Текст книги "Клятва на стали"

Автор книги: Дуглас Хьюлик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

17

Хирон разместил нас в гостинице под названием «Тень Ангела», что заставило меня против воли улыбнуться. Место было вполне приличное: просторные комнаты, преимущественно свежие простыни, общий зал, где пахло бараниной, тимьяном и дымом, и маленький двор, который Тобин немедленно приспособил под репетиции, – оказалось, что Хирон предусмотрел это загодя.

Я осмотрел мою комнату: маленькая кровать, маленькое окно, маленькое отверстие в стене, которое я залепил свечным воском и скатанным ворсом против чужих ушей и глаз; затем бросил на пол постельную скатку и сумку, пинком захлопнул дверь и снял дублет.

Ощупал его сперва снаружи, потом подкладку. Кроме легчайшего изменения плотности, ничто не указывало на то, что мы с Птицеловкой уже дважды распарывали дублет и прятали в набивку три маленьких письма и конверт побольше, которые составляли посылку Джелема. Второй раз пришлось нелегко: тот, кто чистил дублет, заметил торопливые стежки, наложенные Птицеловкой после изъятия бумаг, а потому решил исправить и сделать как надо, – но мы сумели вскрыть швы, оснастить и набить дублет заново, а после зашить подошедшей по цвету ниткой из падишахского ковра, и нас никто не застукал.

Я оторвал пару торчавших кончиков и на пробу встряхнул дублет. Ни изобличающего хруста бумаги, ни шороха сломанных печатей – документов не слышно, подкладку не морщит. Хорошо. Сперва я гадал, переживет ли путешествие воск на всех трех письмах; сейчас, с учетом того, что я проник в их содержание, мне не пришлось удивляться. Переправляя в Джан подобную контрабанду, приходится чертовски постараться сделать так, чтобы она не лопнула при первом изломе или тычке. Иными словами, я полагал, что печати держались глиммером.

В глубине души я жаждал снять дублет и схоронить его если не в яме, то хотя бы на дне дорожного сундука. При мысли о содержании этих писем, не говоря о наложенных на них заклятиях, я всякий раз ощущал мурашки в местах, соприкасавшихся с тканью. Но я знал и то, что лучший способ сберечь посылку, а тем и себя – хранить ее на себе. После йазани с его тенями и закутанных в тьму убийц я хотел быть по возможности незаменимым. Вдобавок я сомневался, что они заподозрят наличие при мне чего-то ценного после событий в погребе.

Это напомнило мне…

Когда я снова вышел из гостиницы, актеры разгружали фургон, перенося одни тюки в наше пристанище и на конюшню и складывая другие на одной стороне двора. Я подождал, пока из фургона покажется связка бутафорских клинков, взвалил ее на плечо и направился к конюшням.

Труппе выделили два стойла – наверняка это обошлось недешево. Сложив на землю затупленный реквизит, я вынул из груды оружия припрятанный Деганов клинок с Черного острова и поспешил на сеновал.

Через пять минут я вернулся во двор, стряхивая с рукавов пыль и сухую траву. Деганский меч теперь находился высоко на стропилах, будучи уложен вдоль балки и прикрыт соломой. Если не знать, где искать, вероятность наткнуться на оружие была крайне мала – гораздо меньше, чем обнаружить его, например, у меня под кроватью или за отошедшей обшивной доской.

Я хотел присовокупить к мечу Дегана кинжал нейяджинки, да передумал. Мне не хотелось расхаживать с непонятным переносным глиммером, но и расстаться с ним показалось неправильным. Я сообразил, что за неимением лучшего он может выступить предметом торга, если придется туго. Да и неизвестно, когда может пригодиться кинжал с дымной кромкой. Поэтому я вложил его в специально купленные ножны и затолкал в другой сапог.

Птицеловку я нашел во дворе. Она стояла в сторонке и занималась любимым кентовским делом: наблюдала за чужой работой.

– Ну? – спросил я, привалившись к стене рядышком.

– Два Ворона на улице, – отозвалась она, продолжая взирать на фургон.

– Люди Хирона?

– Да уж не местные дарования – те слишком откровенные.

– И?

– По-моему, один засел на крыше через улицу слева. Там решетка, точно не скажу. Проверю попозже. Наши лучшие направления подхода и отхода – юг и восток: слишком много всего понатыкано и перспектива перекрыта, чтобы незаметно следить за гостиницей.

– Что тебе понадобится?

– Деньги. Если хочешь, чтобы я подрядила братву и выставила периметр, то обаятельной улыбки мне не хватит.

Я вручил ей половину того, что осталось от средств на путевые расходы, – меньше, чем мне хотелось.

– Тряхни еще хозяина гостиницы. Если мы поживимся тем, что он получает от Хирона, и заткнем конюха, это многое упростит.

– Он нервный тип. – Птицеловка улыбнулась. – Небось раскошелится, если я пообещаю держать самых ретивых членов труппы подальше от спален его дочек – или сынков.

– Только постарайся не перебежать кому-нибудь дорогу. Мне ни к чему, чтобы местная шпана жаловалась: пришли, мол, и умыкнули их сучьи деньги. Это смахивает на мелкое шакальство.

– Ангелы упаси, – отозвалась Птицеловка. Я оттолкнулся от стены, и она добавила: – Мне это, знаешь, все равно не нравится.

– Что именно?

– То, что ты будешь шляться без прикрытия.

– В Нижнем Городе было так же, – напомнил я. – Ничего мне не сделается.

– Ты сам знаешь, что это не Нижний Город. Большая разница после истории с Раазом и тем Клинком. Дай мне время хотя бы до заката…

– Ты слышала, что сказал Хирон, – возразил я. – У нас семь дней. Мне некогда ждать. Я должен сейчас же окучивать улицу, сейчас же вынюхивать слухи, сейчас же сыпать деньгами и именами. Мне нужно браться за дело, если я рассчитываю хоть на малейший шанс разжиться наводкой на Дегана.

– А если недели не хватит? – предположила Птицеловка. – Об этом ты подумал? Там, снаружи, не империя, и даже не Илдрекка. Позолотив пару ручек и побазарив с парой местных шнырей, ты Дегана не найдешь – я сомневаюсь, черт возьми, что подцепишь хотя бы слух. Если ты думаешь…

– Я думаю то, – перебил ее я, – что у нас нет выбора. Кто пойдет по улицам? Ты? Ты еле объясняешься на местном языке, не говоря об арго. Мы оба знаем, что это не вариант. Идти нужно мне.

– Но это Джан. Мало того что имперец, так еще и с вопросами? Ты вряд ли обзаведешься друзьями.

– Тогда постараюсь мило улыбаться.

– Проклятье, Дрот, ты знаешь…

– Я знаю то, – подхватил я, – что мне понадобится безопасное, надежное лежбище, куда я смогу возвращаться независимо от того, как пойдут дела. И мне нужно, чтобы ты превратила в такое лежбище эту гостиницу. – Я подступил на шаг. – Будь у меня больше времени, я бы действовал медленнее. Но его нет. Некогда нанимать Уши, искать Губошлепов, умасливать недружественное паханье. Я должен быть там, а ты здесь. Иначе работы не будет, и нам это известно.

Птицеловка развела пары, пнула землю, но спорить не стала. Она знала, что я прав.

Я пошел к главным воротам гостиницы.

– Если тебя замочат, – крикнула она вслед, – договорись заранее, чтобы приволокли труп! Будь я проклята, если потрачу месяц на изучение здешних переулков и сточных канав только затем, чтобы упрятать тебя в могилу!

– Лады! – крикнул я через плечо.

Затем вышел на улицу и устремился в Эль-Куаддис.

Я трудился неспешно: побродил по главным проспектам, задержался в паре кофеен, поболтал с торговцем коврами, чей взгляд мне понравился. Оттуда пошел на боковые улицы, ныряя и выныривая из послеполуденной тени под тростниковыми навесами поверх крошечных окрестных базаров. Я больше слушал, чем говорил; больше приценивался, чем покупал, не забывая подбрасывать медные суппы и серебряные дхармы, когда мои задержки становились подозрительными. Имя Дегана я если и называл, то как бы вскользь, и больше полагался на описание. Вряд ли он представлялся здесь как Деган или Бронза.

К закату, когда я свернул в переулки, стало ясно одно: Джан сильно повлиял на улицы Имперского квартала. Я видел это по свободным одеждам и чужемодным куфиям; улавливал в кардамоне, мяте и перце, которыми приправляли уличную пищу; обонял в маслах с примесью корицы, гвоздики и сахарного тростника. Однако важнее было то, что я прозревал в повадках и действиях местных дорминиканцев. Все делалось с оглядкой – легчайшим флером осознанности того, что никому нельзя верить и никакой поступок не исключает неприятных последствий. Да, легионеры так и ходили надутыми, разносчики криком рекламировали свои товары, а бордели оповещали об услугах через бумажные растяжки над дверями, но в этом не было привычной непринужденности. Нас окружал город, население которого веками было скорее враждебно, чем дружественно, имперцам, и этот гнет не отступал.

К членам Круга это относилось вдвойне: им приходилось париться не только насчет квартальных легионеров и «зеленых жакетов» деспота, но и о местном Закуре. Я быстро выяснил, что настоящих боссов, с которыми можно потолковать, в Имперском квартале не было. О да, они могли именовать себя Чертями, Бандюками, а один даже назвался Тузом, но их организации были лишь жалким подобием подлинных. Большинство не поднималось выше уровня уличной банды, а для крушения более успешных хватило бы удачного рейда или недоданной взятки.

Нет, на криминальном островке, которым являлся Имперский квартал, лишь очень и очень немногое, как я выяснил, происходило без молчаливого согласия Закура. Само по себе это не сильно удивляло – примерно того я и ждал с учетом местонахождения Эль-Куаддиса и особых обстоятельств, но уровень контроля меня озадачил. Джанийским паханам платили мзду даже карманники и мелкие хищники.

Поэтому я старался не называться и тем паче не выдавать свой титул. Лучше прикинуться новым шнырем, чем быть опознанным в качестве Серого Принца, бродящего по улицам. В первом случае на тебя могли наплевать, а во втором – поставить на нож в переулке.

Впрочем, меня ожидал не кинжал впотьмах, а пара Резунов, которые караулили меня, когда я глубоко за полночь вышел из игрального притона, располагавшегося на втором этаже.

– Ну как, повезло в кости? – спросил тот, что повыше, и прислонился к стене лестничного колодца.

Он был обтекаем лицом, манерами, голосом – с улыбкой, напомнившей мне о ноже. Ниже стоял его амбалистый напарник, который насыщался сладким рисом из свернутого пальмового листа. Он не потрудился взглянуть на нас.

Я вздохнул и спрятал несколько монет, которыми разжился по ходу беседы с игроками.

– Это надолго? – спросил я. – У меня дела.

– Как знать? – Малый отлепился от стены. – Меня лишь наняли пособить. Но замечу, – указал он на лестницу, – что это единственный выход…

Он вновь просиял своей бритвенной улыбкой. Я стал спускаться. Поедатель риса удостоил меня кивка, когда я прошел мимо.

Ну и ну, хорошо же их вышколили.

Снаружи ожидал портшез. Роскошный, как и положено, с расписной дверью и окнами, забранными плетеными заставками. Крыша представляла собой две складные панели, которые были откинуты. Под ними тоже были заставки. Должно быть, жители Эль-Куаддиса не выносили странствий в закрытых ящиках по разогревшимся за день проулкам даже глубокой ночью, когда наступал час воров.

У стены подле лестницы расположилось восемь носильщиков. Они передавали друг другу бурдюк и жадно пили. Мое ночное зрение еще не проснулось после притона, но я и без него рассмотрел слой пота на обнаженных спинах. Лошадок впору было выжимать, и я задался вопросом, насколько они были привычны к такой работе.

Затем одна заставка скользнула вниз, и мне стало понятнее.

Сказать, что находившийся внутри человек был огромен, стало бы сродни утверждению, что море глубокое, а пустынное солнце теплое. Он растекся по всему сиденью, и подлокотники впились в крытые шелком бока. Нога, подобная мачте небольшой шхуны, подпиралась подушкой с кистями; стопа была обернута полотном и благоухала мазями и припарками. Грубый, едкий запах напомнил об Эппирисе и его аптекарской лавке до той поры, когда он превратился по моей вине в калеку и его жена возненавидела меня. Я отступил и понял, что за одни эти чувства невзлюбил этого типа.

– Для новичка в Эль-Куаддисе, – молвил он по-джанийски, не потрудившись отвлечься от листа бумаги, который складывал, – тебе удалось добиться очень многого за удивительно короткий срок. Временный патронаж? Проживание за счет падишаха? Я впечатлен.

– Я люблю нагружаться делами.

– Да, это я понял. – Толстые, поразительно проворные пальцы все занимались бумагой. – Я и сам такой, хотя с виду не скажешь. Мой образ жизни более… оседлый.

– В жизни не догадался бы.

– Да, в самом деле. – Губы под тонкими усиками чуть поджались. – Час поздний. Не хочешь ли испить чаю и обсудить наши дела в более приятной обстановке?

– Мне не хочется пить. – Я скрестил на груди руки.

– Тогда, быть может, перекусить? Насколько я знаю, вашим людям по вкусу фаршированные виноградные листья. Мне известен повар, который может…

– И есть не хочется.

Я понимал, что хамлю, но мне было наплевать. Закуреец, предлагая преломить хлеб, предлагал и покровительство – по крайней мере, на время трапезы. Это был старый джанийский обычай, основанный на многовековом обитании в барханах, где простое гостеприимство оказывалось вопросом жизни и смерти. Отказываясь, я выражал недоверие к его слову. Согласен, пощечина его чести, но в данный момент я не знал, хватало ли у него ее, чтобы мое оскорбление посадило пятно, и не хотел рисковать жизнью, выясняя это.

– Понятно.

Складывая бумагу, он приподнял палец, и я вдруг ощутил прикосновение холодной стали к горлу.

Мой собеседник положил бумагу на свои обширные колени и посмотрел на меня.

– Поскольку ты упорно хочешь вести себя как варвар, мы продолжим в имперском духе, – заявил он. – Абул?

Быстрый укол над почкой совпал с отводом ножа от моей шеи. Я хапнул воздуха и припал на колено.

– Вот так, – произнес человек, снова берясь за бумагу. – Теперь, когда мы покончили с положенным насилием, я могу объяснить, зачем прибыл. – Он стер с края окна брызги моей слюны. – Хочу кое-что прояснить: Имперский квартал не принадлежит вам. Он никогда не будет принадлежать вам. Среди здешней публики нет великих шейхов Круга. Ни Бандюков, ни Ферзей, ни…

– Тузов, – подал я голос с колен.

– Что?

– Их называют Тузами, сволочь. Говори правильно.

Движение пальца – новый укол. Я скривился и не сказать чтобы упал.

– Ни Тузов, – сказал он, высунул голову из окна, и кресло застонало. Носильщики привстали, готовые к крушению, которого не случилось. – И никаких Серых Принцев, – добавил их господин.

Я стрельнул глазами и выдержал его взгляд.

– Да, – изрек он, расплывшись в улыбке, – думаю, мы понимаем друг друга.

Я кивнул. Не баламутить местный Круг. Тот был угоден раздробленным и расстроенным, и появление Серого Принца, который отчасти мог навести порядок, а то и хуже – поставить цель, не устраивало коренных криминальных боссов.

Я не стал заморачиваться расспросами, как он меня вычислил. Это был его город – территория Закура; если кто и мог свести воедино слухи и обрывки подслушанных разговоров, то исключительно закурейцы. Даже если это была только догадка, я подтвердил ее своим взглядом.

Нет, меня не особенно удивила их прозорливость; мне лишь хотелось знать, как они управились настолько быстро.

Закуреец… – кто он там был, чертовод, Бандюк, Туз? – вернулся к своему листу и уже снова складывал.

– Надеюсь, тебе понятно, что я говорю все это сугубо во избежание недоразумений между твоей глубокоуважаемой особой и моими людьми. Мы признаем и почитаем твое положение и престиж.

– Ну конечно, – согласился я, оглянувшись на Резунов.

– Конечно. Ага, готово! – Он согнул лист в последний раз и показал бумажного пустынного волка. Это была мастерская работа. – Согласен, занятие несерьезное, но требующее великой точности и обдумывания.

– Насчет несерьезного, – проговорил я, кое-как поднимаясь. – Ты мог бы передать это сообщение десятком других способов: через улицу, курьера, Щипача или Смотрящего за Нищими… да хоть на бумажной лягушке, сука, если тебе нравится.

– Верно. – Он посмотрел на меня сквозь щелочки глаз.

– Отсюда вытекает, что дело не только в предупреждении.

– Понятно, почему ты эмир у своих. – Его губы снова чуть дрогнули. – Да, есть и другая причина.

– И в чем же она?

Он развернулся ко мне получше. Кресло протестующе хрустнуло, и меня обдало новой волной запаха сырого торфа и уксуса от ноги седока. Подагра? Или что-то похуже?

– Зачем ты здесь? – спросил он.

Я моргнул. Улыбнулся. Мог бы и в лицо рассмеяться, если бы не думал, что тут мне и смерть.

Зачем я здесь? Такой же вопрос я сам задал бы Большому Шейху Закура, покажись тот в Илдрекке. Что ему нужно? Каковы его планы? С кем работает? Ибо, Ангелы свидетели, никто вроде него – вроде меня – не заезжает так далеко от дома без особой причины и всяко не обходится без налаживания связей с местными властями, если не хочет, чтобы те нервничали.

Другое дело, что именно так я и поступил, потому что не думал как Принц, а действовал как Нос. Опять.

Проклятье!

Ответить было нечем. Все, что я скажу, будет разобрано по косточкам и рассмотрено на свету. Вранье окажется предусмотренным, двуличие – ожидаемым, попытка пустить по ложному следу – предвосхищенной.

Да и к гребаной матери! Я решил сказать ему правду.

– Я кое-кого ищу.

– И?

– Что – «и»? Это все.

Уголки рта поднялись; тяжелые губы сложились в улыбку, означавшую нечто среднее между самодовольством и упреком.

– Ты мог бы искать десятком других способов, – заметил он. – Через Круг, помощника, местного босса – даже черкнуть записку на бумажной лягушке, сука; ты же не ждешь, чтобы я поверил, будто Серый Принц потащится в Джан кого-то разыскивать?

– Меня не касается, чему ты веришь.

– О нет, еще как касается. – Он уселся поудобнее и принялся бережно вертеть в пальцах бумажную фигурку. – Потому что то, чему я верю, может напрямую повлиять на то, чего ты здесь добьешься.

– Не лезь, – ответил я. – Не тот случай. Это не твое дело.

Его глаза переключились на меня. Теперь они превратились в буравчики.

– Ты угрожаешь мне?

– Предупреждаю.

Он долго пялился на меня, или мне показалось, что долго, – сердце стучало как бешеное, и судить было трудно. Когда стало ясно, что ни один из нас не уступит, он хрюкнул и отвернулся. Щелкнул пальцами, и носильщики метнулись плечами под шесты его кресла.

– До меня дошли слухи, – молвил он, когда портшез взлетел, – что последние месяцы кто-то переправлял из империи в Эль-Куаддис магию. Если не путаю, не так давно ты занимался контрабандой реликвий в Деспотию?

Я сохранил лицо бесстрастным, хотя внутри у меня все перевернулось. Он знал о глиммере? Ангелы – сколько же Джелем сюда заслал? И главное, сколько грузов он переправил за последние месяцы?

– Одно дело реликвии, другое – глиммер, – ответил я ровно.

– Но контрабанда есть контрабанда, что ни возить. А в моем городе за контрабандой всего магического надзираю я. – Он посмотрел на меня со своего обнесенного насеста. – Не думай, будто мы настолько глупы, что не знаем истинной причины твоего приезда, Теневой Принц. Хорошенько подумай, прежде чем передать кому-то магию, а заодно прикинь, не распустить ли организацию, которую тут сбиваешь. Тебе же сказано, что Старый Город – наш и не стоит переходить нам дорогу.

– А если я отвечу, что мои дела не связаны ни с каким контрабандным глиммером?

Я решил помалкивать об отсутствии у меня организации.

– Тогда я скажу, что только глупец отрицает правду, очевидную всем.

– Ты даже не представляешь, каким я бываю глупым, когда захочу. – Я скрестил руки.

– Поистине, этот ответ радует меня бесконечно. – Он улыбнулся.

Заставка опустилась.

Только когда он и его Резуны скрылись, я заметил сложенную бумажку, лежавшую у моих ног: волк. Одна незадача: когда я ее подобрал, там оказался не волк, а гиена. Пригнувшаяся, с открытой пастью и вываленным языком, хохочущая. Надо мной.

Я пошел прочь, оставив его послание порванным в клочья и скомканным на мостовой.

18

Остаток ночи и весь следующий день я рыскал по улицам. Если раньше я задерживался в дешевых тавернах и ночлежках, где подпаивал окружающих, чтобы развязать языки, то теперь действовал откровеннее. Там, где прежде не обнажалась сталь, она засверкала, а на моем серебре, когда оно меняло хозяина, появились нечаянные красные мазки. Я размахивал моим именем, как клинком, запугивая осведомленных и покупая или просвещая тех, кто его не знал. Это были Кенты, и даже здесь, под пятой Закура, я читал в их душах и умел с ними разговаривать – равно как пугануть до чертиков в случае нужды.

Значит, в Имперском квартале без Закура никуда, пока не одобрит? И без их крыши мне Дегана не найти? Я был Серым Принцем, черт побери, пошли они к гребаной матери!

Однако это не означало тупой опрометчивости. Когда я называл свое имя, я делал это так, чтобы его не отнесли на мой счет. Я был подручным, подставным лицом, глашатаем, которого послали заранее готовить почву и наводить справки. Я был заинтересован в Эль-Куаддисе и в то же время нет, укреплял мои позиции в Илдрекке и тут же стремился расшириться. Я был явью и призраком, фактом и слухом. Все, что угодно, только бы замутить воду для Жирного Кресла – да, именно так звали этого фрукта в портшезе; пусть ломает башку, что за дьявольщина творится вокруг.

То есть все ради толики лишнего времени.

Что касалось Дегана, то он, как обычно, оставался неуловим. Даже будучи высоким белокурым уроженцем запада в краю смуглых и черноглазых джанийцев, он был настолько ловок, что мало кто даже слышал о нем – не то что видеть. Я сумел раздобыть лишь горстку поблекших воспоминаний о похожем на Дегана человеке, который несколько дней бродил по Имперскому кварталу, а после убрался. Это было с месяц назад, и, судя по словам моих собеседников, он большую часть времени гулял по базарам и вкушал уличную пищу. Ни слова о чужеземце, торговавшем клинком; ни звука о найме к местному ноблю или мечникам. Ни трупов, ни монет как следа.

Все это означало, что мне придется распространить поиски за границы Имперского квартала. Неудивительно, но я отчасти надеялся, что Деган будет держаться поближе к своим. Работа в Старом Городе потребует больше времени, денег и сил, чем я располагал. Мне предстояло шариться по низам, обзаводясь по ходу осведомителями и сортируя слухи. Это означало общение с массой грязных Губошлепов и сомнительных Ушей, больше половины которых либо накормит меня пустыми байками, либо, если получится, сольет Закуру. Вдобавок стараниями Хирона и Волка я крайне ограничен в сроках.

Нет, это задача не из легких.

Покинув «Тень Ангела» накануне, я вернулся в гостиницу далеко за полдень. Ноги подкашивались, голова гудела. Из нычки ахрами, которой обеспечил меня Хирон, осталось одно зерно, и я берег его до поры, когда проснусь, – хорошо бы завтрашним утром. Поздним завтрашним утром.

Я застал Тобина и труппу во дворе. Они вовсю занимались новой пьесой. Те, у кого не было реплик, изображали задник.

Увидев меня, Тобин тотчас пошел ко мне с откровенным неудовольствием на лице. К счастью для начальника труппы, Езак перехватил мой взгляд, придержал кузена за локоть и направил в другой угол двора. Со стороны труппы донеслись отголоски короткой, но жаркой дискуссии, и все, даже Муйресс, постарались убраться с моего пути. Я беспрепятственно добрался до двери гостиницы и вошел.

Птицеловка сидела на ближайшем к двери окне, выставив ногу на солнцепек и наблюдая за репетицией. Распущенные волосы ниспадали на левое плечо, и солнечный свет превращал их в золото. Я захлопал глазами, удивленный этой вольностью. До меня не сразу дошло, что и одета она не для улицы – по крайней мере, не в свой обычный рабочий наряд. Заношенные дорожная рубашка и куртка сменились кое-чем получше: полотняным дублетом цвета плюща с высоким воротом. Дублет был недошнурован, сорочка тоже отчасти была нараспашку, обнажая ключицы. Фасон новых бриджей заметно отличался от мужского и… привлекал внимание, скажем так. Они плотно облегали ноги, заканчиваясь чуть выше колен. Дальше были обычные лосины и низкие башмаки. Последние она даже начистила.

– Полагаю, ты и глаз не сомкнул. – Птицеловка шевельнулась в проеме и критически глянула на меня.

– Для этого пришлось бы замереть на месте.

– Ну, если у тебя была веская причина…

– Что это? – Я указал на ее наряд.

– Ты о чем?

– О прикиде. Театральный костюм?

– Позаимствовала у труппы. – Птицеловка вперилась в меня взглядом, затем снова переключилась на двор. – Отправила шмотки в стирку. Им полезно после такой дороги. – Она многозначительно принюхалась и помахала перед носом. – Тебе тоже не повредит.

– Когда будет время. – Внезапно устыдившись, я почесал грудь.

– Всегда можно попросить Муйресс.

– Мне нужно, чтобы все осталось в целости и сохранности.

– Короче, ты понял.

Я какое-то время смотрел на нее, после чего перевел взор на труппу.

С того момента, как Птицеловка вернулась и снова стала работать на меня, положение… изменилось. Раньше, когда я был просто Носом, а она приглядывала за моей норой, все было просто – общаться, развлекаться на пару, ложиться в койку. Но этого не стало, как только она выяснила, что я лгал ей последние семь лет о моем настоящем хозяине – и в некотором смысле, о том, кем являлся сам. Будучи Длинным Носом, я никак не мог признаться ей в служении Келлзу, а вовсе не Никко, но это оправдание не ослабило ее чувства обманутости. Я на это и не рассчитывал.

Поэтому не удивился ее уходу. Она не вернулась даже после того, как меня произвели в Серые Принцы. А через месяц вдруг нарисовалась. В одно прекрасное утро меня неожиданно стал прикрывать Рваный Даниэль; на следующее – Птицеловка уже обосновалась на крышах, а ее люди присматривали за моим домом. Она так и не объяснила своего возвращения, а я не настаивал, как и не спрашивал, что у них с Рваным Даниэлем произошло. Иногда лучше не знать.

Однако с тех пор она держалась… не отчужденно, но настороженно. Я по-прежнему доверял свою жизнь Птицеловке больше, чем кому-нибудь еще, коль скоро не стало Дегана, – мы то и дело, как встарь, срывались на укоренившиеся привычки, но было ясно, что в ее сознании пролегла черта. В некоторых аспектах очевидная, в других – меньше.

Сейчас был случай из числа последних, не до конца понятных.

– Ворон нам не нашла? – спросил я, встав рядом и рассматривая соседние крыши.

– Какое там! – усмехнулась Птицеловка.

– Да ну?

Это было непохоже на Птицеловку – чтобы она да не нашла никого для присмотра за малиной, пусть даже в Эль-Куаддисе. Если кто и мог найти услужливых и зорких соглядатаев, то это была она.

– Рассказывай. – Я пододвинул стул.

– Местные Кенты бесполезны.

– Как так?

– Я привыкла, что Кент ведет себя осторожно. Держится скрытно. Отходит на полшажка, когда разговаривает, особенно с незнакомцем. Это я могу понять. Но здесь? – Она безнадежно махнула на окно. – Тут дело серьезнее. Народ нервничает. Никто не хочет наниматься стоять на стреме, не посоветовавшись с кем-то еще. Они боятся собственной тени, постоянно ждут нападения. Им страшно оступиться до того, что лучше вообще не сходить с места.

– Это Закур, – сказал я. – Они прижучили район крепче, чем можно было ожидать. Даже круче, чем обошелся с Раффа-Наиром Круг. – Я откинулся на стуле, и в спине чуть хрустнуло. Мне стало чертовски хорошо. – Я одного не пойму: откуда такая силища?

– Глиммер.

– Что?

– Глиммер. Они им владеют.

– Что ты имеешь в виду?

– Помнишь, как Хирон распространялся насчет настенной резьбы, когда мы прибыли?

– О Чуме Эталонов? Когда империя наслала волшебный мор?

– Да, об этом, – нетерпеливо кивнула Птицеловка. – Ну и оказывается, что деспот не только отделил Имперский квартал от города, но и постарался, чтобы в Эль-Куаддисе вообще не было имперского глиммера. Я говорю не только о переносном, но и о Ртах. О всех, кто способен произнести заклинание и навести чары. Любого, кого поймают хоть с крохой имперского колдовства, ожидает немедленное, бесповоротное заточение в глубочайшую темницу деспота.

– Что означает, – продолжил я, прокручивая в голове следствия, – что Круг в этом городе не имеет доступа к глиммеру.

– О нет, сколько угодно, – отозвалась Птицеловка, – но только к джанийскому и если готов заплатить Закуру за право пользования.

Я обмяк на стуле. Это все объясняло. Не то чтобы Круг располагал беспрепятственным доступом к магии, которая и в империи была роскошью, но такая возможность, по крайней мере, существовала. На родине Круг был главным поставщиком нелегального глиммера, и в случае нужды мы могли его получить. Но здесь, в городе, где волей магии на улицах танцевали пыльные смерчи и из ниоткуда возникали радуги? Обделывать дела без глиммера здесь было подобно тому, чтобы сразиться без оружия в подворотне: уцелеть можно, но со сталью надежнее.

Мне пришла в голову мысль.

– Ты же не хочешь сказать, что за столько лет сюда не попытались переправить ни единого Рта? Тем более из Круга?

– Конечно пытались, – согласилась Птицеловка. – Я слышала, что волхвы деспота даже расслабились, карая за такие дела. Обычно преступник жил у них неделю, покуда колдовское пламя пожирало его тело; теперь управляются за три дня.

Скотство. Неудивительно, что Жирное Кресло так быстро меня нашел. Он беспокоился не о том, что я протащу в город какой-нибудь глиммер, а боялся, как бы я не открыл постоянную лавочку. Он опасался, что я начну поставлять в Имперский квартал магию, магов или то и другое, после чего попытаюсь овладеть районом. Или чем-то большим.

И все потому, что я был Серым Принцем. Ибо все понимали, что Серый Принц не потащится в Эль-Куаддис, не имея на то серьезной причины. Не замышляя ничего.

Проклятье!

– Почему я об этом не слышал? – спросил я и оттолкнулся от стола, чтобы встать. И начать ходить кругами. – Я шлялся по улицам полтора дня. Как я упустил?

Птицеловка осталась на окне.

– А чего ты искал? – осведомилась она.

– Дегана, разумеется.

– Ну и вот, тебе было незачем спрашивать.

– А тебе?

– Я насмотрелась на уличные забавы, пока мы шли к гостинице от падишаха. И поняла, что если хочу хоть немного подлатать эту малину, то мне придется подрядить как минимум пару торговцев глиммером, а то и настоящего Рта. Да только ни одного не нашла. – Птицеловка похлопала по ножу на боку. – Пришлось копнуть, чтобы заговорили и объяснили, что к чему.

Я кивнул. Кент не Кент, а такими вещами не делятся с первым встречным. Слабость постыдна, и не важно, по чьей она возникла вине.

– При таком положении с глиммером наши дела хуже, чем мне казалось.

– Это почему?

Я подступил ближе, затем передумал и поставил меж нами стул.

Рассказал о Жирном Кресле.

– И ты послал его к черту? – чуть не вскричала она, едва я закончил.

– Я принял его за местного пахана, который играет мускулами и хочет оттереть от контрабандного промысла. Откуда мне было знать, что он прибрал весь глиммер в Имперском квартале?