355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джек Холбрук Вэнс » Лампа Ночи » Текст книги (страница 1)
Лампа Ночи
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 22:35

Текст книги "Лампа Ночи"


Автор книги: Джек Холбрук Вэнс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Джек ВЭНС
ЛАМПА НОЧИ

Посвящаю Алексии и Данае Шулъц и Эрику Федровичу


ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Где-то в направлении самого дальнего края сектора Корну Офайачуса ослепительно белым светом сияла звезда Роберта Палмера. Ее корона вспыхивала голубыми, красными и зелеными лентами. Словно дети при виде майского дерева, вокруг нее плясали огни еще дюжины планет. Но человеческая жизнь могла существовать только на Камбервелле, расположенном в весьма отдаленном районе, первыми исследователями которого были пираты, изгнанники и фринжеры. [1]1
  От слова – край – в значении отбросы общества. Фринжер – наиболее близкое по значению определение – бродяга-мизантроп. Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, прим. автора.


[Закрыть]
Затем за ними последовали разношерстные поселенцы, и, в конце концов, Камбервелл стал обитаемым на многие-многие тысячи лет.

Это был мир с весьма разнообразным ландшафтом. Океаны связывали четыре континента, что и определяло его топографию. Флора и фауна, как обычно и бывает в новых пространствах, развились весьма уникальными, формы жизни не походили ни на что известное. Фауна вообще достигла такого чудовищного разнообразия удивительных и совершенно несовместимых друг с другом существ, что два континента пришлось превратить в настоящие резервации, в которых эти твари, большие и маленькие, двуногие и многоногие, могли прыгать, лазать, бегать, рычать, мародерствовать и рвать друг друга на части, кто кого и сколько пожелает. На остальных же двух материках фауну просто-напросто подавили.

Человеческое население Камбервелла пошло от десятка рас, которые, несмотря на годы, прожитые в одном жизненном пространстве, продолжали упорно держаться за свои обособленные союзы. Годы такой дифференциации, в конечном счете, выработали весьма красочные человеческие сообщества, и именно это привело к тому, что Камбервелл стал излюбленным местом всевозможных антропологов и ксенологов. [2]2
  Специалисты по иным видам жизни, от греческого «ксенос» – чужой, пришлый. (Прим. переводчика)


[Закрыть]

Главный город, Танциг, был построен по плану, предполагавшему радиальный принцип решения – центральную площадь окружали концентрические круги зданий. В самом центре центральной площади города красовались, глядя друг на друга, три бронзовые статуи высотою в сотню футов; их руки застыли в странных жестах, смысл которых уже давным-давно затерялся в прошлом. [3]3
  Ранние хроники утверждают, что три статуи представляли собой одно и то же лицо, а именно – мифического юриста и автора местной конституции Александра Давида, запечатленного в трех типичных позах; взывающим к справедливости, усмиряющим чернь и представляющим справедливость. Третья поза такая: в руках законодателя топор на коротком топорище с широким лезвием в виде серпа, скорее всего, представляющий собой лишь ритуальный инструмент.


[Закрыть]

2

Хайлир и Алтея Фэйт, ассоциированные профессора Института Тайнета в мире Галингейл, трудились вместе со своими коллегами в области эстетической философии. Специализация Хайлира – теория совпадающих символов, а Алтея изучала музыку варварских или полуварварских народов, основанной, как правило, на уникальных инструментах, в которых использовались весьма нетипичные приемы для извлечения диковинной гармонии. Эта музыка, бывавшая порой примитивной, а порой сложной, обычно оставалась непонятной слуху других культур, но все же редко оставляла их равнодушными. И старая ферма, где жили Фэйты, зачастую оглашалась странными звуками, их с трудом можно было назвать музыкой, хотя они и вызывали определенные эмоции и настроения.

Ни Хайлир, ни Алтея не причисляли себя к молодым людям, но в то же время их нельзя было отнести и к среднему возрасту. Оба отличались изрядной консервативностью в своих естественных привязанностях, оба придерживались идеалов пацифизма, а также сходились в совершенном равнодушии к своему социальному положению. Хайлир был гибок, жилист. Кожа его отдавала болезненным зеленоватым оттенком, а седые волосы уже начинали редеть на высоком лбу. Манеры отличались редкой безукоризненностью. Длинный нос, густые брови и узкий западающий рот придавали его лицу слегка брезгливое выражение, словно он постоянно обонял какой-то неприятный запах. Но на самом деле Хайлир был мягок, вежлив и абсолютно неподвержен никакой вульгарности.

Алтея была такой же гибкой и узкой, хотя и несколько более оживленной и веселой. Сама не признаваясь себе, она выглядела почти хорошенькой благодаря ярким ореховым глазам, милому выражению лица и головке в каштановых кудрях, уложенных без всякого порядка или намека на моду. Темперамент ее отличался жизнерадостностью и оптимизмом, что помогало никогда и никак не реагировать на проявлявшуюся порой раздражительность Хайлира. Ни один из них не ввязывался в борьбу за социальный престиж, которым жили вокруг; они не входили ни в какие клубы и никоим образом не завидовали людям, принадлежащим к вышестоящим классам. Их профессиональные интересы представляли собой настолько узкие области, что ученые могли позволить себе исследовательские экспедиции в смежные миры без чьей-либо материальной поддержки.

Одна такая экспедиция и привела их в полуцивилизованный мир Камбервелл, расположенный неподалеку от Звезды Роберта Палмера. Прибыв на полуразрушенный космодром Танцига, ученые наняли флиттер и тут же отправились в городок Шронк, что находился поблизости от Вайчинг-Хиллз, на краю Дикоягодной степи. Там они собирались записывать музыку и заниматься изучением образа жизни цыган Вонго, одного из восемнадцати племен, обитавших в степи.

Цыгане оказались народом удивительным. Мужчины отличались высоким ростом, силой, удлиненными конечностями, поразительной активностью и явно гордились своей способностью скакать через заросли колючей растительности. Но ни мужчины, ни женщины этого племени не отличались привлекательностью. Головы – длинные и мясистые, черты лица – грубые, кожа – тусклого синевато-розового цвета, а волосы – черны и сальны. Мужчины, чтобы подчеркнуть лихорадочный блеск своих черных глаз, обводили их белыми кругами. Женщины племени, высокие, грудастые, круглощекие и крючконосые, обрезали смоляные волосы на уровне ушей. И все носили живописные одежды, на которых были нашиты зубы их погибших врагов: знак межплеменной мести. Вода здесь считалась стихией дурной и презренной; от нее старались уклониться любой ценой. Ни один цыган или цыганка на всем протяжении жизни от рождения до смерти не купались, боясь смыть магический личный знак, нанесенный на кожу какой-то липкой тиной. Знак этот являлся их символом самости.

Различные племена были настроены по отношению друг к другу весьма злобно. Это приводило к сложной форме взаимоотношений, включавшей убийства, членовредительство и принесение в жертву захваченных детей, чтобы осквернить их в глазах родителей. Таких детей рассерженные родители покидали прямо в степи, и те бродили там в одиночестве, становясь в конце концов убийцами. Именно эти отверженные дети очень любили играть на парной флейте, уже давно забытой всеми другими музыкантами. Музыкантам-убийцам, как мужчинам, так и женщинам, традиция предписывала носить ярко-желтые штаны. Забеременев и родив ребенка, отверженные женщины просто подкидывали дитя своему родному племени, где его и воспитывали, как ни в чем не бывало.

Четыре раза в год все цыганские племена собирались в специально отведенном лагере. Племя-хозяин обеспечивало сборище музыкой, всячески пытаясь вызвать зависть и ревность музыкантов других племен. Музыкантам-соперникам после того, как они достаточно наскакались под музыку хозяев, разрешалось также сыграть что-либо даже в компании с убийцами и их парными флейтами. Каждое племя исполняло свою самую сокровенную и могущественную музыку, а музыканты других племен пытались повторить ее, чтобы перехватить власть над душами того племени, откуда пошла мелодия. Но записывать музыку категорически воспрещалось. Традиция гласила, что любой, сумевший записать эту музыку, будет немедленно уничтожен. Фэйты, стремясь сделать записи незаметно, дабы обезопасить себя от таких последствий, взяли с собой крохотные вживленные устройства, которые при внешнем осмотре обнаружить было почти невозможно. Таковы крайности, которым порой подвергаются истинные музыковеды, признавались себе Фэйты, иронично кривя губы.

Для человека из другого мира присутствие на сборище цыганских племен являлось предприятием весьма рискованным. Проникнуть же на внутриплеменные собрания оказалось еще тяжелей. Любимым времяпрепровождением молодых повес было похищение и насилование девушек из другого племени. Это неизменно вызывало большую суматоху, но редко заканчивалось кровью, поскольку на такие мероприятия смотрели, как на юношеские проделки. Куда более серьезным считалось похищение вождя или шамана, купание и стирка его одежд в теплой мыльной воде для того, чтобы лишить его сакрального знака. После купания жертве обривали голову, к яйцам привязывали букет белых цветов, после чего отпускали на все четыре стороны. Он мог возвращаться назад к своему племени, голый, обритый, вымытый – лишенный самости. Смытую воду тщательно процеживали до тех пор, пока не оставалось кварты желтой, густой, дурно пахнущей жидкости, которую использовали затем в магических целях.

Приняв дар в виде отреза черного вельвета, цыгане разрешили Фэйтам посетить очередное сборище, но велели всячески избегать излишнего внимания и создания нервозности, которая, впрочем, и так буквально висела в воздухе. Супруги-ученые смотрели, как закатное солнце опускается прямо в костер, а цыгане, устроившись на склоне со множеством родников, пируют, поедая мясо, сваренное в пиве. Спустя несколько минут после заката около одной из повозок собрались музыканты и начали издавать какие-то странные визжащие звуки, явно разогревая и настраивая свои инструменты. Фэйты подошли поближе к повозке, уселись в ее тени и незаметно включили свои скрытые записывающие устройства. Цыгане стали играть однообразные грубоватые музыкальные фразы, которые постепенно перешли в жесткую пермутацию, [4]4
  Понятие «пермутации» предполагает не столько внутренние, сколько внешние перемены. (Прим. переводчика)


[Закрыть]
входящую в полное противоречие со звуками, издаваемыми убийцами на своих парных флейтах. Через некоторое время, сопровождаемая звуками гонгов, мелодия повторилась. Тем временем женщины принялись плясать или, точнее говоря, малограциозно топтаться в узком хороводе вокруг костра. Черные юбки мели землю, черные глаза блестели над диковинными черными полумасками, прикрывавшими рот и подбородок. На полумасках белой краской был нарисован огромный, широко осклабившийся рот. Из каждого рта свешивался длинный ярко-красный искусственный язык. Женщины вертели головами, а их огненные языки мотались из стороны в сторону и громко хлопали.

– Теперь это будет мне сниться как кошмар, – прошептал жене Хайлир.

– Потерпи… ради науки, – улыбаясь, ответила она. Танцорки то расширяли, то сужали круг, выкидывая вперед согнутую в колене правую ногу и покачивая массивными ягодицами; правое плечо уходило вперед, ловило ритм и затем все повторялось, но уже с левой ноги.

Скоро женский танец закончился, и танцующие отошли выпить пива. Музыка стала громче и патетичней; в круг по одному выходили мужчины. Они сначала выбрасывали ноги вперед, потом назад, выделывали сложные движения бедрами, руками и плечами, подогревая себя резкими хлопками в ладони. Но и они вскоре ушли пить пиво. А музыка все не прекращалась, и мужчины Вонго начали новый танец, требовавший много места. Танец этот состоял из прыжков, ударов ногами и неких сложных акробатических движений, подкрепляемых криками триумфа по окончании каждого особенно трудного. Скоро все устали и снова отошли к пивным бочкам. Однако это был еще далеко не конец веселья. Через несколько мгновений мужчины возвратились к самой кромке костра и приступили к любопытной практике лоутеринга. [5]5
  Буквально означает «вызов героям созвездия».


[Закрыть]
Поначалу мужчины встали, пьяно расслабившись и глядя куда-то в небо, словно указывая на то созвездие, которое собирались оскорбить. Затем один за другим высоко подняли сжатые кулаки и принялись выкрикивать проклятия и вызовы своим далеким оппонентам:

– Эй вы, умытые крысы, идите сюда! Вы, выскочки и поедатели мыла! Вот мы стоим и жаждем вас! Мы готовы, мы сожрем ваши желудки! Приходите же, приводите своих жирнощеких воинов, мы превратим их в дерьмо! Мы искупаем их в воде! Мы не боимся вас! Не боимся! Мы победим!

И почти как по заказу на небе вспыхнул сноп света, и по земле застучали редкие капли дождя. Чертыхаясь и вопя проклятия, цыгане племени Вонго бросились под защиту повозок. Площадка мгновенно опустела, если не считать Фэйтов, которые, однако, тоже поспешили, хотя и не столь ретиво, к своему флиттеру. В Шронк они вернулись к утру, весьма довольные собой и ночной работой.

Утром супруги отправились на местный базар, где Алтея купила пару необычных канделябров, чтобы пополнить свою коллекцию. Музыкальных инструментов, представлявших интерес, они здесь не нашли, но узнали, что на рынке деревеньки Латуц, в сотне миль к югу, есть цыганские инструменты всех сортов, включая и современные, и такие древние, которые можно найти только на чердаках старых домов. В деревушку эту обычно никто не ездил. Вообще цены здесь были низкие, но, видя в Фэйтах людей из другого мира, им заломили плату выше всякого разумного предела.

И все же на следующее утро Фэйты полетели на юг, барражируя совсем низко над дорогой, идущей вдоль пустынных Вайчинг-Хиллз прямо на восток степи.

В тридцати милях от Шронка они наткнулись на неожиданную сцену. Внизу на дороге четверо крестьянских парней, вооруженных дубинками, тщательно забивали до смерти визжащее существо, лежавшее в пыли у них под ногами. Несмотря на хлещущую кровь и переломанные кости, существо пыталось защищаться и дралось за свою жизнь с отчаянным мужеством, что показалось Фэйтам признаком сильного и благородного духа.

Они посадили флиттер прямо на дорогу и заставили парней отступиться от своей поверженной жертвы, которая при ближайшем рассмотрении оказалась темноволосым мальчишкой пяти или шести лет от роду, изможденным от голода и одетым буквально в лохмотья.

Крестьянские парни не ушли, а продолжали стоять поодаль. Самый старший из них поспешил объяснить, что существо это совершенно дикое, настоящий зверек, который, дай ему волю, вырастет в настоящего разбойника. Поэтому самое разумное – уничтожить такого молодца, пока есть такая возможность. Словом, если путешественники будут столь добры, что отойдут, парни быстренько закончат свою работу, и всем будет хорошо.

Фэйты презрительно промолчали в ответ на предложение крестьянского парня с мощными челюстями. С крайней осторожностью супруги подняли искалеченное дитя на свой флиттер, на что истязатели смотрели с нескрываемым разочарованием. Потом они долго рассказывали в поселке о том, как странная пара в диких одеждах, по всей вероятности, пришельцев из других миров, не позволила им привести в исполнение справедливый приговор.

Фэйты поместили полуживого мальчика в клинику Шронка, где Соулек и Фексель, местные военные врачи, долго выхаживали едва теплившуюся жизнь маленького существа. Наконец состояние больного стабилизировалось, и мальчик оказался вне опасности.

Соулек и Фексель, ссутулившись от усталости и с потемневшими от напряжения лицами, отошли от больного. В глазах их светилось удовлетворение.

– Вот работенка, – вздохнул Соулек. – Я уж думал, мы его потеряем.

– Ничего, стоило вытянуть наш единственный шанс, – подхватил Фексель. – Мальчишка уж очень не хотел умирать.

– Прекрасный парнишка, даже в этих шрамах и повязках, – продолжил Соулек. – Как можно было бросить такого красавчика!?

Фексель еще раз тщательно осмотрел руки, горло и зубы малыша.

– Лет шесть, не больше. Он вполне может сойти за человека из других миров, причем – высшего класса.

Мальчик спал, и врачи позволили себе пойти отдохнуть, оставив дежурную сиделку.

А мальчик продолжал спать, медленно наливаясь во сне новой жизненной силой. Фрагменты памяти в его сознании, понемногу соединяясь, начали восстанавливаться. Ребенок беспокойно завертелся, и сиделка, заглянув ему в лицо, поразилась увиденному и тут же вызвала Соулека и Фекселя. Врачи прибыли в тот момент, когда больной вовсю боролся с повязками, связывавшими его движения. Глаза его были закрыты, но он шипел и пыхтел по мере того, как все активнее начинало работать его сознание. Обрывки памяти, сплавляясь воедино, превращались в цельные блоки, порождавшие фейерверки образов, слишком страшных для маленького ребенка. У мальчика началась истерика, заставившая биться в конвульсиях его переломанное тело. Какое-то время врачи стояли в полном недоумении, но, поборов шок, ввели седативные средства.

Почти сразу же малыш расслабился и затих. Глаза его оставались закрытыми, но ни один из врачей не мог поручиться, что он спит.

Прошло шесть часов, во время которых Соулек и Фексель успели отдохнуть. Вернувшись в клинику, они рискнули отменить седативные лекарства. Первые несколько мгновений все казалось нормальным, но вскоре мальчик опять впал в буйство. Жилы на его шейке напряглись, глаза готовы были выскочить из орбит. Однако напряжение постепенно ослабло, и с губ малыша сорвался такой скорбный стон, что оба врача испугались и снова ввели лекарство, чтобы предупредить худшее.

На этот раз рядом с ними присутствовал и еще один врач, коллега из центрального медицинского отдела Танцига, проводивший в Шронке спецсеминары. Его звали Мюрил Уониш, он специализировался на церебральных нарушениях и на гипертрофических патологиях мозга в целом. Обрадовавшись такой возможности, Соулек и Фексель препоручили изувеченного ребенка специалисту.

Доктор Уониш просмотрел список переломов, трещин, смещений, повреждений и контузий, имевшихся у мальчика, и покачал головой.

– Почему он не умер?

– Мы уже задавали себе этот вопрос не единожды, – ответил Соулек.

– До сих пор он просто отказывался умирать – вот и все, – пояснил Фексель. – Но долго он так не выдержит.

– У него в памяти какой-то ужаснейший жизненный опыт, – добавил Соулек. – Во всяком случае, мне так кажется.

– Избиение?

– Возможно, но моя интуиция говорит другое. Когда он вспоминает нечто, воспоминание становится для него непереносимым. Или это мы сделали что-то неправильно?

– Все правильно, – отрезал Уониш. – Я подозреваю, что события его жизни сомкнулись в некую петлю с искаженной обратной связью. И теперь вместо улучшения наступает ухудшение.

– И неужели… никакого лечения?

– Что вы! Петля обязательно должна быть разорвана. Это единственный выход, – Уониш еще раз обследовал мальчика. – О его прошлом, конечно, ничего неизвестно?

– Ничего.

– Давайте-ка, попробуем сами заглянуть ему в голову. Введите еще успокаивающего, пока я готовлю инструменты.

Уониш провозился час, присоединяя к мальчику свою аппаратуру. Наконец две металлических полусферы охватили детскую голову, оставив свободными только тонкий носик, рот и подбородок. Металлические рукава охватили запястья и лодыжки, металлические ленты намертво держали грудь и бедра.

– Начинаем, – объявил Уониш и нажал кнопку. Экран пришел в движение, на нем явственно изобразились ярко-желтые линии паутины, которую Уониш определил как схематический план сознания мальчика. – Здесь явно имеются топологические нарушения, и все же… – его голос дрогнул, и доктор невольно склонился ближе к экрану. Несколько минут он прилежно изучал дрожащую паутину и фосфоресцирующие клубки, издавая при этом то короткие восклицания, то пронзительное шипение, подобное свисту изумления. Наконец Уониш обернулся к Соулеку и Фекселю, – Видите эти желтые линии? – Он ткнул в экран карандашом. – Они представляют собой сверхактивные связи. Когда эти линии спутываются в клубки, это причиняет беспокойство, что мы с вами и наблюдаем. Надеюсь, излишне говорить, что я, конечно же, все чрезмерно упрощаю.

Соулек и Фексель уткнулись в экран. Некоторые линии были тонкими как паутина, другие – сильно и активно пульсировали. Эти последние Уониш определил как сегменты самовосстанавливающейся петли. В некоторых местах линии сгущались настолько, что среди них терялся нерв самого больного.

Уониш снова ткнул в экран карандашом.

– Проблема именно в этих переплетениях. Они существуют в сознании как некие черные дыры, и ничто не может убрать их. Но, тем не менее, они могут быть уничтожены, и я сделаю это.

– А что потом? – осторожно поинтересовался Соулек.

– Мальчик выживет, но в памяти у него навсегда останутся большие провалы.

Ни Соулек, ни Фексель ничего не ответили. Уониш приготовил инструменты, что-то подключил к монитору, и на экране появилась синяя искра. Уониш начал с ней работать. Искра двигалась то снаружи, то внутри пульсирующих желтых сплетений, разделяя их на пряди, которые постепенно таяли и исчезали совсем.

Наконец специалист по церебральным нарушениям выключил аппарат.

– Вот так. Я сохранил ему все рефлексы, речь и моторные навыки, но первоначальная память уничтожена. Впрочем, один или два пучка все же остались, они смогут дать ему какие-то образы. Но это будут не более чем видения, которые могут беспокоить, но ни в коем случае не приведут к истерии.

Врачи освободили мальчика от железных обручей, рукавов и полушарий.

Малыш открыл глаза и долго смотрел на троих мужчин с выражением настоящего горя на маленьком личике.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Уониш.

– Больно шевелиться, – тоненько, но отчетливо проговорил мальчик.

– Так и должно быть, на самом деле это хороший признак. Скоро все придет в порядок. Как тебя зовут? Мальчик бесхитростно поднял глаза к потолку.

– Меня зовут… – он какое-то мгновение колебался и вдруг сказал: – Я не знаю.

Затем малыш снова закрыл глаза, и откуда-то из глубин его горла раздался мягкий и одновременно грубый звук, произведенный невероятным усилием. Из этого звука выкристаллизовались слова: «Его зовут Джейро».

Удивленный Уониш наклонился к ребенку поближе.

–  Кто ты?

Мальчик глубоко и горестно вздохнул и тут же заснул. Трое врачей не отходили от постели до тех пор, пока Дыхание мальчика не стало спокойным и размеренным.

– Что мы скажем Фэйтам? – поинтересовался Соулек. Уониш скривился.

– Все это весьма подозрительно, если не сказать сверхъестественно. И все же… Я свел бы информацию к минимуму. Словом, только то, что мальчик сказал, как его зовут. Его зовут Джейро. И ничего больше.

Соулек и Фексель одновременно кивнули.

– Я думаю, что и мы не слышали большего, – добавил последний.

Доктор Уониш вышел в приемную, где ждали Фэйты.

– Можете отдохнуть, – сказал он. – Все худшее уже позади. Малыш скоро поправиться. Останутся лишь некие провалы в памяти, вот и все.

Фэйты восприняли известие с радостью, и Алтея осторожно спросила:

– Но как велики будут эти провалы?

– Предугадать сейчас сложно… Причина его болезни в чем-то очень страшном, и мы были вынуждены уничтожить некую информацию. Он никогда не узнает теперь, что и как с ним произошло, и кто он, за исключением того, что зовут его Джейро.

– То есть вы говорите, что его памяти практически больше не существует! – веско произнес Хайлир Фэйт.

Уониш на мгновение вспомнил о загадочном голосе, говорившем, что мальчика зовут Джейро.

– Я еще раз повторю, что предугадать сейчас что-либо очень трудно. В его сознании остались некие отдельные фрагменты, вспышки, которые предполагают форму бывших матриц; они могут дать некоторые образы и намеки… Но ничего… ничего связного…

3

Разумеется, Фэйты предприняли свое расследование, расспрашивая о мальчике жителей в долине Фуаси-ривер, но ничего, касающегося Джейро и его происхождения, так и не выяснили. Везде их встречали недоумевающие пожатия плеч и удивление, что кому-то приходит в голову задавать столь бесполезные и бессмысленные вопросы.

Возвратившись в Шронк, Фэйты пожаловались на свои неудачи Уонишу, на что тот ответил, мол, здесь существует несколько более-менее доступных для общения организованных сообществ. Но кроме них есть еще много маленьких отдельных групп или кланов, каждый из которых очень независим и подозрителен. И все эти люди давно уяснили себе, что у них собственные занятия и привычки, до которых никому на земле не должно быть дела. Так живет весь Камбервелл. Важная деталь: обувь и одежда мальчика имеют явно нездешнее происхождение. В конце концов Фэйты поверили, что Джейро каким-то неизвестным образом однажды попал на Камбервелл с другой планеты через единственный космический терминал в Танциге.

При первой же возможности Алтея задала мальчику несколько очень деликатных вопросов, но, как и предполагал доктор Уониш, память Джейро оказалась девственной, если, конечно, не считать каких-то случайных проблесков, которые исчезали, прежде чем успевали оформиться. Но один из них, несмотря на свою краткость, был все же настолько силен, что причинял ребенку непреодолимый страх.

Этот образ или видение явилось Джейро без всякого предупреждения неким поздним полуднем. Плотные ставни едва пропускали в комнату закатный свет солнца, и в ней стоял тихий уютный полумрак. Алтея сидела у кроватки и, как могла, исследовала раны, нанесенные памяти мальчика. Неожиданно он забеспокоился, и разговор, каким бы нелепым он ни был, прервался. Джейро издал судорожный и всхлипывающий звук, стиснул ручонки и застыл с открытым ртом.

Алтея моментально вскочила и впилась взглядом в испуганное личико.

– Джейро! Джейро! Что случилось? Скажи мне, что с тобой!?

Джейро не ответил, но понемногу отошел. Алтея попыталась придать голосу настойчивость: – Джейро! Скажи же мне что-нибудь! С тобой все в порядке?

Джейро посмотрел на нее с каким-то сомнением во взгляде и прикрыл глаза.

– Я увидел что-то… что очень испугало меня, – пробормотал он.

– Скажи мне, что это, – не отступала Алтея. И спустя мгновение мальчик заговорил, но столь тихо, что Алтее пришлось совсем склониться над ним.

– Я стоял перед домом. Это, наверное, там, где я жил. Солнце уже село, и было почти темно. А за изгородью стоял дядька. Но мне была видна только его фигура, такая черная на фоне неба… – Джейро умолк и словно застыл.

– Но кто это? Что за дядька? Ты знаешь его?

– Нет.

– Но как он выглядел?

И дрожащим голосом, с помощью наводящих вопросов, мальчик изобразил высокую одинокую фигуру в узком пальто и низко надвинутой на глаза широкополой шляпе, силуэтом вырисовывавшуюся на сером фоне вечернего неба. Мальчик утверждал, что он очень испугался, но почему – объяснить не мог. Фигура была величественной и суровой, она обернулась и уставилась прямо на Джейро. Глаза у человека светились как звезды, от них шли лучи серебристого света.

– И что же случилось дальше? – невольно очарованная этим описанием, спросила Алтея.

– Не помню, – прошептал уже сонный голос, и женщина оставила ребенка в покое.

4

Джейро очень повезло, что память его почти полностью исчезла, ибо то, что случилось дальше, было ужасно.

Мальчик зашел в дом и сказал матери, что за изгородью стоит какой-то человек. Она замерла на мгновение, но потом издала такой пронзительный и отчаянный вскрик, в котором, казалось, сосредоточился весь страх мира. Затем мать решительно бросилась к полкам, вытащила откуда-то железную коробочку и сунула ее в руки сыну.

– Возьми ее и спрячь так, чтобы никто не смог найти. Потом беги к реке и приготовь лодку. Я приду, если смогу, но будь готов оттолкнуться от берега и один, если кто-нибудь, кроме меня, покажется поблизости. Поторопись.

Джейро выскочил через черный ход, спрятал коробочку в укромном месте и застыл в нерешительности, томимый каким-то предчувствием. Потом он помчался к реке, приготовил лодку и стал ждать. Ветер шумел у него в ушах. Через некоторое время он решил вернуться, сделал несколько шагов к дому, но почему-то остановился и прислушался. Что это было? Стон, едва слышный в вое ветра? Мальчик сам тихонько застонал и, забыв о приказании матери, бросился к дому. Прильнул к окну, но в первое мгновение не мог понять, что произошло. Его мать лежала на полу кверху лицом с раскинутыми руками, рядом стоял черный портфель, а на голове у нее был какой-то странный аппарат. Очень странный. Может быть, это неизвестный музыкальный инструмент? Тело матери было напряжено, но она молчала. Неизвестный человек стоял подле нее на коленях, словно играя на непонятном инструменте. Может быть, он был похож на маленький колокольчик или что-то вроде. Время от времени незнакомец прекращал свою игру, чтобы спросить мать о чем-то, словно спрашивая, нравится ли ей мелодия. А мама лежала, как каменная, и ничего не отвечала.

Джейро сменил позицию и мог, наконец, рассмотреть инструмент во всех подробностях. И после краткого удивления его сознание словно ушло, сменившись чем-то иным, внеличностным и нелогичным. Он побежал на кухню, схватил из коробки со столовыми приборами мясной топорик на длинной ручке и на цыпочках через кухню прокрался в комнату, где замер в дверях, имея возможность увидеть подробности. Человек стоял на коленях к нему спиной, а руки матери были привинчены к полу какими-то железками. Такие же железки, только еще большие, держали и ее лодыжки. В каждое ухо входила металлическая трубка, выходившая изо рта. Эти похожие на лошадиную подкову крюки раздвигали ее губы в гротескной улыбке. Подковы были соединены со звуковыми полосами, которые вздрагивали и звенели, когда человек ударял по ним серебряной палочкой, похоже, посылая звук прямо в мозг женщины.

Мужчина прекратил игру и снова задал вопрос. Мать молчала. Тогда незнакомец ударил ее, она затряслась и задрожала, отчаянно выгибая спину. Джейро осторожно подкрался поближе и изо всех сил ударил топориком человека по голове. Почувствовав легкое дрожание пола, черный человек успел обернуться. Удар отрубил ему часть лица, и лезвие вонзилось в плечо. Незнакомец не издал ни звука, поднялся на ноги и неожиданно рухнул около своего черного портфеля. Джейро выбежал в кухню, оттуда во двор, обежал дом и зашел с парадного входа. Человека в комнате не оказалось. Джейро увидел, что мать смотрит прямо на него. Она прошептала неподвижными губами:

– Джейро, будь мужественным, мой мальчик. Я умираю. Убей меня прежде, чем он вернется…

– А как же коробочка?

– Ты заберешь ее, когда все закончится. Я вложила туда путеводитель для твоего разума. А теперь убей меня. Я не могу больше выносить этих гонгов. Торопись, он уже возвращается…

Джейро повернул голову и увидел, что человек смотрит через окно. Рама окаймляла верхнюю часть его тела, словно он был картиной. Его жесткое суровое лицо отливало белизной, словно выточенное из кости. Под полями шляпы виднелись брови философа, длинный тонкий нос и горящие черным светом глаза. Челюсти сходились под острым углом, острым был и маленький подбородок. Человек смотрел на Джейро с выражением готового выплеснуться бешенства.

Время текло медленно, как во сне. Джейро повернулся к матери и высоко поднял топор. В спину ему буквально вонзилось грубое приказание, которое мальчик проигнорировал. Он ударил, рассекая лоб матери, лезвие топора увязло в каше мозгов и крови. Услышав за спиной шаги, ребенок выпустил рукоять и ринулся в кухню, а оттуда в ночь, к реке. Оттолкнув лодку от берега, запрыгнул в нее, и суденышко понесло вниз по течению. С берега долетел резкий крик, в котором каким-то непостижимым образом все еще звучала и нежность, и мелодия. Джейро свернулся на дне лодки калачиком, чтобы не видеть берега.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю