Текст книги "Мартин Борман"

Автор книги: Джемс Макговерн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 9
СЕКРЕТАРЬ ФЮРЕРА

После Сталинграда Гитлер превратился в затворника. Завораживающий массы оратор произнес на публике всего четыре или около того речей. Он редко выезжал за пределы своей уединенной крепости «Волчье логово». Там он выслушивал только тех, кто говорил ему то, что он хотел слушать и что, как щит, отгораживало его от действительности.

Борман, Кейтель и Йодль были единственными из высших чиновников рейха, которые регулярно виделись с Гитлером. Геббельс, Геринг и различные военачальники посещали «Волчье логово» от случая к случаю, как и те немногие люди, занимавшиеся делами, которые Гитлер не мог делать лично.

Аудиенция с фюрером для всех посетителей назначалась Борманом. Затем эта процедура продолжалась за оградой из колючей проволоки, через которую проходил электрический ток – так называемый «защитный пояс III», где допущенных проверяли охранники из СС. Если все было в порядке, посетителей везли по узкой асфальтовой дороге через лес, такой густой и темный, что даже полуденный свет солнца едва проникал в него, будь то поздняя осень или ранняя весна. С каждой стороны дороги располагались в большом количестве закрытые огневые точки и патрули СС с собаками, однако территория не минировалась.

Через две мили посетители прибывали на защитный пояс II, где о них уже знали из телефонного звонка с защитного пояса III. Пройдя через электрифицированную ограду из колючей проволоки, посетитель вскоре замечал признаки нахождения здесь людей. С правой стороны дороги, мастерски закамуфлированные с помощью краски и посаженных на крышах кустов, находилось несколько бетонных домиков. Они заменили прежние альпийские шале из-за угрозы налета с воздуха. В домиках располагались информационный офис руководителя прессы рейха, радио– и телефонная станции и жилые квартиры Кейтеля, Йодля и других офицеров. Вся атмосфера на этой территории напоминала Йодлю некую смесь монастыря и концентрационного лагеря.

С левой стороны дороги было еще два бетонных домика. В одном жили эсэсовцы, охранявшие Гитлера. В другом, всего лишь в нескольких сотнях ядров от защитного пояса I проживал Мартин Борман. Пояс представлял собой заграждение из колючей проволоки с проходящим через нее электрическим током в семь с половиной футов высотой. Лишь немногим позволялось посещать находившиеся за ним три здания.

Одно из них было большим одноэтажным деревянным сооружением, укрепленным бетонной оболочкой. Его использовали в качестве помещения для оценки ситуации и работы с картами, здесь под руководством Гитлера проводились ежедневные военные совещания. Тут же находилась большая деревянная собачья будка, в которой жила Блонди, восточно-европейская овчарка, подаренная Борманом Гитлеру, чтобы приободрить его после Сталинграда. Собака, казалось, была единственным живым существом, к которому фюрер был способен выражать искреннюю любовь и нежность.

Последнее здание, бомбоубежище со стенами толщиной в восемнадцать футов, было бункером фюрера. Его три комнаты были скудно обставлены самой простой деревянной мебелью. Здесь жил человек, так близко подошедший к тому, чтобы стать хозяином Европы и неистовавший в осуществлении своего проекта нового национал-социалистического порядка.

Посетитель, видевший Гитлера только в дни его триумфа, должен был испытывать шок при его появлении. В 1943 году ему было пятьдесят четыре, но выглядел он лет на десять старше. Лицо было изможденным, землистого цвета. Тусклые глаза не мигая пристально смотрели на посетителя и все еще по-прежнему обладали странным магнетизмом. Ходил он сутулясь, волоча левую ногу. Левая нога и рука тряслись. Чтобы контролировать дрожание, он упирался левой ногой в любой подходящий предмет и держал левую руку в своей правой. Приступы гнева у него были неожиданными, частыми и ужасными.

Генерал Гейнц Гудериан претерпел один из таких приступов и позднее писал: «Он размахивал руками, его щеки пылали от гнева, все его тело содрогалось, этот человек стоял прямо передо мной, вне себя от ярости и потеряв всякий самоконтроль. После каждой вспышки гнева Гитлер широкими шагами расхаживал взад-вперед по краю ковра, затем внезапно остановился прямо передо мной и швырнул мне в лицо свои следующие обвинения. Он почти визжал, глаза его, казалось, вот-вот вылезут из орбит, и вены набухли на висках».

Стрессы и напряжения, которые испытывал Гитлер, могли бы сломить многих людей, но он один умел соединять и примирять их со своим нездоровым образом жизни. Он покидал свой подземный бункер лишь для проведения военных советов или для коротких прогулок с Блонди. Прогулки были его единственным моционом. Поздно вечером несколько самых приближенных людей присоединялись к нему за чаепитием. Затем Гитлер в дружеской манере в течение часа разглагольствовал о своей юности в Вене, начальных годах борьбы нацистской партии, о смысле истории, судьбе человека, музыке Вагнера, о расе. Всякое упоминание о войне было запрещено.

Борман следил за тем, чтобы эти «застольные беседы» записывались отобранными им стенографистами. Как единственный надежный толкователь мыслей фюрера, Борман перечитывал записи монологов, иногда внося в них поправки или добавляя свои собственные комментарии, прежде чем отправить их на хранение в свой личный архив. Всего «застольные беседы», официально известные как «Borman-Vermerke» («Заметки Бормана»), занимают 1045 печатных страниц, наверху каждой он писал: «Заметки, представляющие огромный интерес для будущего. Хранить с большой осторожностью».

Гитлер часто вел беседы почти до рассвета. Затем отправлялся спать, пока не наступало время проводить военный совет в полдень. Чтобы поддерживать себя в форме, он попал в полную зависимость от своего доктора-шарлатана, вульгарного и раболепного доктора Теодора Морелля, разбогатевшего на производстве лекарств собственного приготовления под защитой фюрера.

Морелль использовал по крайней мере двадцать восемь смесей снадобий для своего пациента, часть из которых была бесполезной, другая – вредной. Группа обычных врачей считала, что одно из снадобий Мюрелля, состоящее из белладонны и стрихнина, медленно отравляла фюрера. Гитлер уволил их и продолжал полагаться на Морелля, который любезно предлагал свои снадобья почти всем обитателям «Волчьего логова», однако Борман не был одним из них. По-прежнему, несмотря на периодические приступы головной боли, крепкий и здоровый в свои сорок три года, начальник партийной канцелярии сторонился невежественного знахаря, сводившего в могилу фюрера.

Несмотря на постоянно принимаемые снадобья и нездоровый образ жизни, который он вел, вполне возможно, что ухудшение здоровья Гитлера – и душевного, и физического – происходило главным образом от прозаического недуга, который поражает без всяких проявлений или видимой причины миллионы людей на пятом или шестом десятке жизни. Из всех докторов, наблюдавших Гитлера в определенное время, никому не дозволялось подвергнуть его клиническому осмотру. Однако некоторые врачи полагали, что внешние симптомы свидетельствовали о наличии у него paralysis agitans (болезнь Паркинсона)[7]7
  В 1963 году доктор Иоганн Ректенвальд опубликовал историю болезни Гитлера, составленную па основе проявления различных симптомов: «Чем страдал Гитлер?» (Мюнхен; Рейнхардт). Диагноз доктора Ректенвальда – постэнцефалическая болезнь Паркинсона. Гитлер, конечно же, никогда не обследовался у психиатра.


[Закрыть].

Специфика причины появления заболевания полностью неизвестна. Болезнь не ограничена местом проживания, отдельным континентом или расой, начинается она медленно, коварно и незаметно. Ее прогрессирование выражается дрожанием конечностей и затвердением определенной группы мышц. У больного снижается двигательная активность, если он пытается ускорить движение. Больной страдает от приступов тревоги, беспокойства и нервной депрессии, и часто подвержен истерическим припадкам. В частности, затвердевают мышцы лица, придавая ему выражение неестественного спокойствия, называемого «маской Паркинсона». Болезнь серьезна, но редко заканчивается смертельным исходом. Ни одна известная форма терапии не способна изменить ее ход или излечить болезнь.

Пал ли Гитлер жертвой болезни Паркинсона или его недуги имели неизвестное происхождение, в основе которого лежала истерия, он больше не был тем человеком, каким его знал весь мир. И чем больше усугублялась его болезнь, тем в большей степени он добровольно отдавал себя в руки своего энергичного секретаря. Господство Бормана при дворе Гитлера теперь было полным. Постоянно находясь рядом с фюрером, или будучи способным немедленно оказаться рядом, Борман был единственным каналом доступа к Гитлеру, хранителем его секретов, человеком, ответственным за издание его приказов.

«Предложения Бормана сработаны настолько четко и точно, – однажды заметил Гитлер одному из адъютантов, – что мне нужно только сказать да или нет. С ним я за десять минут управляюсь с кучей документов, на что другие отняли бы у меня несколько часов моего времени. Когда я говорю ему напомнить мне через шесть месяцев о том или ином деле, я могу быть уверен, что он это сделает».

Вальтер Шелленберг, руководитель внешней разведки СС, признавая способности Бормана, все же оценивал их с определенной долей цинизма. «Он обладал способностью упрощать сложные вещи, представлять их сжато и резюмировать важные пункты в нескольких четких предложениях, – вспоминал позднее Шелленберг. – Он делал это настолько умно, что даже самые краткие его донесения уже заключали в себе полное решение вопроса».

Манипулировал ли Борман фюрером в тех делах, которые он, Борман, хотел делать? Гитлер так не думал. Он не смог бы потерпеть никаких жалоб на своего секретаря. «Я знаю, что он жесток, – но что бы он ни начал, он все доводит до конца. Я могу полагаться на это абсолютно. Своей безжалостностью и жестокостью он всегда добивается выполнения моих приказов». Фюрер думал, что Борман был единственным человеком, на которого он всегда мог бы рассчитывать. Его старые друзья и соратники оказались не в состоянии жить согласно его установкам, а некоторые вообще остались на обочине.

Эрнст Рем был убит по приказу Гитлера. Юлиус Штрейхер, распутный садист, травивший собаками евреев, гауляйтер Франконии, маршировавший с Гитлером, Гессом и Герингом во время пивного путча 1923 года, в 1940 году был отстранен от должности за слишком скандальное даже для нацистов поведение. Гесс находился в плену в Англии. Геринг стал безобразно толстым и ни в чем не мог себе отказывать. Министр иностранных дел Италии Кьяно так описывал его во время визита в Италию: «Он появился в великолепном пальто из соболя, нечто среднее между тем, что одевали в 1906 году автомобилисты и что одевает в оперу дорогая проститутка». После неудачных попыток люфтваффе наладить надежное снабжение войск под Сталинградом Геринга больше не воспринимали серьезно, и он знал это. Однако он продолжал вести роскошный образ жизни, и Борман, живя в аскетической обстановке в «Волчьем логове», презирал его за это. Госпожа Геринг была убеждена, что Борман прослушивал телефон Геринга в Берхтесгадене и их частные разговоры.

Боевые офицеры стали марионетками Гитлера или объектами его мстительной злобы. Гиммлер, «верный Генрих», в определенной степени оставался в милости, но его положение было шатким. Генерал-лейтенант СС Готглоб Бергер, начальник главного бюро СС, полагал, что он знает почему. «В 1942 году Гитлер стал ужасно недоверчивым, – говорил позднее Бергер, – и в круг его недоверия попал также и Гиммлер. Борман продолжал проводить неслыханную политику. Некоторые называли ее разумной, но я бы сказал абсолютно бесчестную политику, и он так искусно управлял всеми, преподнося дела Гитлеру окольными путями. До этого времени Гиммлер чувствовал себя очень сильным человеком, а теперь вдруг понял, что это было совсем не так… Он был настолько неуверен в себе в то время, что захотел каким-нибудь образом вступить в сделку с Борманом, или скорее, сделаться подчиненным Бормана».

Трезвомыслящий Геббельс начал предлагать поиск заключения мирного компромисса, очевидно по причине того, что его вера в окончательную победу ослабла. «Я впервые заметил, – конфиденциально записал в своем дневнике Рудольф Земмлер, секретарь Геббельса, – что сейчас Геббельс признается своим близким друзьям в своей слабости против Бормана. Он не позволит ни малейшему болезненному чувству встать между ним и главой партийной канцелярии. Как он мог быть таким непоследовательным! Позавчера он пренебрежительно отзывался о скромных умственных способностях Бормана. Он называл его «примитивным ОГПУшником». Сегодня он не скрывает, что боится его».

Менее высокопоставленные, чем Геббельс, лица научились не перечить Гитлеру там, где имел свой интерес Борман. Одним из них был Генрих Гоффманн, личный фотограф Гитлера и человек, познакомивший его с Евой Браун. Гоффманн был его закадычным другом еще со времен счастливых довоенных дней. Для своих близких друзей Гитлер был тогда милым парнем, верным своим друзьям, любившим собак и детей, испытывавшим страсть к простым удовольствиям как венские булочки и сладости.

Когда военная ситуация ухудшилась, Борман решил, что разбитной Гоффманн отнимает слишком много времени у Гитлера и избавился от него, искусно убедив ипохондрического фюрера, что его придворный шут был разносчиком заразной болезни. Однажды Гоффманн приехал в «Волчье логово» из Вены, где он обедал с гауляйтером города, своим зятем Бальдуром фон Ширахом. Фотограф доставил от фон Шираха письмо для Гитлера. Оно было о том, что Борман, инструктируя гауляйтера, забыл об организации противовоздушной обороны Вены, поскольку этот шаг мог вызвать у населения нежелательную панику.

«Гитлер расценил это послание как тотальную критику Бормана, – написал позднее Гоффманн. – «Уясните себе четко, Гоффманн, и передайте это своему зятю тоже, – закричал он. – Чтобы выиграть эту войну, мне нужен Борман! Истинная правда, что он и безжалостен, и жесток… но факт остается фактом: кто-то может не выполнить мой приказ, но Борман никогда!..»

Его голос повысился до визга; он испытующе смотрел мне в лицо, как-будто его слова имели некое особое отношение ко мне лично. «Всякий, мне наплевать, кем бы он ни был, должен четко уяснить одну вещь: кто против Бормана, тот против государства! Я расстреляю всех, даже если их десятки тысяч, также как я расстрелял тех, кто лепетал о мире! Будет намного лучше, если будет ликвидировано несколько тысяч ничтожных и глупых неудачников, чем подвергнут опасности уничтожения семидесятимиллионный народ».

Я никогда не слышал, чтобы Гитлер говорил в таком тоне, и никогда в своей жизни я не видел таких диких, наполненных ненавистью глаз».

С начала 1943 года Борман был членом «Совета трех», другими членами которого были Кейтель и Ганс Генрих Ламмерс, руководитель рейхсканцелярии. Все предложения и планы, касающиеся войны, сначала представлялись на рассмотрение «трех мудрых людей с Востока», как отзывался о них Геббельс, которые затем решали, какие предложения и планы должны быть представлены Гитлеру.

Геббельс не интересовал «трех мудрых людей», и он попытался, правда безуспешно, подтолкнуть Геринга воспользоваться своей все еще существующей номинальной властью побороть их влияние. 2 марта 1943 года Геббельс записал в своем дневнике мнение Геринга о тех, кто лишил его доверия фюрера: «Он ненавидит Ламмерса до глубины души. Он считает его бюрократом, пытающимся вернуть руководство рейха в руки министерской бюрократии… Кейтель, по мнению Геринга, – абсолютный нуль, которого не следует воспринимать серьезно… Что касается Бормана, Геринг не совсем уверен в его истинных намерениях. Кажется, нет никаких сомнений, что он преследует амбициозные цели…»

Ни Геббельс, ни Геринг, ни кто-либо еще не смогли разгадать «истинных намерений» Бормана. Он не доверял никому, кроме Гитлера. Частые дискуссии между ним и фюрером носили частный характер и не подлежали записи. Таким образом, Борман и Гитлер были единственными, кто знал роль Бормана в третьем рейхе – был ли он просто фанатично преданным соратником или же он преследовал собственные цели. Только Борман мог достоверно знать, имел ли он такое влияние на своего хозяина, что мог манипулировать им в своих целях, или, действуя за кулисами с помощью истеричного диктатора-неудачника, был теперь истинным правителем третьего рейха.

Не в характере Бормана было открывать кому-либо свои личные чувства, кроме своей жены. Она жила в их комфортабельном доме под Бергхофом в Оберзальцберге, пока он был с фюрером. Борман не казался своей жене зловещим интриганом, наоборот, был образцовым мужем и отцом, преданным ей и Гитлеру.

Герда Борман была верной женой нациста, родившей десятерых детей, один из которых умер в младенчестве. Она была согласна с мужем, что ответственность за большинство бед в мире лежит на евреях. Она также соглашалась со своим мужем в том, что их детям никогда не будет позволено заразиться «ядом» христианства.

Во время его долгих отлучек Борманы обменивались письмами, и в них она могла читать о его восхищении и преданности. Он обращался к ней разными нежными словами: «моя любимая девочка», «моя дорогая Герда», «любимая, милая, дорогая жена», «мамочка». Она считала, что была «самой любимой» из всех женщин, «славной и чудесной женщиной, бесконечно желанной».

Для Герды Борман не было причин сомневаться в верности мужа и обвинять его в «непристойном, тайном флирте с фюрером», как позднее описывал их Геринг.

В июне Гитлер приехал на несколько недель в Бергхоф. Борман, конечно же, его сопровождал. Когда они возвратились в Восточную Пруссию, Герда Борман писала своему мужу о «прекрасных днях, которые нам удалось провести вместе… Мы так любим тебя, все мы. Твоя мамочка и все твои дети».

Возможно, Борман тоже с удовольствием вспоминал те дни, ибо по возвращении в Восточную Пруссию он и Гитлер столкнулись с довольно мрачными новостями с фронта. Африканский корпус был разбит уже в мае и 275 000 солдат попали в плен к англичанам и американцам. Сейчас, в июле, американцы заняли Сицилию и готовились к высадке в Южной Италии. 5 июля начался еще один блицкриг в России. Он быстро выдохся, и Красная Армия перешла в наступление. Однако 9 августа Борман написал своей жене: «Удивительно видеть спокойствие фюрера перед лицом фантастических осложнений на Востоке, Юге, и так далее и так далее! Предстоящие месяцы будут очень трудными, теперь настало время с железной решимостью выдержать…»

Действительно, теперь необходимо было искать выход из войны, пока не была разбита сама Германия. Однако Гитлер, погруженный в свой собственный мир фантазий, все еще верил в возможную победу. И Борман по-прежнему выражал свою веру в фюрера. Они оба продолжали пребывать в изоляции в уединенной крепости «Волчье логово». Они не совершали никаких инспекционных поездок на фронта или в дымящиеся руины немецких городов, разрушенных авианалетами, ведь у люфтваффе больше не было достаточно сил, чтобы остановить их.

Тем не менее, Борман из анонимных источников знал о разрушениях, нанесенных воздушными налетами, так как 2 августа он написал своей жене: «Я видел огромное количество действительно ужасающих фотографий из Гамбурга[8]8
  Около 700 бомбардировщиков Королевских ВВС атаковали Гамбург ночью 24, 27 и 29 июля.


[Закрыть], по которым можно судить, как произошла вся катастрофа. Люди больше не могли дышать в задымленных убежищах – поскольку город превратился в настоящее море дыма – и устремились на улицы, где был такой же дым; шелковые чулки и платья женщин загорались, и женщины сгорали или умирали от страха вместе с детьми…»

Реакцией Бормана на эти фотографии был совет своей жене отыскать убежище в Оберзальцберге, случись ей услышать там сигнал воздушной тревоги. Война продолжалась, продолжались и авианалеты. Продолжалось и Конечное решение. Товарные вагоны, набитые евреями, арестованными по указанию полковника СС Адольфа Эйхмана, бюрократа меньшего ранга, которого едва ли можно сравнивать с такой высокопоставленной личностью, как Борман, регулярно приезжали в Освенцим, Треблинку, Собибор и другие лагеря смерти на Востоке. В них продолжали действовать «душевые». Из их крематориев в небо поднимались жирные черные клубы дыма, разнося запах горелого мяса. В Освенциме один еврей, поняв, что обречен, написал кровью на стенах барака: «Андреас Рапопорт – прожил шестнадцать лет».

28 октября Борман написал своей жене: «Моя дорогая малышка Герда, прими мои самые лучше признания благодарности за прекрасные дни, которые ты и дети подарили мне. Я преисполнен счастья от всех вас, от тебя и каждого из детей. Берегите себя».

Спустя месяц после написания этого письма, Борман отправил верховному главнокомандующему вооруженными силами директиву, в которой выражалось недовольство его мягким обхождением с русскими военнопленными. Армия была не достаточно сурова. Некоторые из охранников даже оказывали пленникам помощь. Этого нельзя было терпеть. В конечном счете Борман вывел военнопленных из-под контроля армии и поручил заботам СС.

28 ноября, в день, когда Борман отправил директиву в Ставку главнокомандующего, Сталин, Рузвельт и Черчилль собрались на первую конференцию «Большой тройки» в Тегеране. Они понимали, что основная борьба еще впереди, но ее исход уже предрешен. «Большая тройка», обсудив будущее Восточной Европы, пришла к соглашению о том, что англо-американские войска высадятся на побережье Франции грядущей весной. В качестве дополнительного вопроса на Тегеранской конференции обсуждалось, что же делать с нацистскими вождями после окончания войны.

Решение Сталина было простым. Он предпочел бы расстрелять пятьдесят тысяч ведущих офицеров и чиновников. Черчилль воздерживался от массовых казней, но Сталин настаивал. «Пятьдесят тысяч, – сказал он, – должны быть расстреляны». «Может быть, расстрелять сорок девять тысяч? – предложил Рузвельт, вероятно, в шутку, чтобы ослабить возникшее напряжение».

В Тегеране не было принято особого решения относительно обращения с руководством нацистов после окончания войны. Однако некоторые формы наказания, ожидавшего их, уже были известны. «Большая тройка» подписала Московскую декларацию, в основном написанную Черчиллем, которая содержала предупреждение: «Позволить тем, кто еще не запятнал свой мундир кровью невинных, избежать одинакового наказания за вину, так как три союзных державы будут неуклонно преследовать их даже в самых удаленных уголках земли и доставлять их судьям, чтобы могло свершиться правосудие».

Далее в Московской декларации утверждалось, что:

1. Военные преступники, совершившие свои преступления на ограниченной территории, будут передаваться стране, заинтересованной в их осуждении согласно ее законам.

2. Военные преступники, действия которых не могут быть обозначены географически, поскольку они действовали в нескольких странах, будут нести наказания согласно общему решению союзников.

Положения Московской декларации не произвели никакого эффекта на деятельность Бормана. Наступил 1944 год, решающий для судьбы войны и нацистской Германии, Борман же продолжал вести себя как человек, убежденный в том, что третий рейх выживет. 30 мая 1944 года он написал секретное письмо партийным чиновникам, запрещающее принятие любых политических мер или судебные преследования против граждан Германии за линчевание или другого рода убийства союзных летчиков, отпущенных на поруки и осевших на немецкой территории.

В течение 1944 года Борман также обратил свое внимание на две личных проблемы. Одна касалась Генриха Гиммлера, чья растущая империя СС угрожала верховенству Бормана и нацистской партии. Конфронтация между двумя лидерами была неизбежной, и ее результат мог бы определить, кто же на самом деле является второй наиболее могущественной фигурой в третьем рейхе.

Другая проблема Бормана касалась его «любимой, милой, дорогой жены».