, что ехал в видавшем виды экипаже, который из последних сил тащили две полудохлые клячи, а не в отцовском экипаже с отменными рессорами, запряженном добрыми лошадьми? Или потому, что возвращался вместе с Джулианой, той леди, чьи обвинения вынудили его год назад спасаться бегством и чьи слезные признания вчера вечером заставили провести бессонную ночь под ее дверью?
Поутру она казалась ушедшей глубоко в себя и даже не улыбалась своей обычной, слегка фальшивой улыбкой. Похоже было, что ночь, проведенная в одиночестве, не слишком пришлась по вкусу его жене…
Впрочем, ночь, проведенная в коридоре, настроение Патрика тоже не улучшила. Гнев, вызванный признаниями Джулианы, удалось обуздать куда легче, чем он предполагал: оказалось достаточным всего лишь рассудить здраво. Если мыслить логически, то Джулиану невозможно было обвинить в сложившейся ситуации. А ее стремление защитить бедную служанку кому-то могло показаться даже достойным восхищения. К тому же тогда она свято верила, что говорит правду, даже если отрешиться от мысли, что она оберегала горничную от допроса. И сейчас Джулиана искренне желала поступить правильно – вплоть до того, чтобы публично признать свою неправоту…
Однако нельзя было допустить, чтобы она созналась во всем в суде. Если Джулиана это сделает, то станет ясно, что где-то в Йоркшире существует еще один свидетель происшедшего, а этот свидетель совершенно уверен в том, что именно он, Патрик, умертвил своего брата! Так что лучше было придерживаться прежнего плана и всеми средствами удерживать Джулиану от признания.
Но в ближайшее время их помыслы будут сосредоточены на ином: им предстоит пережить вспышку праведного гнева ее батюшки, пусть даже в итоге он скорее всего смирится с совершившимся фактом. Если уж Патрик обуздал свою ярость, то у отца Джулианы куда меньше поводов гневаться.
Они вышли из экипажа на безупречно подстриженную лужайку усадьбы Соммерсби – ту самую лужайку, на которой Патрик играл в детстве и объезжал норовистых лошадей в юности, к великой досаде их садовника. Даже земля под ногами после всех этих долгих месяцев казалась Патрику незнакомой. Когда он в свое время, завершив образование, вернулся из Италии в надежде убедить отца дать ему денег, чтобы открыть собственную ветеринарную клинику, он как-то даже не обратил внимания на лужайку. Но сегодня, ступив на землю, принадлежащую теперь ему по праву, Патрик почувствовал, что она затягивает его, словно болотная топь…
Высадив пассажиров, возница с силой хлестнул лошадей и поспешил прочь, пугливо оглядываясь.
Взглянув на дом, Патрик понял причину страха бедного кучера. Угрюмая трехэтажная громада словно нависала над веселой зеленью лужайки, островерхая черепичная крыша была устремлена в серое небо, а окна, завешанные черными шторами, напоминали разверстые пасти неких чудовищ, притаившихся за стеклами. Поистине ожившая иллюстрацию к какому-нибудь готическому роману…
В довершение картины на входной двери висел траурный венок. Родной дом приветствовал его весьма зловеще…
Патрик вдруг вспомнил, как уезжал год назад из Соммерсби, и зябко поежился. Две заплаканные горничные занавешивали черным крепом окна. Скорбели не только родственники погибшего – вся челядь любила Эрика, невзирая на его репутацию записного проказника. Он заигрывал с горничными и играл в кости с лакеями, обыгрывая их с помощью хитрых уловок, которыми в совершенстве овладел в самых гнусных игорных домах Лондона. Его смерть – столь внезапная и нелепая – до глубины души потрясла всех.
И именно он, Патрик, явился виновником, пусть невольным, их общей трагедии. Именно он разрушил их привычный уютный мирок…
Мистер Чаннинг не представлял себе, что ожидает его за дверями родного дома, но одно знал твердо: мать и сестры отчаянно нуждаются в нем. Но нуждаться в нем и радоваться его возвращению вовсе не одно и то же… Отец писал ему, что мать мало-помалу справляется со своим горем, однако, могло статься, просто пытался утешить сына. Ведь отец ни словом не упомянул в письмах о собственном нездоровье – как и о том, что матери было известно, где скрывается Патрик.
Патрик поднялся по ступенькам, неся саквояж Джулианы, и уже коснулся дверной ручки, как вдруг тонкие пальчики схватили его за плечо.
– Подожди! Тебе следует постучаться и сообщить, что мы прибыли!
Патрик даже не сразу понял, о чем говорит Джулиана, настолько его сразила абсурдность ее требования. Ведь он приехал домой!
– В таких формальностях нет никакой надобности, уверяю тебя.
Она подняла лицо, глаза, все еще затененные полями шляпки, светились словно два темно-зеленых обсидиана.
– И тем не менее я не хочу упустить возможности быть представленной по всей форме. Меня не слишком-то жаловали тут во время похорон твоего отца. Когда неделю назад я уезжала отсюда, твоя матушка все еще видела во мне корень зла и причину всех твоих бед. Она непременно должна увидеть, что мы возвращаемся союзниками.
– Сейчас вряд ли подходящее время для твоего триумфального появления в качестве моей супруги, Джулиана.
– Это сразу прояснит все обстоятельства и избавит от ненужных объяснений. – С секунду помявшись, она прибавила, но уже куда мягче: – И твоя матушка поймет, что должна принять меня в качестве твоей избранницы.
Тут до Патрика дошло – возможно, с большим опозданием, – что его молодая жена не просто выглядит настоящей графиней… у нее ко всему еще и образ мысли, приличествующий аристократке. Она куда опытней его во всем, что касается светской жизни, куда более искушена в области манер и всего прочего, чем Патрик должен будет овладеть, пусть даже ему этого не хочется… Но придется – если он, разумеется, хочет обеспечить достойное будущее матери и сестрам. Прежде мистер Чаннинг всегда отдавал это на откуп Эрику. И его демонстративный отказ интересоваться делами в поместье и политикой, показное пренебрежение светскими манерами было лишь частью извечной конфронтации Патрика с отцом.
В том, что он возвратился домой вместе с Джулианой, определенно была некая злая ирония. Если из этого брака и не выйдет в дальнейшем ничего путного, то по крайней мере в супруги он выбрал себе именно такую леди, которую его отец – пусть не мать – одобрил бы…
Выпустив ручку, Патрик взялся за дверной молоток. Звук прозвучал неожиданно громко, резко и как-то зловеще. Джемми осторожно обнюхал дверь и заскребся в нее, тихонько поскуливая.
Но вот двери распахнулись настежь, и на пороге возник мистер Питерс, дворецкий поместья Соммерсби, облаченный во все черное. Глаза пожилого слуги распахнулись во всю ширь. Патрик был знаком с Питерсом всю свою сознательную жизнь, и все же растерялся, не зная, как себя отрекомендовать. Как блудного сына, что явился домой, чтобы нарушить размеренность жизни патриархального поместья? Или как нового графа, явившегося, дабы утвердить за собой этот не вполне положенный ему по праву титул?
Единственный, кто ни секунды не колебался, – это Джемми. Терьер ловко проскочил между ногами у дворецкого и устремился прямиком в дом.
– О нет! – простонала Джулиана и, подхватив юбки, бросилась вслед за собакой, а из дома уже доносился истерический лай и рычание.
– Я думал, ты хочешь быть представленной по всем правилам, – сказал ей вслед смущенный Патрик, заметив выставленные на всеобщее обозрение ножки жены в шелковых чулочках и изящных туфельках. Где ее великосветские манеры, в конце концов?
– Джемми все уже сделал за нас с тобой! – послышался ее взволнованный голосок. – Не переживу, если моя собака загрызет твою!
Когда Джулиана вихрем ворвалась в холл, между Констанс и Джемми уже разгорелась нешуточная битва за превосходство. По черно-белым плиткам катался причудливый меховой комок, рычащий и щелкающий зубами, а из глубины дома на Джулиану надвигались темные тени – это собирались домочадцы покойного графа, все еще облаченные в траурные одежды.
И никто из них даже не попытался ей помочь! Может быть оттого, что понимали: столь яростная битва не может быть продолжительной.
Для постороннего зрителя преимущество Джемми, даже несмотря на отсутствующую конечность, было очевидным. Он весил куда больше миниатюрной Констанс – по крайней мере фунтов на двадцать, и был прирожденным охотником. Впрочем, те, кто так полагал, жестоко заблуждались. А белоснежная Констанс, хоть и легко умещалась на коленях у хозяйки, была та еще штучка. Джулиана помнила, как болонка в щенячьем возрасте бросилась в Гайд-парке на мастифа и вышла из боя победительницей.
У бедного Джемми не было ровным счетом никаких шансов.
Джулиане каким-то чудом удалось схватить обеих собак за загривки, однако растащить их она так и не смогла. Послышался жалобный визг: то ли Констанс, то ли Джемми, – и Джулиана перепугалась не на шутку.
– Да помогите же мне кто-нибудь! – вскричала она.
Возле нее откуда ни возьмись очутился Патрик, держа в руках большую вазу с цветами. Джулиана сверкнула на него глазами, с трудом удерживая собак. Он целый день демонстративно игнорировал ее, а вчера вечером повел себя настолько странно, что она всю ночь ворочалась с боку на бок, терзаемая беспокойными сновидениями. А теперь стоит возле нее с цветами? Но Патрик швырнул букет на пол и… выплеснул воду из вазы на всех троих – жену и дерущихся собак.
Даже в пылу искренней обиды Джулиана отметила, что ее муженек, если того требует ситуация, умеет использовать воду не только по прямому назначению – например, для мытья…
Джемми отступил первым – прижавшись к ногам хозяина, покаянно поджал хвост. Констанс моргала и трясла головой – мокрая шерсть облепила ей всю мордочку, – и подняла жалкую тонкую лапку. Сердце Джулианы дрогнуло – как и всякий раз, когда собачка так на нее глядела…
– Ах ты, моя бедняжка! – простонала она, падая на колени и подхватывая на руки мокрый комочек.
Джулиана уткнулась носом в густую шерсть, вдыхая такой привычный, слегка мускусный запах. Когда ее после похорон графа отослали в Лондон, она не хотела оставлять свою любимицу, но отец настоял на этом, полагая, что в одиночку в поезде дочь с собачкой не управится. Слава богу, он не подозревал тогда, на что способна его дочь!
– Что, во имя господа бога, тут происходит?
Услышав грозный отцовский голос, Джулиана, все еще сидя на корточках и прижимая к груди собачку, повернулась в его сторону. Сердечко ее сжалось и затрепетало – так случалось всегда, когда отец гневался. Его глаза, почти такие же пронзительно-зеленые, как и ее собственные, устремились на дочь, и виконт тотчас же, как и всегда при виде любимой доченьки, сурово насупился.
– Отец… – Джулиана поднялась и изо всех сил вцепилась в теплую шерсть собачки. Коленки у нее дрожали. – Я… то есть мы… приехали, как только смогли.
– Насколько скоро ты приехала, не имеет значения, если учесть, что ты сейчас должна быть в Лондоне!
Джулиана перехватила болонку другой рукой, потому что мокрая шерсть уже успела основательно промочить ее корсаж.
– Если ты соблаговолишь меня выслушать, то я попытаюсь объяснить…
Но завидев приближающуюся графиню, мать Патрика, Джулиана беспомощно умолкла.
Нет, теперь ее следует именовать иначе: «вдовствующая графиня», потому что титул просто «графини» отныне носит сама Джулиана, пусть никто этого пока и не знает…
Леди Хавершем устремила взор на Патрика, деликатно прикрыв ладонью приоткрывшийся от изумления рот.
Во время похорон Джулиана не обратила на это внимания, однако теперь, когда мать и сын стояли рядом, заметила их несомненное сходство: одинаково тонкие, слегка угловатые черты, одинаковые серьезные карие глаза… Волосы графини чуть тронула седина, но, видимо, раньше они были того же светло-каштанового цвета, что сейчас у сына.
Каменное выражение лица леди Хавершем Джулиана вначале истолковала как неодобрительное. Точно так же когда-то она приняла бесстрастность Патрика за доказательство его вины. Однако события последних дней научили ее тому, что поспешные выводы могут быть ошибочны.
– Мама… – В голосе Патрика Джулиана услышала еле уловимую дрожь. – Я получил твое письмо. Очень сожалею о том, что случилось…
Вдовствующая графиня крепко сцепила пальцы и уронила руки в складки траурной юбки, а каменная маска на лице слегка дрогнула, обнажив на краткое мгновение адские муки, которые испытывала эта женщина.
– Спасибо, что вернулся домой. Тебе здесь всегда рады.
– Ну, это мы еще посмотрим! – Отец Джулианы грозно шагнул к Патрику. – Соблаговолите объяснить мне, почему вы приехали вместе с моей дочерью, тогда как с вами нет даже компаньонки! Да, я был добрым другом вашего батюшки, однако если вы позволили себе хоть в малейшей степени скомпрометировать мою дочь, я потребую удовлетворения!
Патрик оцепенел, но Джулиана успокаивающе положила ладонь на его руку. Нет, ее отец ни в чем не виноват. И если Патрик, приняв вызов, подвергнет себя и отца опасности, она никогда, никогда не простит их обоих!
Патрик откашлялся:
– Полагаю, сейчас все зависит от того, что вы подразумеваете под словом «скомпрометировать», сэр. Если вы в самом деле хотите вызвать меня на дуэль, то сперва посоветуйтесь с Джулианой. Не думаю, что она испытывает горячее желание сделаться вдовой.
Глава 13
По комнате прокатился изумленный вздох, однако Патрик смотрел лишь на лицо матери. Он вовсе не хотел преподнести ей новость столь причудливым образом, но разве у него был выход?
Вдовствующая графиня выглядела так, словно прошла через ад. Он тотчас заметил темные круги у нее под глазами и то, как скулы еще четче обозначились на осунувшемся лице. Но эти печальные перемены куда меньше бросались в глаза, чем вспышка изумления, вызванная неожиданным заявлением сына.
– Но это просто немыслимо! – Голос матери уязвил совесть Патрика, и без того неспокойную. – Она же присутствовала на похоронах твоего отца и ни словом не обмолвилась о…
Патрик хмуро кивнул:
– Мы поженились в Шотландии четыре дня назад.
– Но я не понимаю… – Голос матери был так же сух и напряжен, как и ее пальцы, теребившие черные креповые юбки. – Как ты мог жениться на леди, которая… – Она сглотнула и перешла на шепот: – Которая обвинила тебя в убийстве Эрика!
Этот простой вопрос требовал ответа и у него самого, причем ответа правдивого. Патрик колебался. Толпа людей в трауре, заполонившая холл, и не думала редеть. Отступать было поздно – требовалось дать внятное объяснение.
– Она больше не считает меня убийцей, мама.
С минуту графиня задумчиво глядела на сына, затем перевела взгляд на Джулиану. На губах у нее вдруг заиграла слабая улыбка.
– Тогда мне, видимо, следует вас поздравить. Я рада приветствовать новую леди Хавершем в Соммерсби.
– Вы что, тут все с ума посходили?
Сквозь толпу пробирался Джонатан Блайт, один из кузенов Патрика.
В том, что Блайт спустя неделю после похорон все еще околачивался здесь, не было ничего удивительного. Как и в том, что он старательно и публично скорбел о смерти человека, чьего благоволения всегда добивался. Патрик помнил, что Блайт вечно путался у них под ногами, проводя порой в Соммерсби по несколько месяцев кряду. Однако сейчас Патрика покоробило, что этот юнец, находясь в его собственном доме (ведь теперь это его дом!), произносит столь оскорбительные речи. Да и взгляд Блайта, полный нескрываемой неприязни, вовсе не подобал близкому родственнику.
– Помилуй бог, ведь он убил родного брата! – прорычал кузен.
Патрик сдерживался из последних сил. Да, Блайт первым произнес вслух эти страшные слова – и наверняка будет не последним. Найдутся и другие, которые станут кричать об этом во весь голос. Кузен лишь первая ласточка – вскоре на голову Патрика обрушится вся тяжесть гнева оскорбленной родни. В письмах отец намекал на подобные настроения в доме, и главным зачинщиком обвинений был именно Блайт…
– Кто-нибудь, пошлите за судьями из магистрата! – откликнулся в толпе чей-то голос.
– Ему самое место в застенке! – А это уже тетя Маргарет, сестра его отца и матушка Блайта.
В толпе послышались возгласы одобрения, и Патрик почувствовал себя в роли мишени на соревновании лучников…
– Разве так подобает приветствовать нового графа? – раздался вдруг одинокий голос. – Помните, его пока не признали виновным!
Все разом смолкли и обернулись. Обернулся и Патрик, пытаясь понять, кто так храбро осмелился перечить большинству. Вперед выступил человек, в котором Патрик узнал Джорджа Уиллоуби, еще одного своего кузена.
И, возможно, единственного союзника здесь…
Большинство из тех, кто сейчас столпился в холле, присутствовали на том самом ноябрьском приеме, развлекаясь и пируя за счет хозяев. Тогда Патрик искренне считал Уиллоуби таким же нахлебником, как и остальные, и теперь ощутил жгучий стыд…
А ведь Уиллоуби должен ненавидеть его столь же яростно, как и Блайт. Причина была на поверхности: из-за случившейся трагедии репутация обоих кузенов в глазах высшего света также оказалась запятнанной. Впрочем, их репутация в свете всегда оставляла желать много лучшего… но теперь, когда один из членов семьи подозревался в страшном преступлении, тень его греха падала на всех без исключения родственников. Положение существенно осложняло и то обстоятельство, что, если бы Патрика осудили, оба кузена имели право претендовать на титул. Никто из родни не был заинтересован, чтобы семья вовсе лишилась титула и тот отошел бы к английской короне.
Патрик нерешительно протянул руку:
– Я рад, Уиллоуби.
Кузен, с секунду поколебавшись, ответил крепким рукопожатием: – Взаимно, Хавершем.
Этот публичный жест слегка разрядил напряжение, охватившее толпу. Дворецкий, придя наконец в себя, закрыл входные двери и отвесил Патрику запоздалый, однако почтительный поклон:
– Добро пожаловать домой, милорд!
Патрик слышал эти слова из уст мистера Питерса без малого тысячу раз, но они всегда были обращены к отцу. Теперь, когда они адресовались ему, Патрик, в который уже раз, задумался: не совершает ли он непоправимую ошибку? Ведь мистер Чаннинг понятия не имел, каково это – быть графом. Да, собственно, никогда и не желал этого знать.
Он хотел одного – сбросить с плеч тяжкий груз подозрений в убийстве и сделать все, чтобы его семья не влачила жалкое существование. А для этого ему необходимо было возложить на себя тягостное бремя графского титула…
Мистер Питерс тем временем разогнал по своим местам праздношатающихся любопытных слуг, приказав одной из служанок вытереть с пола лужу. Гости тоже начали расходиться, однако, судя по неодобрительным взглядам, которые многие бросали на мистера Чаннинга и его супругу, Патрик мог только догадываться, что у них на уме. Ну и ладно – Бог даст, завтра большинство уедут в Лондон. Родственнички, как и обычно, загостились…
Когда холл наконец опустел, Патрик почувствовал, что вновь может свободно дышать. Остались лишь его мать, Джулиана и лорд Эйвери. Глаза вдовствующей графини влажно поблескивали – однако это были вовсе не те слезы, что она проливала в день смерти Эрика. Патрику стало мучительно стыдно – ведь причиной материнских слез был он.
– Мне так жаль, что тебе пришлось в одиночестве пережить отцовскую кончину, – нежно произнес Чаннинг.
– Меня утешали твои письма. Но я счастлива, что ты наконец вернулся домой!
Патрик заморгал:
– Мои… письма?
Он ни разу не написал матери, считая это излишним в печальных обстоятельствах. Он полагал, что она знать его не желает!
– Твой отец читал мне вслух эти письма. Я храню их все до единого. – Губы ее задрожали. – На тот случай, если они понадобятся твоему защитнику в суде, в качестве доказательства того, где ты был все эти месяцы.
– Так ты знала, что отец все это время состоял со мной в переписке? – с изумлением спросил Патрик.
– Я понимала, что, покуда дело не улажено, нужно соблюдать предельную осторожность. Слава богу, я знала, что ты в безопасности, а не сидишь в темнице с веревкой на шее. – Рука матери стиснула его ладонь. – Мэри и Элинор будут счастливы увидеть тебя целым и невредимым. Когда ты уехал, они несколько недель кряду проплакали.
От мысли, что десятилетние сестрички-близняшки так горько переживали его отъезд, Патрику стало совсем худо. Он-то воображал, будто родные все еще винят его в гибели брата, что на этой почве в семье случился серьезный разлад… А оказалось, что его исчезновение опечалило домашних почти так же, как смерть Эрика.
Лорд Эйвери гневно указал рукой в сторону лестницы:
– Нам лучше продолжить разговор в кабинете, Хавершем.
Джулиана сделала шаг вперед, но отец жестом остановил дочь:
– Я хочу побеседовать с ним наедине. А ты пойдешь наверх и не станешь нам мешать, служанка покажет тебе твою комнату.
Джулиана вспыхнула до корней волос:
– Но, папа…
– Иди, Джулиана! – Тон отца не допускал возражений.
На лице Джулианы появилась уже такая знакомая Патрику улыбка, и он засомневался, что она покорится. Впрочем, требование лорда Эйвери он считал вполне справедливым. Если отец Джулианы пылает праведным – воистину праведным – гневом и желает излить его, то лишние уши ему не надобны.
– Пожалуй, так будет лучше, Джулиана, – кивнул Патрик. – Боюсь, разговор нам предстоит малоприятный. Ни к чему тебе очередное унижение.
– Но я желаю присутствовать при вашем разговоре! – Голос Джулианы зазвучал громче и требовательней.
Патрик испытал сильное искушение последовать примеру лорда Эйвери и строго приказать Джулиане идти к себе – ведь он ее супруг, то есть человек, которому она поклялась повиноваться. Впрочем, мистер Чаннинг всерьез подозревал, что слова брачной клятвы Джулиана считала сентиментальным бредом. И хотя его жена все еще оставалась для Патрика загадкой, одно он уже усвоил твердо: никто не в силах принудить Джулиану сделать то, чего она не желает.
Джулиана еще крепче обняла собачку, которую по-прежнему держала на руках:
– Но я вовсе не менее виновна, чем ты, и…
– Ты заметила, что твоя собака поранена? – прервал ее Патрик, разглядев небольшое пятнышко крови на нежно-лавандовом корсаже супруги.
Привычными движениями он обследовал болонку и обнаружил небольшую ранку на ее правом плече. «Отлично сработано, Джемми…» Наверное, эта мысль была совсем негуманной, однако учитывая, что болонка вцепилась бедняжке Джемми прямо в глотку, Патрик невольно порадовался тому, что его пес не окончательно покрыл себя позором…
– Как? О-о-о, Констанс… – Личико Джулианы побелело, почти сравнявшись по цвету с шерстью собачки. – О боже! – ахнула она. – Ты и вправду в крови!
Когда Патрик принялся осматривать рану более тщательно, Констанс оскалилась на него и зарычала. Похоже, нрав у белоснежной болонки был похуже, чем у иной дворняжки, и заставлял предположить, что в число ее предков неведомым образом затесалась канализационная крыса.
Ранка оказалась маленькой и неопасной, однако кровоточила, и Патрик воспользовался этим обстоятельством.
– Ну, рана неглубокая, на первый взгляд… однако если ее не промыть, то она может воспалиться. Тебе следует позаботиться о Констанс как можно скорей.
Джулиана прижалась щекой к мордочке любимицы:
– Неужели все так серьезно? Может быть прислуга промоет ранку?
– Мне не хочется, чтобы кто-то из слуг получил смертельные увечья, – многозначительно произнес Патрик.
Джулиана, сощурившись, внимательно на него поглядела:
– Да, Констанс временами бывает совершенно несносна…
– И, полагаю, Джемми теперь вполне в курсе дела. Так что промыть рану может лишь тот, кого собачка хорошо знает, – то есть ты.
Улыбка исчезла с лица Джулианы, что Патрик истолковал как доброе предзнаменование. Она явно взвешивала все «за» и «против» – и вот наконец кивнула:
– Разумеется, ты совершенно прав. – Подавшись к мужу и понизив голос до шепота, Джулиана прибавила: – К тому же мне самое время попрактиковаться в навыках медсестры – подозреваю, после беседы с моим батюшкой они могут тебе потребоваться!
– Я провожу тебя наверх, в комнату Патрика, – вмешалась вдовствующая графиня. – Там все осталось так, как было при нем: лекарства, бинты – все аккуратно сложено. Уверена, ты найдешь там все необходимое.
– Буду вам очень признательна… – Взгляд Джулианы вновь устремился на отца: – Но… прошу тебя, будь помягче с Патриком. Последние несколько дней у него выдались весьма трудные.
Эйвери вновь рассвирепел:
– Что ж, тогда еще один непростой час погоды не сделает!
