Текст книги "Элеанор Ригби"

Автор книги: Дуглас Коупленд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– И что она сказала?

– Ничего хорошего. Мол, фермеры не способны отличить сон от яви.

– Как мы во сне?

– Не знаю. Будто они потеряли веру в возможность изменить мир к лучшему. Землепашцы просили разъяснений, и женщина ответила: «Вы решили, будто дети и внуки будут жить в точности, как вы; не ждете перемен и не верите в них».

– Похоже, им предложили выбрать между определенностью и покоем.

– Можно сказать и так. Странно, но фермеров это нисколько не смутило. Они только сказали смиренно: «Пусты». И голос ответил, что глупо опускать руки, а потому придется поступить с ними по-другому.

– О-го.

– Им сказали, что умереть, не имея возможности изменить мир, все равно что не жить. Голос пообещал, будто скоро они услышат слова, которые снова заставят их поверить в будущее.

Наступила тишина. Я сказала:

– Мне было страшно там, на шоссе. Безумие какое-то.

– Прости. Но когда на меня находит, я ничего не могу поделать. А сейчас мне бы поспать.

– Спокойной ночи, Джереми.

– Покойной.

Что было делать с этим странным человеком, только начавшим жить?

Последние недели лета, когда родился Джереми, мы с матерью были не врагами и не друзьями.

С моего согласия мать отыскала в местной газете бесплатных объявлений некую разведенку по имени Алтея, которая жила на окраине города у самого океана и давала уроки рисования. Это была пожилая, рассеянная богиня плодородия, облаченная в шаль. Ученики (далеко не мои сверстники, обремененные сложной эмоциональной жизнью) каждое утро, в одиннадцать, заявлялись в ее подвал. До двух часов мы малевали натюрморты из оставшихся у нее после бурного вечера бутылок. Когда же головная боль хозяйки, являвшаяся прямым следствием выпитого накануне джина, стихала, мы дружно брали мольберты и направлялись в парк у маяка. Устраивались на прожаренных солнцем скалах и рисовали земляничные деревья, покореженные от соли и ветра кедры, спокойный августовский океан и проплывающие в небе облака. Мы сидели, разбившись в группки, а поскольку дело было в семидесятых, взрослые, нимало не стесняясь моего присутствия, рассуждали о множественных оргазмах, дисфункции яичек и кокаиновой зависимости. Я едва удерживала в руках мастихин, когда наша инфантильная модель предавалась воспоминаниям о прошедших выходных, изобилующих сексом и наркотиками, жаловалась на усталость и утверждала, что «к кокаину не привыкают»… В те времена из уст в уста передавалось много подобной лжи. Рисовала я из рук вон плохо, мои картины давным-давно распродали за гроши. Наверное, какой-нибудь претенциозный юнец купил их на сборе средств для Армии Спасения и хохмы ради держит это надругательство над искусством в своей квартире.

Мы с родителями ни словом не обмолвились о младенце. Так что ни Уильям, ни Лесли о нем не узнали. Так было проще. В семье мне отводилась роль тетушки, трудолюбивой старой девы, которая доит коров и кормит цыплят; рождение ребенка не входило в «сценарий», который мы будто все имели на руках.

Расшатанная психика матери сыграла мне на руку: когда у нее из-за всех этих проблем начались припадки, старшие дети решили, что настала очередная черная полоса, и перестали обращать внимание.

Папа ушел с головой в работу и все время пропадал в проектной конторе. В моем присутствии он был молчалив, хотя и не больше обычного. Временами он вздыхал ни с того ни с сего, но мне кажется, что от потрясения отец оправился быстро. А вот мать – напротив: поговорить ей было не с кем, она все держала в себе и переживала куда сильнее меня. Подросткам проще: вследствие общей бездумности им легче взять и выкинуть неугодное из головы. Я в этом отношении от других не отличалась. У меня и в мыслях не было, что с матерью происходит нечто заслуживающее серьезного внимания. Это теперь я внутренне содрогаюсь, думаю о своем тогдашнем бессердечии, а в те годы… Что ж, сделанного не воротишь.

Да, пока не забыла – мать так никогда и не узнала о том, что в первые месяцы после нашей поездки в Италию многие девочки сделали аборты. В школе об этом твердили на каждом углу, так что новость дошла даже до аутсайдеров вроде меня. Девчонки, которые бегали на станцию к «эльфам», привезли с собой «сувениры», четыре в общей сложности. У меня по сей день хранится фотография со златокудрыми красавчиками, чьи отпрыски, вполне вероятно, населяют самые разные точки земного шара. Снимок этот я сделала за день до отъезда. По злому умыслу фортуны мы остались без автобуса и куковали в гостинице, а чтобы убить время, вышли на улицу и сфотографировались все вместе. На пожелтевшей от времени карточке запечатлелась и шумная, пропахшая выхлопом автострада, и столь любимая нами заправочная станция. Однако в глаза бросается совсем иное: в одночасье повзрослевшие лица девочек.

В ту первую ночь на моей квартире Джереми, не проспав и двух часов, вскочил в холодном поту. Я даже не поняла толком – знал ли он, что я его слышу, или обращался сам к себе:

– Женщины вышли на крыльцо! О, как они похорошели – с прежними не сравнить. Они в белых платьях. Везде цветы: в вазах на перилах, в волосах – васильки и ромашки. Красавицы спрашивают голос, что делать дальше.

– И что же им ответили?

– Они получили наказ верить, что каждый из нас по-своему болен, что жизнь – работа, а награды – дело случая и редко раздаются по заслугам. Им сказали, что будет отсрочка и дара они пока не получат. По крайней мере в этом году. Сначала надо протянуть грядущую зиму.

– А дальше?

– Голос смолк. Мужчины и женщины так и остались стоять, не в силах шелохнуться от ужаса. Сеять поздно. Запасы уничтожены. Скоро наступит зима, и они понятия не имеют, как теперь быть.

Джереми умолк и снова заснул.

Существует некая аксиома семейной жизни: подростки тяготеют к своим дядюшкам, тетушкам и кузенам, разъехавшимся по стране, – к родственникам, о которых не слышали годами, к тем, кто участвовал в их судьбе крайне редко. Они рассуждают так: «Да просто родичи никогда не давали им шанса. А мне выпал шанс найти этот самородок, и я положу все силы на то, чтобы связать семью воедино».

Затем оказывается, что вновь обретенные тетушки, дядюшки и кузены очень похожи на ваше ближайшее окружение – разве что веселее, любезнее и не читают нотаций. При них ты сам себе начинаешь казаться взрослее.

Проходят годы, а с ними исчезают легкость и простота общения с найденной родней. Проявляются какие-то трудноразрешимые межличностные проблемы, раздражение и злость друг на друга. Велика вероятность, что просто ты, ты сам, постепенно превращаешься в одного из своих родителей – тех самых людей, от которых твои родственники предпочли смотаться подальше. И наступает полный бардак, что вполне в порядке вещей: семья – бардак по определению.

Я говорю об этом, потому что так происходило и с Джереми. Для всех он стал неким неизвестным родственником, жившим где-то очень далеко и в один прекрасный день постучавшимся к нам в дверь. Мне, конечно, хотелось видеть его остроумным, ловким и чудесным во всех отношениях. Он же, воздадим ему должное, никогда не пытался узреть во мне воплощенное совершенство. Наверное, поэтому я и полюбила его так сильно. К тому же какое-то время до нашей встречи он не скажу, что шпионил за мной, но успел приглядеться, и вряд ли что в моей жизни могло его сильно удивить.

Наутро, после первой ночи, которую Джереми провел в моей квартире, я проснулась от запаха горячей еды. Вскочила на постели и потянула носом: яйца, сливочное масло, соль, растительное мало и легкий привкус зеленого лука – все эти ароматы завитками просачивались в щель под дверью моей спальни. Я накинула плюшевый халат и заглянула на кухню. Джереми, свеженький, как консультант из «Гэп»44
  «Гэп» («Gар») – сеть магазинов, торгующих недорогой и модной одеждой для молодежи.


[Закрыть], спросил:

– Ты какой омлет предпочитаешь, ломтиками или «бэвиз»?

– А что такое «бэвиз»?

– Жидкий.

– Тогда «бэвиз», будьте добры.

Я зашла в ванную и придирчиво осмотрела себя в зеркало: легкая желтизна на щеках, едва заметная отечность. Подумать только, в моей квартире кто-то есть. Готовит завтрак. Он хоть и родной сын, но все-таки… у меня дома еще никто не ночевал. Я стала задумываться о таких практических вещах, как ванная комната: вдруг ее содержимое производит недолжное впечатление? Я не говорю о гигиенических прокладках и прочей женской ерунде, главное – похожа ли она на ванную нормального живого человека. Причудливые технические приспособления вызывают у меня чувство беспомощности; высушенные губки и морские звезды наводят на мысль о вымирании флоры и фауны; стерильная белизна кафеля напоминает о римской гостинице.

Я оценила комнату придирчивым взглядом: все ли тут в порядке в плане обстановки и чистоты. Запахи? Пятна? Желтизна? Недостаток воображения?

Когда я наконец-таки появилась на кухне, Джереми признался:

– По утрам я лучше всего себя чувствую. Тело в основном слушается до обеда, так что стараюсь успеть побольше.

– Ты не обязан готовить завтраки.

– Меня всегда спасало умение приносить пользу.

– Знаешь, у меня похожие ощущения.

– Да? – Он завернул одну половинку пышного бледно-желтого омлета на другую; видимо, добавил взбитые белки.

Я пояснила:

– Мне иногда кажется, что стоит стать бесполезной для общества, как к тебе заявятся посреди ночи и вышвырнут из постели; а все твое барахло, квартиру, работу и счет в банке отдадут тем, кто этого по-настоящему заслуживает.

– И давно у тебя такие мысли?

– Это не мысли: я чувствую так, сколько себя помню.

Он поставил передо мной омлет, толстый, как блинчик, и воздушный. Я ткнула лакомство вилкой: омлет опал.

Джереми спросил, приносит ли мне работа удовлетворение.

– Когда я думаю о крупных компаниях, на ум приходит военный оркестр. Вот в чем, по-твоему, суть военных оркестров?

– Не знаю. В чем же?

– Даже если половина оркестра играет что Бог на душу положит, все равно создастся впечатление, будто звучит музыка. Вся задумка в том, чтобы скрыть фальшь. Это как пианино – пока нажимаешь только черные клавиши и не трогаешь белых, звучит вроде бы нормально, хотя до настоящей музыки далеко.

– Как тебе омлет?

– Отлично. – Я нечаянно взглянула в гостиную. Там царила безупречная чистота, ни единого пятнышка.

– Ну и ну. Джереми, не стоило так напрягаться.

– Кстати, я обратил внимание, что у тебя ни одной семейной фотки, даже на холодильнике.

– Все мечтаю повесить, да никак не соберусь.

– Когда поживешь с людьми подольше, друзей заведешь, в гости начинают приглашать. И все, как водится, показывают семейные альбомы. А мне так странно: смотришь на тех же людей, видишь их на однотипных фотографиях, и раз за разом они становятся старше. У меня мало снимков до двадцати лет – штуки три от силы. Школьные фотографии.

– Ты был прелестным младенцем. Я сразу это поняла, едва ты родился.

Комплимент не произвел на парня никакого впечатления.

– Я, бывало, воровал у друзей их семейные фотографии, – признался он. – Выбирал что помельче, чтобы не хватились. Снимки да одежду всегда забирал с собой, когда переходил от дома к дому. Все думал: когда стану самостоятельным и выберусь из-под опеки, развешу фотки на стенах, и девчонки будут смотреть на них и радоваться, что у меня была семья, любимая семья.

– Хитро.

– Мне всегда нравились девочки «кровь с молоком», от которых пахнет свежескошенной лужайкой – такие втайне грезят о каштановых жеребцах по имени Гром. У всех моих сводных сестер были жиденькие волосы. Бывало, девчонки подкатывали ко мне, а я отказывался. Тогда они стучали родителям, будто бы я стащил остатки курицы из холодильника, хотя сами же ее и съели. Достаточно таких глупостей, чтобы опекунская служба тебя списала.

Я доела и закурила.

– Ну и вид у меня.

– И что?

– Намек понят. А знаешь…

– Ну?

– С утра отправляемся за покупками. Пора обзавестись складной кроватью.

– Отличная мысль.

Скоро мы сидели в моей «хонде» и направлялись в торговый центр на Парк-Ройал. Погода выдалась превосходная, и стекла в машине были опущены. Я спросила Джереми, есть ли у него работа.

– Одно время устроился в гриль-бар поваром, но пришлось бросить, когда начал разваливаться на куски. Бывало, пальцы онемеют, а я стою у разделочной доски и кровью обтекаю, как клубничный компот.

– Не позавидуешь.

– Вот то-то. А когда немота отойдет, начинает трясти. Поэтому ножи с алмазной заточкой уже не для меня. Год назад устроился в один центральный отель; завтраки готовил, крутился как белка в колесе – автобусы прибывали сплошным потоком. Работенка так себе, зато хоть как-то держался на плаву. Однако с прошлого месяца и с этим покончено. Вдруг, будто ниоткуда, как скрутит по рукам и ногам – редко, но в кухне находиться все равно стало рискованно. А в последнее время на меня уж больно часто усталость наваливается.

Несколько минут спустя мы были у торгового мегацентра и направились в один из магазинов сети «Скала», где торговали мебелью со скидкой. Перед нами раскрылись стеклянные двери, и меня поразило представившееся взгляду зрелище: матрасы и мебель всех видов, расставленные совершенно беспорядочно; дыхание перехватывало от витающих в воздухе синтетических молекул. Мы присмотрели ту часть зала, где матрасов было на первый взгляд побольше, и, не нацеливаясь ни на что определенное, растерянно озирались в неверном свете желтоватых ламп.

– Добрый день, меня зовут Кен. Чем могу быть полезен? – К нам подошел мужчина. Он был чуть постарше меня, и цвет его лица выдавал, я бы сказала, пристрастие к горячительным напиткам.

– Хотим купить складную кровать.

Джереми сказал:

– И еще тебе нужна нормальная двуспальная постель.

Я так рот и разинула:

– Что?

– Слушай, мам, ты прости, но нельзя же всю жизнь спать на детской раздвижной кушетке. Ты взрослая женщина. Представь, если к тебе придет кавалер и увидит, на каком безобразии ты спишь. Как пятнадцатилетняя девчонка! Что он подумает?

Джереми прав – о чем я думала столько лет?

Кен вызвался помочь:

– Подыщем и то, и другое. Для начала посмотрим двуспальные кровати. Предпочитаете что-нибудь конкретное?

– Нет. – Все происходило слишком быстро.

– Любите спать на жестком матрасе или же на мягком?

– Никогда не задумывалась.

– Позвольте вам кое-что предложить.

– Мне любой матрас подойдет. Я вполне могу обойтись без продавца, и…

– Я не продавец, а консультант по сну. И пока вы не купили первое попавшееся, предлагаю обратить внимание на этот экземпляр. – Продавец взял лист прозрачного твердого пластика и разложил его на матрасе. – Прилягте. Можете опустить сюда ноги.

Я послушалась, и Кен задумчиво на меня взглянул.

– Как видно, во сне вы левша.

– Что-что?

– Во сне мы тоже разделяемся на левшей и правшей – как в письме или бейсболе. Я в основном сплю на правом боку.

– Это что-то новенькое.

Он склонился и осмотрел мою спину.

– О-хо-хо.

– Что-то не так?

– Ну. Позвоночник провис. Вам нужен матрас с жесткой опорой. Попробуйте-ка.

Надо отдать Кену должное – он был хорош. Я прыгала с матраса на матрас, как кабацкая потаскушка; Джереми же тем временем задавал разумные вопросы. При крупных покупках меня всегда сопровождали либо мать, либо Лесли, а тут наступило нечто совсем новое. Было здорово; в конце концов, я подобрала такой шикарный матрас со вшитыми пружинами, что меня просто тянуло прилечь.

– Ну что ж, – сказал Кен, взглянув на моего спутника, – посмотрим, что найдется подходящего для вас. Какие-то особые пожелания?

– Главное, чтобы легко было вставать и ложиться.

– В вашем-то возрасте?

– У меня, хм… – Джереми не мог отважиться и произнести ненавистный диагноз вслух.

Я пришла ему на выручку:

– Рассеянный склероз.

Сын добавил:

– Иногда мне тяжеловато вставать.

Кен зарделся.

– Рассеянный склероз? Да что же вы сразу-то не сказали? У моего свояка та же зараза. Дело дрянь.

Мне подобное замечание показалось грубоватым, однако Джереми, похоже, нисколько не задело.

– И не говорите!

Кен сказал:

– Зовут-то вас как?

– Джереми.

– Знаешь что, парень, давай-ка подберем тебе идеальный вариант для сна.

Мы направились к раскладным кушеткам. Нынешние модели совсем не походили на те, что производились в далеких шестидесятых и были в доме моей бабушки, где я порой ночевала.

Когда пришло время расплачиваться, Кен подвел итог и спросил:

– Лиз, вы бы что предпочли? Скидку на тридцать долларов со своего матраса с комплектом пружин или бесплатный телевизор с двадцатидюймовым экраном?

– Очень смешно.

– Нет, я серьезно.

– Хотите подарить мне телевизор?

Консультант подманил нас с Джереми, и мы подошли поближе.

– Короче, дело такое. Мне здесь пару дней работать осталось, так что поделюсь секретом. Сейчас столько везде матрасов – жуткая конкуренция, и производители готовы на что угодно, лишь бы сбыть товар.

– Но целый телевизор в подарок?…

– Вы на минуточку задумайтесь, что такое матрас – ничто, воздух. Как попкорн в театре. Производство одного матраса обходится изготовителю в восемнадцать центов. Да они с пятидесятых годов станки не обновляли. Сплошное надувательство.

Я сказала, что никогда раньше об этом не задумывалась.

– Верно вам говорю, так и есть. Джереми, а ты хочешь барбекю вдобавок к своей односпальной?

Сын сострил:

– Да уж, Кен, мне только барбекю не хватало, с моим-то образом жизни.

– Тоже мне, умник. Тебе так и так полагается. А как с финансами – есть работенка?

– Куда там.

– Вот и чудненько. Тогда не долго думая устраивайся сюда; пусть склероз на тебя поработает. Кресло-каталка есть?

– Имеется.

– Отлично. Продажи поднимутся на четверть, гарантированно.

– Неужели?

– О да. Калекам особое сочувствие. Изменить уже ничего не изменишь, а вот выгоду извлечь – другое дело.

Я была потрясена и в то же время очарована предложением Кена.

Джереми задал вопросец с подковыркой, как в анекдоте про тупоумных блондинок:

– Сколько нужно больных рассеянным склерозом, чтобы вкрутить лампочку?

Кен такой шутки не знал.

– Пять миллионов. Один будет вкручивать, а четыре миллиона девятьсот девяноста девять тысяч девятьсот девяноста девять писать жалобные письма в Интернете.

– Видел бы ты моего свояка. Страдалец, каких мало. Доводит меня до чертиков.

Дальше они продолжали в том же духе. Джереми поинтересовался:

– Мне надо что-то заполнять?

– Я попрошу анкету у Шейлы. Бабенка еще та, боевая. Но ты не пугайся. Скажешь, что свитер у нее чудненький – сразу шелковая станет.

Я удивилась:

– Неужели вам так запросто разрешается нанимать людей?

– Не то слово. Когда экономика в порядке, как сейчас, продавцы нарасхват. Мне даже микроволновую печь выдадут за то, что нового сотрудника привлек.

Кент отправился к Шейле за бланком.

– Ого, мам, да я работу отхватил!

– Подумай, стоит ли шутить с болезнью? Судьбу искушать?

– Да нет, Кен верно заметил, все равно ничего не изменишь, так хотя бы деньжатами разживусь.

– Ты уверен? Это то же самое, что поставить машину на парковке для инвалидов.

– Ничего подобного.

Джереми заполнил анкету, сдружился с Шейлой, и его занесли в смену, начинавшую работать на следующий день.

Затем мы заехали к Джейн. Пришлось поколесить по центру, чтобы туда добраться. У входа в художественную галерею устроили демонстрацию против вырубки лесов, и мы еле-еле двигались, тыркаясь на месте. На некоторое время мы умолкли и с любопытством рассматривали людей, которые спускались к толпе по ступеням галереи. Я заметила, что если бы протестующие действительно хотели чего-то добиться, им бы следовало выйти ночью и поджечь что-нибудь – даже не имеет значения что. Тогда бы вся страна о них узнала в первой же программе новостей. А так им светит в лучшем случае второсортный утренний выпуск местных известий. Джереми согласно хмыкнул. Я добавила:

– Слишком предсказуемо: подыщут старое здание с прелестными ступеньками и колоннами по бокам и начинают кричать на все голоса. Так ничего не добьешься – разве что хорошая массовка на фотографии получится.

– А мы-то, оказывается, циники, мамуль?

– Пожалуй.

Вот наконец и многоэтажка в восточной части Ванкувера, где снимали жилье Джейн с Джереми. Дом, выкрашенный в розово-голубые тона, под тропики, был выстроен в шестидесятых. Лишайники и десятилетия безответственной эксплуатации превратили его в некое подобие жалкой бейрутской халупы. Вороны стаями слетались к растущим поблизости деревьям и сипло каркали друг на друга.

Едва мы вышли из машины, сверху брякнулся какой-то небольшой предмет и рассыпался на асфальте; по тротуару и проезжей части покатились пилюли.

– Джейн чудит. – Джереми поднял голову и закричал: – Ты что, спятила?

На балконе стояла его подруга.

– Получай свои заначки, брехун чертов!

– Это лекарства, а не заначки. Мне прописали, а я не принимал.

– Ага, рассказывай!

– Да ты просто с ума сходишь.

– Конечно, ни с того ни с сего! – Теперь над головой она занесла магнитофон, готовясь выбросить и его. – Как же я рада, что от тебя избавилась.

Джереми прокричал:

– Не бросай, это же подарок.

На асфальт грохнулся образчик хайтековского модерна, тут же разлетевшийся на куски.

– Джейн, ну в чем дело?

– Я так долго терпела твои заморочки, а ты врал, все время врал.

– Я никогда не вру. Я недоговариваю.

– Меня уже тошнит от твоих глюков, я устала тебя постоянно вытягивать.

– Откуда же ты меня вытягивала?

– Оттуда, где ты стоял, полз или лежал. Я хочу пойти в кино так, чтобы не пришлось потом вытаскивать тебя вместе со швейцарами.

Джейн скрылась в квартире, и Джереми рассмеялся.

– У нее бывает.

Мы зашли в подъезд, и «разборки» перешли в вербальное русло: больше с балкона ничего не полетело.

– Джереми, я так устала. С тобой невозможно: наорешь – переклинит, радуешься – выглядишь полной дурой. Заставляешь с наркотой завязать – фашистка; пытаешься сочувствовать – упрекают в жалости. Рядом с тобой можно быть только пустой страницей, а мне это надоело. Я хочу нормальной, человеческой жизни.

Джейн зашла в комнату и закрыла дверь. Я спросила Джереми, почему он отказался от лекарств.

– Если долго принимать, в зомби превращаешься: ничего не чувствуешь и наплевать на все. У меня мозг дырявый, как швейцарский сыр, зато в голове замечательные видения. А от лекарств лучше не становится – так, маскировка.

Я выглянула с балкона. Внизу, на улице, вороны клевали пилюли, набивая зобы, и те выпирали, как кадыки.

Что-то в квартире было разлажено, и, пока Джереми доставал чемодан и вытряхивал вещи из шкафа, я пыталась понять, что же именно. На чемодане был ярлычок из аэропорта: Торонто, несколько месяцев назад.

– Ты был в Торонто?

– Да, летал провериться на наркотики – экспериментальный тест. Дохлый номер.

Я тем временем все мучилась, соображая, что же в квартире не так. Джереми просек и пояснил:

– Здесь все переделано, чтобы было легко вставать и легко садиться. Помнишь, я и Кену об этом говорил; бывает, как прихватит – так ни сесть, ни встать.

И верно. На кухонной стойке аккуратными стопочками стояли чистые стаканы и тарелки (все из пластика). Диван перед телевизором был приподнят, чтобы с него можно было легко сползти, не слишком напрягаясь. Сходным же образом оказался поднят и хлопчатобумажный матрас. Складывалось впечатление, что в квартире живет дряхлый старик, и меня это опечалило. Я заметила в углу сложенное кресло-каталку, и сердце защемило от жалости к сыну. Джереми заметил мою реакцию.

– А, «хромлымага». Малышке пора шины менять. – Возвращаясь в спальню, он постучался к Джейн. – Успокоилась или нет? Давай выходи.

Ответа не последовало.

Вся одежда Джереми легко уместилась в два стареньких чемодана. Меня вдруг осенило: все, что у него было, парню приходилось изготавливать самому или выискивать на барахолках. Я так и представила, как он копается в контейнерах гуманитарной помощи, пытаясь подобрать хоть что-нибудь, в чем можно сойти за человека.

Сын закрыл молнию на втором чемодане и встал перед дверью в комнату бывшей подруги.

– Джейн?

Опять никакой реакции.

– Джейн, ты слышала новость? Клинические исследования показали, что хлопчатобумажные матрасы увеличивают нагрузку на поясницу на тридцать процентов.

Молчание.

– А еще в хлопковых волокнах может содержаться почти на двести процентов больше клещиков, чем в шестидюймовом пенопропиленовом полотне. Лучшим средством от бессонницы будет новый удобный матрас прямо от производителя с пенным теплоизоляционным слоем по сходной цене.

Молчание.

– А также новый пружинный матрас с дюпоновской пропиткой, которая не только поможет легко справиться с поверхностными загрязнениями, но также сократит популяции чесоточных клещиков и урон, который они еженощно наносят нашему драгоценному эпителию.

Молчание.

– А для тех, кто купит пружинный матрас прямо сейчас – в подарок бесплатный цветной телевизор «Самсунг» с двадцатидюймовым экраном или электрическая жаровня от «Джорджа Формена» для дома и дачи.

Джейн открыла дверь.

– Ну и чем ты теперь накачался?

– Совершенно ничем. Я просто нашел работу.

– Что-что?

Подруга вопрошающе взглянула на меня.

– Это правда.

– Отлично. Тогда, я полагаю, ты отдашь мне двести баксов, которые занял прошлой осенью, чтобы купить римские свечи из индейской резервации.

Я сказала:

– Джейн, давайте перекурим, пока Джереми упаковывается.

– Идет.

Мы поднялись на крышу, с которой открывался прекрасный панорамный вид на город: горы и чайки, офисные высотки, суда на стоянках – совсем как в детской книжке с заданием на наблюдательность, где читателя просят найти как можно больше знакомых предметов.

– Я, конечно, кажусь вам последней гадиной. Так вот, вы не правы.

– А я разве что-нибудь подобное говорила?

К моему удивлению, Джейн от сигареты не отказалась, и мы закурили.

– Хотя ни за что бы не подумала, что вы из тех, кто швыряет проигрыватели с балкона.

– Ух, какой балдеж.

На перила нагло уселась чайка. Смекнув, что пищи у нас нет, птица улетела.

– При вас у него уже были видения?

– Да.

– У меня от них мурашки.

– А мне интересно. На поэзию похоже.

– Три дня назад он сообщил, что небо погаснет. Не как при затмении, а – хлоп! Будто лампочка. Жуть.

– Думаю, в этом надо искать зашифрованное послание. С первого взгляда, может, все и кажется полной чушью, а если копнешь поглубже…

– Нет. По мне так это ужас чистой воды. Неделю назад он рассказывал про двух любовников, которые встречались на улице, проходя мимо. Они страшно разругались, и в наказание при встрече, раз за разом, чуть-чуть ржавели, как роботы. В конце концов обоих заклинило: они так и застыли друг перед другом. По-вашему, как такое называется?

– Красиво. В некотором смысле.

– Или вот еще. Офисные здания обрушатся, и среди обломков будут находить людей, которые от силовой волны сжались в алмазы.

– Как мило.

Она вздохнула.

– А поучаствовать в своих бредовых идейках он вас еще не подбивал?

– В каком смысле?

– Да в любом, этот друг на все способен: лазать по деревьям в поисках монет или вырыть яму и наполнить ее воздушными шарами.

– Мы с ним ползли на четвереньках по шоссе среди бела дня.

– Ну вот, об этом я и говорю…

Я спросила Джейн, почему ее так напрягают видения Джереми.

– Потому что это не сны, от них так просто не отмахнешься. Он действительно что-то видит.

– И что же тут плохого?

Очевидно, это было очень важно для Джейн, и она старалась подобрать верные слова.

– Проблема в том, что я атеистка. И мне не понятно, откуда берутся видения. Глядя на Джереми, я начинаю сомневаться в своем неверии. – Собеседница затушила сигарету. – Ему с детства забивали голову религиозной болтовней, совсем заморочили этим бредом. Я-то надеялась, со мной он поправится – не вышло.

Я смолчала. Пусть у меня никого и не было, но даже я знаю: пытаться кого-то переделать – труд неблагодарный. Поэтому мы переключились на обсуждение болезни Джереми. Все это напоминало передачу домашнего питомца от одного хозяина к другому:

– От жары он может вырубиться, так что горячие ванны отпадают. Я нашла в сети охлаждающий жилет – вроде как помогает. Если нет кондиционера, обязательно купите. И еще, никакой пшеницы – кишечник не воспринимает.

Джереми обещал стать прихотливым подопечным.

– А кто-нибудь из прежних семей не может помочь?

– О, не советую к ним обращаться. Эти так называемые родственнички давно мозгами тронулись. Первым делом они вас на «бабки» раскрутят, затем что-нибудь сопрут – и поминай как звали.

Это меня меньше всего беспокоило. Решение впустить Джереми в свою жизнь напоминало первый поцелуй.

Мы стащили его багаж вниз; я выбрала ношу потяжелее. В машине я поинтересовалась у сына, когда он успел столько узнать о матрасах.

– Да по ходу дела выдумал.

Дома меня ждало десять сообщений – личные, от домашних.

Джереми вконец измотался.

– Давай просто поваляемся на диване, посмотрим новости, а там, может, что-нибудь и придумаем.

– Одобряю.

И так мы вместе смотрели вечерний выпуск новостей. Приятно делать что-то скучное не в одиночестве, а с кем-то. Обычно я избегаю новостей: закат мне тяжело дается – в это время суток сильнее чувствуется одиночество. Порой, если я в хорошей форме, включаю шестичасовой выпуск, но и тогда все затмевают мысли о собственной участи; я почти не слежу за происходящим, а когда рассказывают о какой-нибудь собаке, попавшей в полынью, – так вообще выть хочется. При совсем поганом настроении я съедаю тарелку разогретых в микроволновке булочек с корицей и выезжаю покататься. Когда я в таком состоянии веду машину, так и подмывает посостязаться с лихачами. Я готова в сильнейший ливень мчаться за каким-нибудь автомобилем, чтобы, поравнявшись с ним, крикнуть водителю «Как не стыдно!» за то, что он выбросил окурок в окно у «Глубокой бухты». Не знаю, чего я этим пытаюсь добиться, да только меня так и подмывает.

Посредине выпуска, сразу после рекламы, показали репортаж о животноводческом комплексе. Я – человек плотоядный, но, как и многих в наши дни, от мяса порой начинает воротить.

– Ты что фыркаешь?

– Мясо.

– Все, понял.

Мое отношение к мясу замешано на неприязни к собственному телу: мы – узники плоти. Мне всегда казалось, что обычные, нормальные люди рады своим телам, в то время как одинокие жаждут поскорее покинуть бренные тюрьмы. Одинокие вообще желают позабыть о том, что они сделаны из плоти и крови. Наверное, нам легче поверить в переселение душ – просто не хочется проживать отпущенное в твердом убеждении, что лучше этих мясных темниц не видать. Одинокие стремятся к смерти, но и с жизнью распрощаться не спешат – как же иначе узнать, что там еще уготовано судьбой, кому в следующем году вручат «Оскар»? А правильнее сказать, одиноким, как и остальным людям, хочется встретить того единственного, с которым перестанешь волноваться из-за заточения в мясокостное вместилище души. О Боже, я начала говорить, как тюремный надзиратель.

Зазвонил телефон, однако мы с Джереми не стали дергаться. Вероятно, мать или Лесли.