Текст книги "Похитители Плоти"

Автор книги: Джек Финней

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 12

Не знаю, многие ли в наше время продолжают жить в городах, где они родились. Но сам я принадлежу к таким людям, и невыразимо горько видеть, как твой город умирает; это намного больнее, чем смерть друга, потому что остаются другие друзья. Мы много сделали и многое произошло за последующие час сорок минут, и каждую минуту во мне нарастало чувство утраты и боли от того, что мы видели. Я понимал, что нечто самое дорогое для меня безвозвратно ушло. Сейчас, идя по окраинной улице, я впервые по-настоящему ощутил какое-то ужасное изменение в Санта-Мире и вспомнил, что мне когда-то рассказывал приятель о войне в Италии. Случалось, что они входили в город, где не должно было быть немцев, а жители вроде были настроены дружелюбно. Тем не менее они входили с винтовками наперевес, посматривая во все стороны и вверх, ступая осторожно. И в каждом окне, в каждой двери, в каждом лице им чудилась опасность. Именно теперь, в своем родном городе – на этой улице я когда-то разносил газеты – я понимал, как чувствовал себя тот приятель, вступая в итальянские города; я боялся того, что мог увидеть или найти тут.

Джек сказал:

– Я хочу ненадолго заехать к себе, Майлз, нам с Тедди нужна кое-какая одежда.

Я не захотел ехать с ними; ужас охватывал от мыслей и чувств, переполнявших меня, и я знал, что должен увидеть город, рассмотреть его вблизи, надеясь, что смогу доказать себе, что город все еще такой, как всегда. Мне не нужно было идти на работу, поэтому я ответил:

– Тогда высади нас, Джек, мы пойдем пешком. Я хочу прогуляться, если Бекки не возражает. Встретимся у меня.

Джек высадил нас на Этта-стрит, в десяти минутах ходьбы от моего дома.

Это тихая улица, как почти все другие в Санта-Мире, и когда затих гул мотора, мы с Бекки направились в сторону центра; мы нигде не увидели ни души, не услышали ни звука, кроме стука своих каблуков.

– Майлз, что с тобой? – раздраженно спросила Бекки, и я взглянул на нее. Она слегка улыбнулась, но в ее голосе еще оставалась какая-то нервозность. – Ты что, не понимаешь, что я почти влюблена в тебя, неужели ты не видишь? – Она не ждала ответа, а просто посмотрела на меня с недоумением и добавила: – Да и ты в меня, и незачем сдерживать себя. – Она взяла меня за руку. – Майлз, в чем дело?

– Слушай, – сказал я, – я не хотел тебе этого говорить, но на нас лежит проклятие: мы, Беннеллы, обречены оставаться холостяками. Я первый за несколько поколений, который попробовал жениться, и тебе известно, что произошло. Если я попытаюсь еще раз, то превращусь в старую клячу, как и та женщина, которая примет участие в этом деле. На себя мне плевать, но мне не хотелось бы, чтобы ты стала старой клячей.

Она немного помолчала, потом поинтересовалась:

– За кого ты опасаешься – за себя или за меня?

– За нас обоих. Я не хочу, чтобы наши фамилии фигурировали на доске объявлений о разводах в городском суде.

Бекки усмехнулась:

– А ты думаешь, что с нами это случится?

– За мной уже есть такой хвост. Это может стать привычкой. Как тут угадаешь?

– Действительно, как? Твоя логика безупречна. Майлз, я лучше пойду домой.

– Лучше я свяжу тебя по руками и ногам, – отрезал я. – Никуда ты не пойдешь. Но с этой минуты мы даже руки друг другу не пожмем, – я вызверился на нее, – как бы ни было замечательно спать с тобой… рядом.

– Иди ты ко всем чертям, – засмеялась Бекки.

Мы прошли под такие разговоры еще несколько кварталов, и я присматривался ко всему вокруг. Я ездил по улицам Санта-Миры каждый день; в этом квартале я был всего неделю назад. И все, что я видел сейчас, было и тогда – ведь не замечаешь давно знакомое, пока оно не бросается в глаза.

То есть не присматриваешься, не обращаешь внимания, если нет повода. Но сейчас повод был, и я смотрел по сторонам и впервые по-настоящему видел и улицу, и дома на ней, пытаясь вобрать в себя все впечатления.

Я не смог бы точно определить, что именно и почему казалось мне не таким, как раньше; но это было действительно так, хотя словами этого не выразить. Если бы я был художником, то, рисуя, как для меня сейчас выглядела Этта-стрит, искривил бы окна в домах, мимо которых мы проходили.

Я изобразил бы их с приспущенными жалюзи, нижние края которых загибались бы книзу, так что окна напоминали бы глаза под прижмуренными веками, глаза, которые спокойно и враждебно следили, как мы идем по пустой улице.

Я бы показал, как столбы, на которые опираются крылечки и веранды, заключают дома в объятия, защищая их от нашего любопытства.

А сами дома я изобразил бы вынашивающими тайные помыслы, отчужденными и далекими, полными злобы и враждебности к двум фигурам, идущим по улице мимо них. Даже деревья и газоны, улицу и небо над головой изобразил бы темными, хотя на самом деле ярко сияло солнце, и придал бы картине мрачный, угрюмый, пугающий колорит. И обязательно немного сместил бы цветовую гамму.

Не знаю, отразило ли бы это то, что я ощущал, но что-то было не так, и я это знал. И чувствовал, что Бекки тоже знает.

– Майлз, – осторожно и тихо спросила она, – мне так кажется или действительно эта улица какая-то… мертвая?

Я кивнул.

– Ну да. Мы прошли семь кварталов и нигде не видели, чтобы хотя бы в одном доме хоть одно окно красили; никто не чинит крышу или веранду, даже стекла нигде не вставляют; никто не сажает ни деревца, ни куста или травинки и даже не ухаживают за ними. Ничего не происходит, Бекки, никто ничего не делает. И так уже несколько дней, а может, и недель.

Это было правдой; мы прошли еще три квартала до Мейн-стрит и нигде не видели никаких признаков деятельности. Казалось, будто мы находимся среди законченных декораций, где вбит последний гвоздь и положен завершающий мазок краски. Невозможно пройти десять кварталов по обыкновенной улице, где живут живые люди, и не увидеть, чтобы где-то строили гараж или цементировали дорожку, перекапывали огород или обустраивали витрину словом, не увидеть хоть малюсеньких признаков той бесконечной тяги изменять и улучшать, которая присуща роду человеческому.

Мы вышли на Мейн-стрит; там были люди и стояли машины у счетчиков, но все равно улица казалась удивительно пустой и вымершей. Можно было пройти с полквартала и не услышать стука дверей машины или человеческого голоса; так бывает поздно ночью, когда город спит.

Многое из того, что мы сейчас видели, попадалось мне на глаза и раньше, когда я ездил по Мейн-стрит на вызовы; но я не обращал внимания, не присматривался толком к улице, которая всю жизнь лежала перед моими глазами. А теперь я делал это. Вдруг я припомнил пустой магазин под окнами моего кабинета. Потому что теперь в первых же нескольких кварталах – наши шаги гулко отдавались на тротуаре – мы заметили еще три закрытых магазина.

Сквозь плохо забеленные окна видна была грязь и запустение внутри, и было похоже, что магазины стоят пустыми уже давно. Мы прошли под неоновой вывеской бара «Досуг», в которой не хватало нескольких букв. Окна были засижены мухами, бумажные декорации и рекламы напитков совершенно выцвели на солнце: к этим окнам не прикасались уже давно. Мы заглянули в распахнутую дверь, единственный посетитель неподвижно сидел у стойки, ни радио, ни телевизор не были включены – внутри царила тишина.

Кафе «Макси» было закрыто, очевидно, насовсем, потому что стулья возле стойки были отвинчены и лежали на полу. На кинотеатре «Секвойя» над закрытой кассой висело объявление: «Открыто только в субботу и воскресенье вечером». В витрине обувного магазина еще сохранилась рождественская реклама с кучкой детских ботиночек вокруг; отполированная кожа покрылась густым слоем пыли.

Идя по улице, я снова заметил, как много мусора кругом; урны были переполнены, обрывки газет и кучи мусора лежали под дверями магазинов, под фонарями и почтовыми ящиками. На незастроенном участке буйно разрослись сорняки, хотя было постановление муниципалитета выпалывать их. Бекки пробормотала: «И тележки с хлопьями нет». Действительно, много лет тележка на красных колесах стояла на тротуаре рядом с этим участком, а теперь там были только сорняки.

Мы дошли до ресторана Элмана; еще в прошлый раз, когда я был там, я удивился, почему так мало посетителей. Когда теперь мы остановились и заглянули в окно, там было всего два человека, хотя в этот час ресторану полагалось быть переполненным. В окне, как всегда, висело меню. Я присмотрелся: в меню было всего три мясных блюда, хотя раньше значилось семь или восемь.

– Майлз, когда это все произошло? – Бекки обвела рукой полупустую улицу.

– Понемногу, – я пожал плечами. – Только сейчас мы начинаем понимать это – город умирает.

Мы отвернулись от витрины ресторана; проехал грузовик водопроводчика Эда Берли, и мы поздоровались с ним. Потом снова наступила неприятная тишина, которую нарушал только топот наших туфель по асфальту.

На углу, у аптеки Лавлока, Бекки деланно небрежным тоном сказала:

– Давай выпьем кока-колы или кофе.

Я кивнул, и мы зашли. Я понимал, что она хотела не пить, а лишь избавиться от этой улицы хоть на минутку, то же ощущал и я.

У стойки сидел посетитель, что меня удивило. Потом я удивился, что же я нашел в этом удивительного, но после прогулки по Мейн-стрит я был почти уверен, что найду любое место пустым. Человек у стойки обернулся, чтобы посмотреть на нас, и я узнал его. Это был коммивояжер из Сан-Франциско; когда-то я вправил ему вывих. Мы сидели рядом с ним, и я поинтересовался: «Как дела?» Старый мистер Лавлок вопросительно взглянул на меня из-за стойки, и я показал два пальца: «Две кока-колы».

– Паршиво, – ответил мой собеседник. На его лице еще оставались следы улыбки от приветствия, но мне показалось, что в глазах его мелькнула тень враждебности. – По крайней мере в Санта-Мире, – добавил он.

Потом он несколько минут присматривался ко мне, будто размышляя, стоит ли продолжать разговор. За стойкой зарычал сифон, наполняя наши стаканы кока-колой. Мой сосед наклонился и тихо спросил:

– Что тут, черт побери, происходит?

Подошел мистер Лавлок со стаканами, медленно и заботливо поставил их и немного постоял, доброжелательно подмигивая. Я подождал, пока он прошаркает в глубь магазина, а затем в свою очередь спросил:

– Что вы имеете в виду? – и отпил кока-колы. Вкус у нее был мерзкий: напиток был слишком теплый и не перемешанный, ни ложки, ни соломинки не было, и я отставил стакан.

– Нигде никаких заказов. – Коммивояжер пожал плечами. – Не то чтобы совсем не заказывают, но только основное, самое необходимое. Ничего лишнего. – Тут он вспомнил, что нежелательно ругать город перед коренными жителями, и изобразил веселую улыбку. – Вы что, ребята, объявили забастовку покупателей, что ли?

Потом деланная веселость исчезла.

– Никто ничего не покупает, – угнетенно пробормотал он.

– Ну, я думаю, что сейчас у нас дела идут не очень хорошо, вот и все.

– Возможно. – Он поднял свою чашку и размешал кофе на дне, мрачно уставившись на него. – Я только знаю, что вряд ли стоит сейчас приезжать в этот город. Сюда теперь и не доберешься, только дорога туда и назад занимает полтора часа. А те заказы, что поступают, можно принимать и по телефону. Не я один, – извиняющимся тоном добавил он, – все ребята так говорят, все коммивояжеры. Большинство из них уже и не приезжает; в этом городе и на бензин не заработаешь. У вас тут даже кока-колы негде купить или, – он показал на свою чашку, – кофе выпить. В последнее время этот город дважды оставался совсем без кофе, а сегодня он хотя и есть, но ужасный, отвратительный. – Он одним глотком допил кофе, скривился и сполз со стула с выражением уже ничем не прикрытой враждебности, не заботясь больше об улыбке. – Что такое, – сердито спросил он, – разве ваш город живьем умирает? – Он вынул монету, нагнулся, чтобы положить ее на стойку, и прошептал мне на ухо со сдержанной горечью:

– Они себя ведут так, будто им совсем не нужны коммивояжеры. – С минуту он смотрел на меня, потом профессионально улыбнулся. – Бывайте, док, – проговорил он, вежливо кивнул Бекки и пошел к двери.

– Майлз, – обратилась ко мне Бекки. – Послушай, Майлз, – она говорила шепотом, но голос у нее был напряженный, – разве возможно, чтобы целый город отгородился от всего мира? Постепенно отучая людей приезжать сюда, пока город не перестанут замечать? А то и совсем забудут?

Я обдумал это и покачал головой.

– Нет.

– Но дорога, Майлз! Единственная дорога в город, почти непроходимая – это же бессмыслица! И этот коммивояжер, и весь вид города…

– Невозможно, Бекки; для этого нужно, чтобы весь город вел себя как один человек. Нужно полное единение всех жителей в мыслях и поступках. Включая нас с тобой.

– Что ж, – спокойно ответила она, – они пытались включить нас.

Я ошеломленно посмотрел на нее: это была правда.

– Пошли, – сказал я, положил монету на стойку и поднялся. – Пойдем отсюда, мы уже видели то, что нужно было.

На следующем углу мы миновали мой кабинет, и я взглянул вверх на свое имя, написанное золотыми буквами на окне моего этажа; казалось, я там был Бог знает когда. Потом мы свернули с Мейн-стрит на нашу улицу, и Бекки сказала:

– Мне нужно зайти домой поговорить с папой. Это мне совсем не нравится, Майлз, тяжело видеть его таким, как сейчас.

Мне нечего было ответить, и я только кивнул. За один квартал от Мейн-стрит, немного впереди, находилась старая двухэтажная публичная библиотека, и я вспомнил, что сегодня суббота, значит, библиотека закрывается в половине первого.

– Зайдем сюда на минутку, – сказал я.

Мисс Вайандотт сидела за кафедрой, когда мы по широким ступеням поднялись в зал, и я дружелюбно улыбнулся ей, как всегда. Она работала в библиотеке, еще когда я школьником прибегал туда за комиксами, и представляла собой полную противоположность устоявшемуся образу библиотекаря. Это была маленькая живая женщина с седыми волосами и умными глазками, и у нее можно было разговаривать в читальном зале, не громко, конечно. Можно было и курить – она заботливо расставляла пепельницы, и там были удобные плетеные стулья с подушечками у низеньких столиков, заваленных журналами. Она сделала библиотеку уютным местечком, где приятно было провести часок-другой, где встречались друзья, чтобы тихонько обсудить книги, не стесняясь при этом покурить. Она замечательно относилась к детям, проявляя к ним доброжелательное терпение, и мальчишкой я всегда помнил, что я тут желанный гость, а не докучливый посетитель.

Мисс Вайандотт всегда нравилась мне, и сейчас, когда мы остановились рядом с ней и поздоровались, она улыбнулась гостеприимно и тепло; благодаря этой улыбке я всегда чувствовал себя здесь как дома.

– Привет, Майлз, – сказала она. – Очень рада, что ты снова начал читать, – тут я хмыкнул. – Рада видеть тебя, Бекки. Передай привет папе.

Я спросил:

– Можно посмотреть подшивку «Трибюн», мисс Вайандотт? За последнюю весну: первая половина мая, скажем, с первого по пятнадцатое.

– Конечно, – ответила она, а когда я хотел сам взять подшивку, она сказала: – Нет, сиди отдыхай, я принесу.

Мы сели за столик, закурили, потом Бекки начала листать какой-то женский журнал, а я – солидный «Кольерс». Прошло немало времени, пока мисс Вайандотт появилась в дверях книгохранилища; я уже погасил сигарету и заметил, что на часах двадцать минут первого. Она с улыбкой держала огромный фолиант в полотняной обложке с тиснением: «Санта-Мира трибюн. Апрель, май, июнь 1953 года». Мисс Вайандотт положила его нам на стол, и мы поблагодарили ее. Вырезка Джека была датирована 9 мая, поэтому я отыскал номер газеты за предыдущий день.

Мы вдвоем просмотрели первую страницу, старательно изучая каждую заметку; там ничего не было ни об огромных семенных коробочках, ни о профессоре Л. Бернарде Бадлонге, и я перевернул страницу. В левом верхнем углу второй полосы мы увидели прямоугольную дыру сантиметров пятнадцать длиной и в две колонки шириной; репортаж был старательно вырезан бритвой.

Мы с Бекки переглянулись, а затем просмотрели остатки этой полосы и всю газету. Во всем номере «Трибюн» за 8 мая мы не нашли никакого упоминания о том, что нас интересовало.

Мы взяли номер от 7 мая и начали с первой полосы. Там не было ничего о Бадлонге или о коробочках. Внизу первой полосы «Трибюн» за 6 мая была дыра сантиметров в двадцать длиной и в три колонки шириной. В номере от 5 мая внизу тоже была дыра такой же длины, только на две колонки.

Это была не догадка, а внезапная интуитивная уверенность – я знал, и все – и я резко повернулся на стуле, чтобы посмотреть на мисс Вайандотт.

Она неподвижно стояла за кафедрой, уставившись на нас, и, когда я перехватил ее взгляд, лицо ее было окаменелым, лишенным всякого выражения, а глаза – блестящими, до боли внимательными и какими-то нечеловечески холодными, словно у акулы. Это продолжалось какую-то секунду – она сразу же улыбнулась приятно и вопросительно.

– Чем-нибудь помочь? – вымолвила она со спокойной, доброжелательной заинтересованностью, которую я знал за ней все эти годы.

– Да, – сказал я. – Пожалуйста, подойдите сюда, мисс Вайандотт.

Ласково улыбаясь, она вышла из-за кафедры и направилась через зал к нам. Больше никого в библиотеке не было; большие часы над кафедрой показывали двадцать шесть минут первого, и единственная ее помощница ушла несколько минут назад.

Мисс Вайандотт остановилась около нас, посматривая на меня с ласковой доброжелательностью. Я указал на дыру в газете.

– Перед тем, как принести нам эту подшивку, – неторопливо произнес я, – вы вырезали все заметки о семенных коробочках, которые были найдены здесь прошлой весной. Не так ли?

Она нахмурилась, возмущенная этим обвинением, и наклонилась, удивленно присматриваясь к изувеченной газете.

Тогда я встал и посмотрел ей прямо в глаза. Я сказал:

– Не беспокойтесь, мисс Вайандотт или кто вы там есть. Не нужно разыгрывать перед нами спектакль. – Я наклонился ближе, заглянул ей прямо в глаза и прошептал: – Я знаю, что вы такое.

Какой-то миг она стояла растерянная, беспомощно переводя взгляд с меня на Бекки, потом, наконец, перестала притворяться. Седая мисс Вайандотт, которая двадцать лет назад дала мне первую в моей жизни достойную книгу «Приключения Гекльберри Финна», теперь смотрела на меня с невыразимо холодной и безжалостной отчужденностью. Лицо ее сделалось каменным и пустым. В ее взгляде не оставалось ничего общего со мной; рыба в море была бы мне роднее того существа, которое смотрело на меня. «Я знаю вас», сказал я, и она ответила неимоверно далеким и равнодушным голосом:

– Правда?

Потом она отвернулась и оставила нас.

Я кивнул Бекки, и мы вышли из библиотеки. На улице мы некоторое время молчали, потом Бекки покачала головой.

– Даже она, – пробормотала Бекки, – даже мисс Вайандотт. – У нее в глазах заблестели слезы. – О Майлз, – прошептала она и посмотрела кругом: на дома, мирные газоны, улицу, – сколько же еще?

Я не знал, что ответить, и только покачал головой. Мы направились к дому Бекки.

Глава 13

Перед домом Бекки стоял какой-то автомобиль. Мы его узнали, когда подошли ближе: это был «плимут» 1947 года. Краска на нем выцвела от солнца.

– Вильма, тетя Алида и дядя Айра, – пробормотала Бекки, посматривая на меня. Потом добавила: – Майлз! – Мы были уже около ворот, и она остановилась на тротуаре. – Я не пойду туда!

Я призадумался.

– Мы не зайдем в дом, – сказал я, наконец, – но увидеть-то их нам надо, Бекки.

Она хотела возразить, но я объяснил:

– Мы должны знать, что происходит, Бекки! Нам надо узнать! Иначе вообще не стоило возвращаться в город.

Я взял ее за руку и потянул за собой вдоль газона.

– Где они могут быть? – Когда она не ответила, я почти грубо потряс ее за плечо. – Бекки, где они могут быть? В гостиной?

Она молча кивнула: мы тихонько обошли дом и добрались до старой широкой веранды под самыми окнами гостиной. Окна были открыты, и из-за белых занавесок доносились голоса. Я остановился, снял туфли и кивнул Бекки.

Держась за мое плечо, она тоже разулась, и мы вдвоем неслышно пробрались на веранду, где и бели прямо на пол под открытым окном. Нас никто не мог видеть: мы были полностью отгорожены от улицы большими старыми деревьями и высокими кустами.

– …Еще немного кофе? – послышался голос отца Бекки.

– Нет, – ответила Вильма, и было слышно, как зазвенела чашка, которую она поставила на стол вместе с блюдцем. – Мне нужно к часу вернуться в магазин. А вы с дядей Айрой можете оставаться, тетя Алида.

– Нет, – произнесла тетя Алида, – нам тоже пора идти. Жаль, что мы не увидели Бекки.

Я медленно поднял голову, чтобы заглянуть в комнату над самым подоконником, чуть сбоку. Все четверо были там: седой отец Бекки с сигаретой в зубах, полная краснощекая Вильма, старый крепенький дядя Айра и маленькая женщина с приятным лицом – тетя Алида. Все они выглядели точь-в-точь как всегда. Я повернулся к Бекки, размышляя, не допустили ли мы ужасной ошибки и не являются ли все эти люди на самом деле теми, кого мы давно знаем.

– Мне тоже жаль, – откликнулся отец Бекки. – Я думал, что она должна быть дома. Она вернулась в город, как вы знаете.

– Да, это нам известно, – подтвердил дядя Айра. – И Майлз вернулся.

Меня удивило, откуда они знают о нашем возвращении, да и вообще о том, что мы уезжали из города. И тут случилось такое, от чего у меня волосы на голове встали дыбом.

Я вспомнил об одном случае… Когда я еще учился в колледже, в городе был чистильщик обуви, негр лет под сорок. Он работал возле одной из старых гостиниц, и его знал весь город. Жители любили Билли за его колоритность.

Для каждого постоянного клиента у него было свое персональное обращение!

«Доброе утро, профессор!» – приветствовал он худощавого бизнесмена в очках, который ежедневно чистил у него ботинки. «Здравствуйте, капитан!» обращался он к кому-то. «Приветствую, полковник!», «Добрый вечер, доктор!», «Генерал, рад вас видеть!» Лесть была очевидной, и клиенты всегда усмехались – нас, мол, на это не возьмешь, однако всем это нравилось.

У Билли была необычайная любовь к обуви. Он всегда удовлетворенно кивал, увидев на ком-то новую пару. «Хорошая кожа», обычно приговаривал он с твердой уверенностью, «приятно работать с такими ботинками», и сразу же владелец ботинок испытывал какую-то дурацкую гордость от своего хорошего вкуса. Если обувь была старенькой, Билли, бывало, внимательно присматривался к блеску, наведенному его щетками, говаривал: «Только хорошая старая кожа может так отражать свет, лейтенант». А если кто-то появлялся в дешевых туфлях, его молчание было красноречивее слов. Все, кто знал Билли, считали его счастливым, удивительно счастливым человеком. Он получал удовольствие от своего труда, а деньги для него не играли значительной роли. Когда вы клали монету ему в ладонь, он даже не смотрел на нее – все его внимание было сосредоточено на ваших ботинках и на вас самих; и каждый отходил от Билли с чувством удовлетворенного самолюбия.

Как-то ночью я не ложился до рассвета – участвовал в каком-то студенческом веселье, а под утро остановил машину в заброшенной части города, километра за четыре от колледжа, почувствовав, что хочу спать и не в состоянии доехать домой. Я отвел машину на обочину и устроился на заднем сиденье под одеялом, которое всегда возил с собой. Через минуту меня разбудили шаги на тротуаре рядом, и мужской голос тихо произнес:

– Доброе утро, Билл!

Я не видел того, кто поздоровался первым, но сразу узнал другой голос, усталый и раздраженный.

– Привет, Чарли! – Голос был знакомый, но я не мог вспомнить, кому он принадлежит. Человек заговорил снова, но тон его вдруг изменился:

– Доброе утро, профессор! – произнес он с какой-то злорадной сердечностью. – Доброе утро! – повторил он. – Вы только посмотрите на эти ботинки! Вы их носите – дайте вспомнить – в четверг будет уже пятьдесят шесть лет, а они все такие же блестящие! – Голос принадлежал Билли, слова и интонации были те же, которые помнил весь город с чувством приятного удовлетворения, но сейчас они звучали какой-то пародией, диссонансом.

– Не обращай внимания, Билл, – неуверенно пробормотал первый голос, но Билли не останавливался.

– Я просто влюблен в эти ботинки, полковник, – продолжал он с каким-то желчным удовлетворением от собственных слов. – Все, что мне нужно, полковник, это заниматься чьими-то ботинками. Разрешите мне их поцеловать! Пожалуйста, позвольте мне поцеловать ваши ноги! – Накопленная за долгие годы горечь изливалась в каждом его слове. Чуть ли не полчаса, стоя на тротуаре среди трущоб, в которых он жил, Билли упражнялся в пародии на самого себя. Время от времени приятель пытался остановить его:

– Не нужно, Билл, не нужно, говорю тебе. Не обращай внимания.

Но Билли не замолкал. Еще никогда в жизни я не слышал такого алого и горького презрения в человеческом голосе, презрения к людям, которые снисходительно похлопывали его по плечу, и еще большего презрения к самому себе… Вдруг Билли резко остановился, горько рассмеялся и сказал:

– Пока, Чарли!

Приятель тоже улыбнулся, слегка стесняясь, и ответил:

– Не позволяй им согнуть себя, Билл.

Их шаги стихли в противоположных направлениях.

Никогда больше я не чистил ботинок у Билли и обычно обходил стороной его рабочее место. Лишь однажды я забыл об этом и снова услышал голос Билли: «А вот это уже настоящий блеск, начальник!» Я поднял глаза и увидел лицо Билли, которое прямо-таки светилось удовольствием, отражаясь в блестящем ботинке, который он держал в руках. Я посмотрел на крепкого мужчину в кресле и увидел его ласковую улыбку; затем повернулся и зашагал по тротуару, и мне было стыдно за себя, за этого мужчину, за Билли и за весь род человеческий…

– Она вернулась в город, – сказал отец Бекки, и дядя Айра ответил:

– Да, это нам известно… И Майлз тоже вернулся. – Тут он добавил: – Как дела, Майлз? Многих сегодня прикончил? – Впервые за много лет я услышал в другом голосе те же нотки оскорбительной издевки, которые присутствовали в голосе Билли.

– Перевыполнил норму, – ответил дядя Айра, повторяя мой ответ на его вопрос неделю назад – годы назад – на газоне рядом с его домом, и дядин голос с безжалостным сарказмом воспроизводил мои собственные интонации.

– О, Майлз, – чуть не простонала Вильма, и что-то в ее голосе заставило меня содрогнуться, – я хотела зайти к тебе и рассказать о том… что случилось. – Тут она деланно рассмеялась, изображая смущение.

Маленькая тетя Алида хихикнула, подхватывая разговор Вильмы со мной:

– Мне так неудобно, Майлз. Я не совсем понимаю, что произошло, – от одного тона ее голоса меня чуть не выворачивало, – или как об этом рассказать, но… я снова пришла в сознание. – Голос маленькой старушки изменился. – Не нужно объяснять, Вильма, – она прекрасно имитировала мой голос и манеру разговора. – Я хочу, чтобы ты ни о чем не беспокоилась, только забыла обо всем.

Они все рассмеялись – беззвучно, растягивая губы в пародии на улыбку, с абсолютно холодными глазами. Теперь я знал, что это вовсе не были Вильма, дядя Айра, тетя Алида и отец Бекки, – они вообще не были людьми, и меня чуть не вырвало. Бекки сидела рядом, прижавшись к стене, с белым, как мел, лицом, и по выражению ее глаз я понял, что она почти потеряла сознание.

Я изо всех сил ущипнул ее за руку, одновременно прикрыв ей рот ладонью, чтобы она не вскрикнула от внезапной боли. Увидев, что кровь приливает к щекам, я костяшками пальцев до боли тер ей лоб, пока в глазах у нее не появилось выражение удивления и злости. Прижав палец к губам, я помог ей встать. Стараясь не шуметь, с туфлями в руках, мы выбрались с веранды. На тротуаре мы обулись и направились по бульвару Вашингтона к моему дому.

Все, что Бекки могла полустоном выжать из себя, было: «О, Майлз!»

Поднимаясь по ступеням на свою веранду, я обнаружил какую-то фигуру в качалке; когда она пошевелилась, я увидел блестящие пуговицы и синюю форму.

– Привет, Майлз, Бекки! – спокойно произнес человек. Это был Ник Гриветт, шеф городской полиции. На лице у него застыла добродушная улыбка.

– Привет, Ник, – произнес я как можно более небрежным тоном. – Что-то случилось?

– Нет, – он покачал головой, – ничего. – Он остановился, приветливо улыбаясь. – Ты не против зайти в полицию… то есть ко мне на службу, Майлз?

– Ладно, – кивнул я. – В чем дело, Ник?

Он слегка пожал плечами:

– Ничего серьезного. Так, пара вопросов.

Но я настаивал:

– О чем?

– Да… – он снова пожал плечами. – Во-первых, насчет того тела, что вы с Беличеком нашли, – нужно оформить протокол.

– О'кей. – Я повернулся к Бекки. – Пойдешь со мной? – небрежно спросил я. – Это не займет много времени, да, Ник?

– Ну да, – ответил тот. – Минут десять-пятнадцать.

– Ладно. Возьмем мою машину?

– Лучше мою, Майлз, если ты не против. Я подвезу тебя домой, когда мы закончим. – Он кивнул в сторону: – Я поставил машину к тебе в гараж, рядом с твоим «фордом», Майлз. Ты оставил двери открытыми.

Я кивнул, будто все шло как следует, хотя на самом деле было наоборот.

Естественно, проще всего было оставить машину на улице, если не считать того, что полицейская звезда на дверце может отпугнуть людей, которых ты ждешь. Я отступил в сторону, пропуская Ника вперед, и зевнул с небрежным видом. Ник направился к лестнице – крепко сбитый, небольшого роста человек, его подбородок как раз доставал до моего плеча. Как только он приблизился ко мне, я изо всей силы ударил его кулаком в нижнюю челюсть.

Но это ведь не так просто – свалить человека одним ударом, если вы не специалист этого дела. Ник пошатнулся и упал на колени. В тот же миг я схватил его одной рукой за шею, заламывая ему голову назад, и он вынужден был подняться на ноги, чтобы не задохнуться. Я увидел его лицо – глаза были холодные, жестокие и лишенные всяких эмоций, как у акулы. Я вытащил у Ника пистолет, уперся дулом ему в спину и отпустил его. Ник понял, что я не шучу, и стоял неподвижно. Тогда я сковал ему руки за спиной его собственными наручниками и повел в дом.

Бекки тронула меня за рукав.

– Майлз, это уже слишком, Майлз, нам нужно бежать! – Я взял ее за обе руки, внимательно взглянул в лицо и кивнул:

– Да, я хочу, чтобы ты отсюда выбралась, Бекки. Из этого города и как можно дальше; и я хочу, чтобы ты немедленно взяла мою машину. Я тоже собираюсь бежать. Но я буду не просто бежать, я не отступлю без борьбы здесь, в Санта-Мире. Не беспокойся за меня – я буду держаться от них подальше, но мне нужно остаться. Однако я хочу, чтобы ты была в безопасности и не мешала.

Она посмотрела мне в глаза, закусила губу и покачала головой.

– Мне не нужна просто безопасность, без тебя. Какой в ней толк?

Я хотел что-то сказать, но она добавила: