Текст книги "Аннигиляция"

Автор книги: Джефф Вандермеер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

03: Заклание

Я молча шла между сосен и кипарисов, вырастающих из черных луж, продираясь через вездесущий серый мох. В ушах будто гремела мощная симфония. Все вокруг было пропитано эмоциями, прямо сочилось ими, и я уже не воспринимала себя как биолога – я стала гребнем набирающей мощь волны, готовой обрушиться на берег. Совершенно по-новому мне виделось, как лес переходил в болото, а затем в солончак. Тропинка сузилась и шла теперь по гряде; мутные, заросшие озерца по правую руку, а протоки – по левую. Извиваясь меж зарослей тростника, они образовывали своего рода лабиринт. Вдалеке из ниоткуда возникали «оазисы» – островки из почерневших деревьев. Тростник цвел, отливая золотым и коричневым, и на фоне него скрюченные стволы смотрелись дико. Все кругом было неподвижно и купалось в необычном свете, а ожидание чего-то неминуемого будоражило не на шутку.

На горизонте высился маяк. По дороге к нему, если верить карте, были развалины деревни. Тропу устилали обломки тяжелого плавника, покореженные и заброшенные в глубь материка каким-то странным ураганом. В высокой траве водилось бесчисленное множество малюсеньких красных кузнечиков. Здесь явно не хватало лягушек, чтобы проредить их популяцию. Тут и там попадалась примятая трава: это гигантские рептилии, понежившись на солнце, сползали обратно в воду. В небе в поисках жертвы кружили хищные птицы, описывая четкие, почти геометрические узоры.

Я шла, шла, а маяк все не приближался, и в окутавшем меня коконе безвременья можно было предаться мыслям о башне, о предназначении нашей экспедиции. Тогда я, пожалуй, перестала задаваться вопросом, было ли то, что мы обнаружили внутри башни, частью обширной биологической сущности земного (а то и внеземного) происхождения. Вопрос этот представлялся настолько монументальным, что задумайся я над ним, он бы сокрушил мое сознание, подобно лавине.

Итак. Что я знаю – конкретно?… Некий… организм… расписывает внутренние стены башни живыми словами, причем, вероятно, уже долгое время. Среди слов зарождаются и развиваются целые подчиненные экосистемы, но стоит словам увянуть – гибнут и они. Впрочем, это лишь побочный эффект: слова просто создают комфортные условия для развития ареала. Само по себе это не говорит ни о чем, но по тому, как существа, живущие в словах, приспособились к среде обитания, можно сделать выводы о башне. Например, споры, которые я вдохнула, открыли мне истинное зрение.

Я застыла как вкопанная, пораженная этой мыслью. Тростник вокруг волнами колыхался от ветра. Я предполагала, что психолог посредством гипноза заставила меня видеть башню как архитектурное сооружение, а не как живой организм, и споры подарили мне иммунитет к этому внушению. Но что если все гораздо сложнее? Что если сама башня каким-то образом тоже внушала нечто подобное (своего рода защитная мимикрия), и споры сделали меня невосприимчивой к этой иллюзии?

Чем дольше я об этом думала, тем больше возникало вопросов, а ответов по-прежнему не было. Какую функцию выполнял Слизень (я решила, что организму, создающему слова, необходимо дать имя)? Зачем, собственно, писать весь этот текст? Подойдут любые слова или именно эти? Откуда они берутся? Как слова взаимодействуют с организмом башни? Иначе говоря, состоят ли Слизень и Башня в отношениях симбиоза или паразитизма? Слизень – порождение Башни или сначала существовал отдельно, а потом попал в ее зону влияния?… Увы, без образца стены Башни сказать было нечего, даже навскидку.

Поэтому я снова вернулась к тексту: «Там, где покоится зловонный плод, что грешник преподнес на длани своей…» Осы, птицы и другие животные, строящие гнезда, часто используют какую-то неизменную основу, но прибавляют к ней все, что найдут поблизости. Так можно было бы объяснить кажущуюся бессвязность слов: они выступают в роли строительного материала. Возможно, именно поэтому руководство запрещает приносить в Зону Икс высокотехнологичное оборудование: ведь если им сможет воспользоваться нечто, населяющее Зону Икс, это обернется неизвестными – и катастрофическими – последствиями.

Болотный лунь нырнул в заросли неподалеку и выпорхнул, держа в когтях трепыхающегося кролика. Меня вдруг осенило: прежде всего слова – то, как они написаны, – жизненно необходимы либо для Башни, либо для Слизня, либо для них обоих. Я вспомнила увядшие следы более ранних слов. Процесс написания повторялся столько раз, что в деятельности Слизня можно было усмотреть биологическую потребность. Этот процесс, вероятно, обеспечивал репродуктивный цикл Башни или Слизня. Возможно, он жизненно важен для Слизня, а Башня извлекает какую-то свою пользу. Или наоборот. Возможно, сами слова ничего не значат – важен лишь сам процесс «оплодотворения», который считается завершенным, когда исписана вся внутренняя стена Башни.

Как я ни пыталась сохранить звучание арии в голове, все эти размышления грубо вернули меня к реальности. Я снова стала обычным человеком, бредущим по природному ландшафту знакомого типа. Слишком много переменных – слишком мало фактов. Мои базовые предположения могли быть в корне неверны. В частности, я исходила из того, что ни Башня, ни Слизень не обладают разумом (в смысле, свободой воли). Впрочем, даже в обратном случае теория размножения все еще подходила, но ведь были и другие варианты: например, ритуал, как в каком-нибудь обществе или культуре. Теперь я пожалела об отсутствии антрополога, хотя сама изучала общественных насекомых и обладала кое-какими познаниями в этой области.

Если же это был не ритуал, тогда речь шла об общении, причем осмысленном, а не биологически мотивированном. Что могли слова на стене сообщать Башне? Напрашивался вывод – по крайней мере, я так думала, – что Слизень не просто жил в Башне, а выходил далеко за ее пределы, собирал слова, переваривал их, даже не понимая смысл, а затем возвращался обратно. Слизень поглощал слова путем запоминания. Строки текста на стенах Башни могли быть какими-то данными, которые Слизень приносил в Башню для анализа.

Но даже о части большого целого можно думать лишь до определенного предела. Целое по-прежнему зловещей тенью нависает над тобой, и самый размер этого воображаемого левиафана вгоняет в ступор и путает мысли. Пришлось оставить вопрос в таком виде до тех пор, пока не появится возможность записать его на бумаге и уже зрительно попытаться собрать все воедино.

Маяк на горизонте начал расти. Его вид подавлял меня, и к тому же я поняла, что, по крайней мере, в одном топограф была права: оттуда мое приближение можно увидеть за много километров. Однако в то же время ясность в груди – еще один побочный эффект спор – продолжала преобразовывать меня, и когда я дошла до заброшенной деревеньки на полпути к маяку, то чувствовала, будто смогу пробежать марафон. Впрочем, я не верила этому ощущению. Мне вообще казалось, что все кругом – сплошная ложь.

* * *

Увидев, в каком состоянии вернулись члены одиннадцатой экспедиции, я часто размышляла о восторженных отчетах первых исследователей. Зона Икс возникла 30 лет назад после некоего так и не объясненного «Явления», в результате которого этот клочок дикой природы рядом с военной базой оказался отрезанным от внешнего мира и подвергся всевозможным необъяснимым изменениям. До этого там, в своеобразном заповеднике, жили люди. Их было немного – по большей части неразговорчивые потомки рыбаков. Когда их не стало, многие списали это на процесс вырождения, начавшийся несколькими поколениями ранее.

Появление Зоны вызвало оторопь и смятение. Надо отметить, что и по сей день немногим известно о ее существовании. По официальной версии правительства, произошла локальная природная катастрофа, вызванная военными экспериментами. Эту историю в течение нескольких месяцев по частям скармливали СМИ – настолько плавно, что для населения она стала частью общей шумихи по поводу проблем экологии. Спустя всего два года о Зоне Икс вспоминали только любители теорий заговора и прочие маргинальные элементы. К тому времени, как я записалась добровольцем и получила допуск к засекреченной информации о том, что произошло на самом деле, Зона Икс стала для обывателей не более чем мрачной сказкой, над которой никто особо и не задумывался. Если вообще задумывался. Забот и без того хватало.

На подготовительных курсах нам сообщили, что первая экспедиция отправилась в Зону через два года после «Явления», когда ученые нашли способ пробиться через границу. Именно первая экспедиция разбила базовый лагерь, составила приблизительную карту Зоны Икс и отметила на ней основные ориентиры. Им открылась девственная пустошь, без всяких следов человеческой жизни, над которой стояла, можно сказать, неземная тишина.

– Я чувствовал себя свободнее, чем обычно, но в то же время и более скованно, – говорил один из участников экспедиции. – Мне казалось, можно делать что угодно – при условии, что я не против того, чтобы за мной наблюдали.

Другие участники упоминали об ощущении эйфории и нестерпимом сексуальном желании, которые нельзя было объяснить и которые руководство в итоге сочло несущественными.

Если и было в отчетах что-то подозрительное, это следовало искать в мелочах. Например, нам не показали дневники участников – только дали послушать длинные беседы, записанные на пленку. По мне, это означало, что нас не хотели приобщать к их реальному опыту (впрочем, тогда мне это казалось паранойей).

Некоторые описывали заброшенную деревню, и в их словах я улавливала несоответствия: уровень упадка и разрушения указывал на то, что деревню забросили не пару лет назад, а значительно раньше. Впрочем, даже если кто-то и обращал на это внимание, из всех отчетов эти замечания вымарали.

Теперь я знала наверняка: записи нам прокручивали по той простой причине, что какой бы секретной ни была эта информация, обладание ею ни на что не влияло. Отсюда следовал лишь один логический вывод: руководство знало, что домой мы вернемся не все. Если вообще вернемся.

* * *

Заброшенная деревня практически слилась с естественным ландшафтом. Я, собственно, даже не заметила, как наткнулась на нее. Дорога нырнула в лощину, и вот она: десяток с небольшим домов в окружении чахлых деревцев. Крыш почти не осталось, и тропа, вившаяся между домами, терялась под крошкой и обломками. Некоторые деревянные стены еще стояли, черные от гнили бревна поросли лишайником, но большей частью обратились в труху. Можно было заглянуть внутрь домов. Там валялись остатки стульев и столов, детские игрушки, сгнившая одежда, упавшие потолочные балки, покрытые мхом и плющом. Над всем этим запустением стоял резкий запах какой-то химии и гниющей падали. Некоторые дома практически сползли в проток и стали похожи на скелеты тварей, пытающихся выбраться из воды. Складывалось ощущение, что поселение забросили лет сто назад, осталось лишь смутное напоминание о случившемся.

В комнатах, когда-то служивших кухнями, гостиными или спальнями, попадались растительные фигуры из мха и лишайника высотой метр-полтора и больше, практически бесформенные, но в которых угадывалось подобие конечностей, голов и туловищ. Они как будто слегка покачивались от ветра или собственного веса. А может, просто показалось.

Одна такая «композиция» поразила меня до глубины души. Четыре фигуры – одна «стояла», а три другие разложились настолько, что будто «сидели» на диване за кофейным столиком (точнее, за тем, что от него осталось). Все они были повернуты лицом в дальний угол гостиной, к груде кирпичной крошки, образовавшейся на месте камина и печной трубы. Сквозь затхлость и сырость неожиданно прорезался аромат лайма и мяты.

Ни о «композиции», ни о ее смысле или моменте прошлого, запечатленном на ней, думать не хотелось. Я не чувствовала умиротворенности – лишь какую-то незавершенность. Пора было идти дальше, но сперва я взяла образцы. Нужно было задокументировать каждую находку, но фотографий было недостаточно. Я срезала комок мха со «лба» одной из фигур, подобрала несколько деревянных щепок, даже соскребла плоть дохлых животных: лисы, всей скрюченной и засохшей, а также какой-то крысы, которая погибла день или два назад.

На выходе из деревни случилось странное. Ко мне сквозь проток, разрезая воду, двигались две линии. Я перепугалась, достала бинокль, но он оказался бесполезен: вода в солнечных бликах была непрозрачной. Что это: выдры? рыбы? еще что-то?… Я приготовила пистолет.

Тут из воды выпрыгнули дельфины. Мне показалось это настолько же необычным, как первый спуск в Башню. Да, я знала, что местные дельфины адаптировались к пресной воде и иногда заплывали сюда из моря. Однако, когда мозг ожидает чего-то определенного, любое не отвечающее ожиданиям происшествие удивляет. Затем произошло нечто еще более выбивающее из колеи. Проплывая мимо, ближайший из дельфинов склонил голову набок, и я на мгновение встретилась с ним глазами. Взгляд оказался не дельфиний, а почти человеческий, причем до боли знакомый. Дельфин тут же отвернулся, и оба они снова скрылись под водой, так что проверить еще раз не было возможности. Я стояла и смотрела им вслед, а они двойной линией плыли дальше, к заброшенной деревне. Меня посетила пугающая мысль: неужели вся природа вокруг – не природа, а что-то вроде маскировки?

Потрясенная этим, я продолжила свой путь к маяку. Теперь он стал больше, давил тяжестью и властностью, весь в черно-белую полоску, с красным верхом. Пока я не дойду до него, укрыться негде. С возвышения наблюдатель увидит во мне нечто, выделяющееся на фоне ландшафта. Нечто чужеродное. Возможно, даже опасное.

* * *

До маяка я добралась незадолго до полудня. По дороге я не забывала пить и даже перекусила, но все равно чувствовала себя усталой: видимо, сказывался недосып. Кроме того, последние метров триста оказались очень напряженными. Я не забыла о предупреждении топографа и держала пистолет у бедра. Не аргумент против мощной винтовки, но все же лучше, чем ничего. Я не сводила глаз с окошка посередине черно-белой, выложенной спиралью стены маяка и панорамных окон наверху, готовая среагировать при малейшем намеке на движение.

Маяк находился прямо перед гребнем дюн – изогнутых, как накатывающая на океан волна, – за которыми простирался пляж. Вблизи он действительно напоминал крепость (во время обучения об этом почему-то умолчали). Подтверждалось ощущение, которое сложилось у меня по дороге: трава была высокая, но в радиусе четверти километра вдоль тропы не росло ни одного дерева, все срублены. Еще за десять километров я увидела в бинокль закругленную стену метра три в высоту, торчавшую со стороны, обращенной к болотам. Она явно не входила в изначальную конструкцию.

Со стороны моря, на вершине осыпающейся дюны, возвышалась еще одна стена, даже более укрепленная. Венчали ее куски битого стекла. Подойдя ближе, я разглядела бойницы для винтовок. Стена грозилась опрокинуться со склона на пляж, но этого не происходило: видимо, строители – кто бы это ни был – глубоко заложили фундамент. Создавалось впечатление, что кто-то защищал маяк от нападения с моря. Мне не нравилось это зрелище, так как подобное могло прийти в голову только очень изощренным безумцам.

Помимо этого, кто-то не пожалел времени и сил, чтобы вскарабкаться по маяку и закрепить на стенах заостренные осколки стекла. Эти «шипы» держались на каком-то мощном клее и покрывали маяк от последнего этажа, где находилась сама лампа, до первой трети высоты. Наверху строение опоясывал металлический воротник радиусом метр, укрепленный для надежности проржавевшей колючей проволокой.

Кто-то постарался загородить проход внутрь. Я думала о Слизне и словах на стене, вспоминала обрывки записей участников прошлой экспедиции, их одержимость маяком. Однако, несмотря на все это, я была рада оказаться в прохладной и влажной тени у стены, обращенной в глубь материка. С такого угла попасть в меня было нельзя ни с верхушки маяка, ни из окна посередине. Первую линию обороны я прошла. Если психолог скрывалась внутри, к насилию она решила пока не прибегать.

Стена выглядела так, будто о ней никто не заботился уже очень много лет. Вход в маяк находился за большой неровной дырой. Дверь словно вышибли тараном, и на ржавых петлях болтались только деревянные обломки. Через остатки левой створки внутрь проникала лоза с лиловыми цветами, облепившая всю наружную стену. Утешало одно: какой бы кошмар тут ни случился, это произошло давным-давно.

Внутри, однако, было темно, так что следовало быть начеку. В ходе обучения нам показывали планировку маяка, и я помнила: на первом этаже три комнаты, где-то слева – лестница наверх, а по правой стороне можно попасть назад, в еще как минимум одно просторное помещение. Словом, прячься – не хочу.

Я подобрала камешек и кинула его в дверной проем. Он пролетел мимо выбитых дверей, стукнулся о плитку, потом еще раз и скрылся из виду. Никаких звуков – ни движения, ни дыхания, кроме моего. Тем не менее пистолет я убирать не стала и вошла как можно тише, продвигаясь вдоль левой стены в поисках лестницы наверх.

Во внешних комнатах у основания маяка никого не оказалось. За толстыми стенами практически не было слышно ветра, единственным источником света служили два окошка со стороны входа, так что пришлось включить фонарик. Когда глаза привыкли к полумраку, ощущение заброшенности и одиночества усилилось. Плющ в темноте выжить не смог. Стульев нет. Пол устлан грязью и мусором. Личных вещей в комнатах тоже не осталось.

Посреди широкого открытого пространства начиналась лестница. На ступеньках никого не было, но меня не покидало впечатление, что кто-то прошел здесь совсем недавно. Я уже собралась подниматься, но передумала. Снова пригодился военный опыт топографа: сперва следовало обезопасить тылы и осмотреть заднее помещение. Впрочем, пока я буду наверху, в здание сможет войти кто угодно.

Заднее помещение разительно отличалось от передних. Моего воображения не хватало, чтобы восстановить то, что здесь произошло, – только очень грубо и схематично. Крепкие дубовые столы перевернуты и образуют импровизированную баррикаду. В каждом – куча дыр от пуль, некоторые изрешетило практически целиком. За остатками столов, на стенах и на полу – темные пятна и лужи, свидетельствовавшие о невыразимо чудовищном кровопролитии. Все покрывает пыль, в воздухе витает вонь разложения, тут и там крысиный помет, а в углу – след от спального мешка или кровати, оставленный явно позже произошедшего… Но кто мог спать посреди этой бойни?…

На одном из столов кто-то вырезал свои инициалы: «Здесь был Р. С.» – тоже не так давно. Некоторые бесстыдно оставляют надписи на военных мемориалах, тут же это скорее выглядело как проявление бравады, попытка побороть страх.

Лестница ждала меня, и, чтобы унять подступающую к горлу тошноту, я вернулась к ней и начала подниматься. Пистолет я решила убрать: мне нужна была свободная рука для равновесия. Очень не хватало винтовки топографа – с ней было бы спокойнее.

Подъем вызывал не менее странные ощущения, чем спуск в Башню. Тусклый свет был лучше свечения внутри Башни, посеревшие стены тоже пугали, только по-своему. Их покрывали кровавые пятна: большей частью густые подтеки, разводы, иногда – брызги, как будто не один человек пролил кровь на этих ступеньках, спасаясь от нападавших снизу.

По стене шли надписи, но они совершенно не походили на текст в Башне: в основном инициалы, но попадались и небольшие похабные картинки, а также фразы более личного характера. Некоторые – подлиннее – могли подсказать, что же здесь произошло: «4 ящика с едой 3 ящика с медикаментами питьевая вода на 5 дней если расходовать с умом; патронов хватит на всех если понадобится». Были и признания, но их я приводить не буду. Отмечу только, что они были искренними, будто люди, писавшие их, либо уже умирали, либо знали: им осталось недолго. Так много людей, так много нужно сказать – и так мало это значит.

А еще здесь валялись вещи: ботинок без пары… обойма от автоматического пистолета… заплесневелые пробирки (образцы давно разложились или превратились в тошнотворную жижу)… распятие, которое выглядело так, будто его вырвали из стены… отсыревший планшет с рыжим налетом ржавчины на металлических частях… и – самое жуткое – рассыпавшийся плюшевый заяц с обтрепанными ушами. Скорее всего, кто-то тайком взял его в экспедицию – на удачу. С тех пор как Зону Икс окружила граница, детей тут, насколько я знаю, не бывало.

Примерно на полпути наверх оказалась площадка – именно здесь накануне ночью я заметила первую вспышку. Тишина давила на уши, никаких звуков движения надо мной я не слышала. Из двух окон – слева и справа – поступало больше света. Кровавые подтеки здесь прекращались, но стены по-прежнему были испещрены выбоинами от пуль. Пол был весь усыпан гильзами, но кто-то смел их в сторону, чтобы освободить дорогу к следующей лестнице. У левой стены в куче валялись винтовки и пистолеты, в том числе древние и не военного образца. Трудно сказать, когда из них в последний раз стреляли. Вспомнились слова топографа, и я уже не удивилась бы, попадись мне мушкетон или что-нибудь еще в этом роде.

Все вокруг покрывали пыль и плесень. Напротив крошечного квадратного окошка, за которым виднелся пляж и заросли тростника, на гвозде болталась сломанная рамка с поблекшей фотографией. Стекло, в пятнах и зеленых разводах плесени, пересекала трещина. На черно-белом снимке были изображены двое мужчин у подножия маяка, чуть в стороне стояла девушка.

Одного из мужчин – лет пятидесяти на вид, в рыбацкой кепке – кто-то обвел маркером. Широкое, грубое лицо, правый глаз сверкает орлиным взором, левого почти не видно из-за прищура. Другие черты, за исключением очертаний волевого подбородка, теряются за густой бородой. Мужчина не улыбался, но и не хмурился. Я достаточно общалась со смотрителями маяков и поэтому могла с уверенностью сказать, что это один из них. Было в нем нечто такое (может, из-за того, как пыль странным образом обрамляла его лицо), что заставляло признать в нем смотрителя. Или, может быть, я слишком много времени провела здесь, и мозг начал искать ответы на любые вопросы, даже самые простые.

Округлая громада маяка на фоне была яркой и четкой, дверь еще цела, никакого намека на то, что я увидела здесь. Интересно, когда сделали снимок? За сколько лет до того, как все произошло? Сколько лет смотритель жил по своему распорядку и соблюдал свои ритуалы? Общался ли он с местными, ходил ли в пивную?… Наверное, у него была жена. Может, девушка на фотографии – его дочь. Возможно, его знали все. Или, наоборот, он жил затворником. А может, и то и другое… В любом случае теперь это не имело никакого значения.

Я смотрела на него, пришельца из прошлого, стараясь понять по заплесневелому снимку, по линии скул, по бликам в глазах, как он повел себя, какими были его последние часы. Удалось ли ему уйти вовремя или нет? Может, он уже давно истлел в каком-нибудь потайном углу на первом этаже?… А может – меня вдруг передернуло от мысли, – он ждал наверху. В каком-то виде.

Я вынула снимок из рамки и сунула в карман. Смотритель пойдет со мной, хотя его вряд ли можно считать оберегом. На лестнице меня посетила забавная мысль: я не первая, кто прикарманивает эту фотографию. Кто-то всегда возвращается, чтобы снова вставить ее на место и обвести смотрителя.

* * *

Следы кровопролития продолжались, но тел я больше не встретила. По мере подъема усиливалось ощущение, что здесь совсем недавно кто-то жил. Сквозь затхлый воздух пробивался запах пота и чего-то вроде мыла. На лестнице было меньше мусора, стены были чистыми. Когда остался последний пролет перед помещением с лампой, я уже приготовилась к тому, что там меня кто-то ждет.

Я снова достала пистолет… но опять никого не увидела: лишь несколько стульев, коврик, полуразвалившийся столик и толстые стекла – на удивление целые. В центре помещения стояла лампа, помутневшая от пыли и времени. Отсюда открывался вид на многие километры вокруг. Я задержалась ненадолго, рассматривая дорогу, по которой пришла сюда: вот тропа, вот какое-то темное пятно в отдалении (судя по всему, деревня), а правее – окраина болот, переходящая в лесистые заросли со скрючившимся от беспощадного морского ветра кустарником. Кусты цеплялись за почву, предотвращая эрозию и препятствуя наступлению дюн, поросших пучками жесткой травы… униолой метельчатой. Там начинался пологий склон к усыпанному блестящей галькой пляжу, волнам и прибою.

Я перевела взгляд в сторону базового лагеря, укрывшегося среди болот и далеких сосен. Оттуда клубами валил черный дым (это могло означать что угодно), а со стороны Башни исходило, преломляясь в солнечных лучах, какое-то своеобразное свечение. Думать о нем не хотелось – достаточно того, что я видела это свечение, была настроена на него. Никому из моих оставшихся спутниц – ни топографу, ни психологу – не дано было увидеть это непостижимое расплывчатое зарево, и это будоражило.

Затем я переключилась на стулья и стол в поисках ответов на… да на что угодно. Еще через пять минут мне пришло в голову откинуть ковер. Под ним скрывался квадратный люк размером полтора на полтора метра, ручка его была вделана между досками в полу. Я оттолкнула стол, от жуткого скрипа свело скулы. Затем я с каким-то идиотским выкриком вроде «У меня пистолет!» быстро (на случай если внутри кто-то прятался) отворила крышку люка и прицелилась: в одной руке пистолет, в другой – фонарь.

Как будто издалека до меня донесся грохот упавшего на пол пистолета. Фонарик в руке задрожал, но его я не уронила. Я не могла поверить в то, что увидела перед собой, и не понимала, на каком свете нахожусь. За люком оказалось помещение метров пять глубиной и метров десять в ширину. Там лежал знакомый рюкзак, оружие, бутыли с водой и большой фонарь – значит, психолог здесь все-таки побывала. Однако теперь ее нигде не было видно.

Но не от этого у меня перехватило дыхание и подкосились ноги. Самым сильным ударом стал огромный, занимавший почти всю каморку холм: какая-то безумная мусорная куча, а в ней – бумаги и сотни журналов, точь-в-точь такие, как те, что выдали нам для записи наблюдений за Зоной Икс. На каждой обложке – должность. Каждый, как выяснилось позднее, исписан от корки до корки. А еще их было гораздо больше, чем участников двенадцати экспедиций.

Под силу ли вам представить, что я почувствовала, впервые заглянув в темную каморку и увидев это?… Наверное, да. Наверное, вы смотрите на эту кучу прямо сейчас.

* * *

Третьей и самой лучшей командировкой, в которую я отправилась после колледжа, стала поездка на самую окраину западного побережья – скрюченный клочок суши у границы обитаемого мира. Здесь, в стране огромных, извергнутых из-под земли каменных образований, окруженных вековым тропическим лесом, умеренный климат боролся с арктическим. Сырость зашкаливала: около восемнадцати тысяч миллиметров осадков в год, и отсутствие капелек воды на листьях было чем-то из ряда вон выходящим. Воздух поражал чистотой, а растительность была такая пышная и густая, что каждый завиток папоротника, казалось, рос для того, чтобы заставить меня почувствовать свое единение с миром. В местных лесах водились медведи, пумы и лоси, а также бесчисленное множество птиц. В протоках плескались огромные, не отравленные ртутью рыбы.

Я жила в деревне с населением триста человек неподалеку от побережья: снимала у одинокой пары коттедж на холме рядом с домом, принадлежавшим пяти поколениям рыбаков. Наиболее выдающимся качеством моих хозяев – как, впрочем, всех их соотечественников – была неразговорчивость. Друзей я там не завела, даже не уверена, дружили ли между собой соседи. Только в местной пивной, куда захаживали все, можно было встретить намек на дружелюбие. Впрочем, потасовок и поножовщин тоже хватало, так что я старалась бывать там пореже. До знакомства с мужем оставалось еще четыре года, и тогда я в общем-то никого не искала.

Бездельничать не приходилось. Каждый день я отправлялась по разбитому серпантину, опасному даже в сухую погоду, к месту, которое здесь называли «Скалистый залив». Там, за каменистым пляжем, лежали магматические пласты, изгладившиеся за миллионы лет и заполнившиеся приливными бассейнами. Утром, во время отлива, я делала снимки, замеряла бассейны, составляла каталог обитавших в них организмов. Порой я задерживалась там до прилива, ходила в резиновых сапогах по колено в воде и позволяла брызгам волн, разбивающихся о берег, промочить меня насквозь.

В приливных бассейнах водилась уникальная разновидность мидий, состоявших в симбиозе с рыбами под названием «гартнер» (в честь ученого, открывшего их). По камням ползали несколько видов морских улиток и актиний, а также агрессивный маленький кальмар, которого я звала «святой задира» (научное наименование, естественно, другое), потому что в случае опасности его мантия начинала мерцать белым светом и становилась похожей на головной убор Папы Римского.

Я с легкостью могла пропадать там часами, наблюдая за невидимыми жителями приливных бассейнов. Порой меня поражало, какой удивительный подарок мне достался: не просто возможность без остатка раствориться в настоящем, но при этом быть в полном одиночестве – словом, все, о чем я мечтала во время учебы и практики, вплоть до этого момента.

Но даже тогда, по дороге к дому, мне становилось грустно от осознания, что счастье не вечно. Я знала, когда-нибудь это закончится. Грант давался на два года – кому придет в голову заниматься мидиями дольше? – да и мои исследовательские методы нельзя было назвать ортодоксальными. Эти мысли посещали меня все чаще и чаще по мере того, как близилась дата завершения работы, а перспективы продления казались все более и более призрачными. Вопреки голосу рассудка, я стала все дольше засиживаться в пивной. Утром я просыпалась с гудящей головой, иногда в постели с кем-то знакомым, но чужим. Они молча одевались и уходили, а я понимала: до конца осталось на один день меньше. С другой стороны, я испытывала и некоторое облегчение, пусть и не такое сильное, как грусть: так я хотя бы не стану той, кого местные будут постоянно видеть среди скал, но никогда не признают своей.

Кто это? А, просто старый биолог. Она тут уже целую вечность. Свихнулась на своих мидиях. Разговаривает сама с собой, что-то бормочет, сидя в пивной. А если вежливо попросить…

Увидев кучу из сотен журналов, я вдруг почувствовала, что все-таки стала тем самым «старым биологом». Именно так безумие мира проникает в тебя снаружи, подменяя собой твою реальность.