Текст книги "Ретт Батлер"
Автор книги: Дональд Маккейг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Глава 19
ЖЕЛТЫЙ ШЕЛКОВЫЙ ШАРФ
Рождественский отпуск кончился, и тысячи солдат из Джорджии возвращались в свои полки. Все они – горожане и фермеры, юристы, кузнецы, врачи, школьные учителя, коновалы, колесные мастера и плантаторы – уезжали от родных в Виргинию, где федералы снова начнут атаковать, едва дороги подсохнут и смогут пропустить их мощные пушки, бесконечные обозы и нескончаемые ряды сытых, хорошо вооруженных солдат в синих мундирах. Уже три года простые южане встречали и отражали атаки этого Голиафа, платя страшной ценой.
На вокзале Атланты новенький мундир майора Уилкса и яркий желтый шарф явно выделялись. Не каждому солдату собрали полную форменную одежду, большинство было одето в домотканые или трофейные мундиры федералов, выкрашенные отваром ореховой скорлупы. У офицерских лошадей из-под натянутой как барабан шкуры выпирали ребра.
Жены скрывали слезы, а их мужья-солдаты улыбались. Дети постарше уже умели сдерживаться, но те, что поменьше, не верили храбрым заверениям папочки и были безутешны. Прощание проходило под аккомпанемент детских рыданий.
Эшли Уилкс без труда мог отличить Рубенса от Веласкеса и знал, ранний или поздний концерт Моцарта исполняют музыканты. Он посетил лондонский Тауэр, объездил множество европейских садов, от Бленхейма до Версаля, и хорошо разбирался, какие розы будут лучше расти на глинистой почве Джорджии. Невзирая на свои сомнения относительно этой войны, Эшли был хорошим офицером. Однополчане его любили, ему доверяли. Однако ничто за тридцать три года жизни не подготовило этого вдумчивого, эрудированного человека к испытанию, выпавшему на его долю: он любил двоих женщин сразу.
Он любил свою жену Мелани и… «ее» – девушку с соседней плантации, забавную собеседницу, восхитительного друга, незамужнюю дочь плантатора-ирландца; она была Галатеей Эшли до того самого дня, когда, вернувшись из поездки по Европе, он узнал, что за время его отсутствия девушка стала женщиной.
Эшли Уилкс читал о женщинах немало. Медею, леди Макбет, Джульетту, Изольду, Дездемону, даже скандально известную мадам Бовари Эшли понимал. Но Скарлетт понять не мог, как не в состоянии был постичь и свою тягу к ней. Всю жизнь он культивировал утонченные вкусы, отметая недостойные джентльмена порывы. То, как неудержимо его тянуло к Скарлетт, поражало Эшли.
Жену Эшли действительно любил, в ней сошлось все, чего он желал. Отпуск он провел целиком с Мелани, не покидая ее объятий. Закрыв двери спальни, они отгородились от печалей и страхов внешнего мира.
Где-то каким-то образом Мелани отыскала ткань, чтобы сшить любимому мужу мундир. Тепло, обнимающее худощавое тело Эндрю, было теплом Мелани.
А за несколько минут до отправления на вокзал Скарлетт уловила момент, когда Эшли остался один, и подарила ему прекрасный шелковый шарф, подшитый собственноручно. И – увы – призналась ему в любви.
Эшли ей ничего не ответил. Да и какой мог он дать ответ? Так и оставил Скарлетт на пороге, ничего не сказав, не пообещав и даже не извинившись. А как еще мог поступить джентльмен?
Теперь, стоя на перроне в прекрасном новом мундире, перепоясанном тонким шарфом, майор Уилкс испытывал терзания.
– Доброе утро, майор, – сказал Кэлверт Кейд и кашлянул в платок.
Было бы проявлением невоспитанности заметить, что белый платок Кейда запятнала кровь. Брат Кейда Рейфорд пал в рядах конфедератов под Геттисбергом.
– Поезд никуда пока не поедет, – приветственно поднял бутылку Тони Фонтен.
Его братец Алекс уже отключился и лежал, устроившись на вещевом мешке, не обращая внимания на людей, которым приходилось через него перешагивать.
– Локомотива нет, – пояснил человек в гражданском платье от лучшего портного.
– Вероятно, он срочно понадобился какому-нибудь
чертову спекулянту, – с горечью добавил Тони.
Другой брат Тони – Джо – тоже погиб под Геттисбергом.
Эшли обернулся.
– А, капитан Батлер…
– Не могу не выразить восхищения, майор Уилкс. Ваш шарф очень изыскан.
Все знали: этот богач с горячими черными глазами ухаживал за Скарлетт.
– Шарф – подарок дорогого человека, – сказал Эшли.
– Такого шелка мне не доводилось видеть с самой Гаваны. Завязан двойным «любовным» узлом? Миссис Уилкс – замечательная мастерица.
Мелани? – Эшли покраснел. – Да, конечно. Она замечательная. По-видимому, наше отправление задерживается, поезд…
Тони Фонтен, пошатываясь, подошел ближе, обдав Эшли духом виски.
– Майор, говорил ли я, как восхищаюсь вами? Хочу сказать, что вы… вы настоящий джентльмен. Богом клянусь!
– Локомотив перегоняют из Джонсборо, – Ретт пожал плечами, – Через час-два должен быть здесь. А пока, майор, позвольте пригласить вас что-нибудь выпить?
Эшли Уилксу было не по себе. Но перспектива два часа выслушивать пьяные славословия Тони Фонтена и смотреть, как Кейд Кэлверт кашляет кровью, казалась невыносимой. Батлер, по крайней мере, джентльмен.
– Да, выпить бы не помешало, сэр.
Пока они шли по Декатур-стрит, беседу вел Батлер:
– Теперь, когда большинство гостиниц переоборудовано под госпитали, осталось совсем немного приличных салунов. Но, – потер он руки, – мирное время или военное – порок нужно удовлетворять. Вот мы и пришли, майор.
Фойе и салун гостиницы «Нэшнл» битком были забиты офицерами, пропивавшими остатки рождественского отпуска. Дверь в игорный зал охраняли двое вышибал, скрестивших руки на груди. При виде капитана Батлера они опустили руки и пропустили его со спутником внутрь.
В просторном зале один негр надраивал рулетку, а другой за барной стойкой мыл бокалы. На обтянутом зеленым сукном столе крупье раскладывал пасьянс. В тишине Эшли слышал, как ложилась на стол каждая перевернутая карта. На мулате, который поспешил им навстречу, были надеты черные брюки и свежая белая рубашка с жабо.
– Добрый вечер, капитан Батлер. И майор. Боюсь, игра начнется не раньше семи…
– Мы не намерены играть, Джек. Не возражаешь, если мы тут присядем в уголке, где потише? Принеси нам шампанского, что ли.
– «Силлери» [36]36
«Силлери» – один из лучших сортов шампанских вин, из виноградников в окрестностях Реймса во Франции.
[Закрыть]все вышло, капитан. С тех пор как вы привезли несколько ящиков, больше поставок не было.
– Я перестал заниматься перевозками в обход блокады, Джек. Давай лучшее, что у вас есть.
Когда появилась бутылка, Батлер наполнил бокал Эшли, который тот осушил без промедления. Ретт снова наполнил бокал.
– Чрезвычайно изысканный шарф, – вернулся он к прежней теме, – Могу поклясться, что он гаванского шелка.
– Вы долго были на Кубе?
– Интересно, где ваша жена отыскала такой шелк?
– Мелани весьма изобретательна. Говорят, на Кубе красиво.
– Это остров, благословенный просторными пляжами и исключительно плохо обученными расстрельными взводами. Ваша жена – просто чудо. Если позволите, я бы назвал миссис Уилкс лучшей дамой всей Атланты.
– Мне ее будет страшно не хватать.
Глаза Ретта Батлера так и сверлили Эшли.
– Вы просто счастливчик, иметь жену столь же искусную, – показал он на шарф, – как и добродетельную.
Крупье крутанул рулетку. Шарик из слоновой кости побежал, пощелкивая, по кругу.
Эшли с самого начала войны не доводилось бывать в таком зале, где все приспособлено для удовлетворения мужских слабостей. Обстановка напомнила ему тот комфорт, для которого он был рожден. С улыбкой Эшли наклонился ближе к Батлеру.
Вы ведь были на последнем барбекю в Двенадцати Дубах, помните, как цвели сирень и кизил? Вы посетили тогда наш розарий? Все плантаторы округа Клейтон с завистью смотрели на Мамалюка, нашего скрипача. Этому негру вообще не пришлось трудиться на полях. Думаю, слуги развлекались на таких приемах даже больше нашего, – он покачал головой, – беззаботные, как дети.
По напряженной позе капитана Батлера Эшли понял, что ступил на опасную почву.
– У вас, как у чарльстонского джентльмена, должны быть, несомненно, сходные воспоминания. Барбекю, балы, скачки…
Ретт перелил шампанского в бокал Эшли и смахнул лишнее ладонью со стола.
– Лошади у моего отца были невыразимо прекрасны.
Мы, Батлеры, ели с тарелок французского фарфора приборами из английского серебра, а на Броутонской плантации цвели совершенно умопомрачительные азалии. – Ретт поднял бокал для тоста, – Уилкс, вы когда-нибудь секли слугу? Своей рукой, я имею в виду. Секли ли вы кнутом человека?
– Сек ли я слугу? Зачем? Нам и не приходилось. Не помню, чтобы отец сек негров. Я помню только доброе отношение.
– А что вы делали с «непокорными» неграми? Продавали их?
В памяти всплыло воспоминание из детства: плачущая негритянка обнимает колени отца, а телега торговца рабами увозит ее мужа.
Эшли будто лишился дара речи. Слышалось только позвякивание бутылок – бармен пополнял ряды на полках.
Майор кашлянул и промокнул губы салфеткой.
– Говорят, весной на нас федералов поведет Грант. Моя рота сократилась до десяти человек, а полк до шестидесяти… Я страшусь за нашу Конфедерацию.
Ретт разглядывал своего гостя, словно хищник добычу.
– Скажите, майор Уилкс, вот вы человек культурный, воспитанный. Не страдали ли вы когда-нибудь от сомнений? Не ворочались ли во сне, мучаясь вопросом – любит ли она меня? А люблю ли ее я сам? Просто удивительно, сэр, как мало отличаются страстные желания взрослого человека от мучений школьника, которого бросает то в жар, то в холод.
– У меня не было большого опыта с женщинами.
– У меня был. И доложу вам, все женщины не меньше отличаются друг от друга, чем роза от петунии или моргай от американского рысака [37]37
Американский рысак (стандардбред) – легкоупряжная лошадь, по преимуществу спортивного назначения. Порода выведена в США в конце XVIII – первой половине XIX в.
[Закрыть]. Каждая совершенно уникальна.
– И каждая достойна любви?
– Вряд ли выбор тут за нами. Не мы выбираем, кого любить, любовь выбирает нас.
Эшли нахмурился.
– Но, сэр, много счастливых браков заключено по сговору. Не думаете ли вы, что можно научиться любить?
Ретт откусил кончик сигары, выплюнул его на пол и зажег спичку.
– Нет, майор, не думаю. Большинство мужчин и женщин всю жизнь живут, так и не познав любви. И подделку принимают за настоящее чувство. Большинство путают подернутые пеплом угли с бушующим пламенем.
Эшли Уилкс откинул крышку часов.
– Локомотив должен уже скоро прибыть.
– Погодите немного, майор Уилкс. Времени еще достаточно, к тому же здесь тише. Как я понимаю, вы повздорили с Эндрю Раванелем.
Эшли спросил:
– Разве не ужасно федералы поступили с полковником Раванелем?
Ретт фыркнул.
Посадив гордого полковника в тюрьму как обычного конокрада? Должен сказать вам, сэр, – Эндрю повезло, что он простой заключенный в исправительном заведении.
Федералы относятся к преступникам намного лучше, чем к пленным мятежникам. Мне говорили, вы жаловались на Эндрю генералу Брэггу.
– Брэгг – придира и дурак.
– Не стану спорить, так и есть, – протянул Ретт, – И в чем же состояла жалоба?
Эшли тронул бокал, и Батлер долил ему.
– Я записался в его бригаду добровольцем.
– Труба зовет, славные подвиги и все такое?
– Послушайте, Батлер, я нахожу вашу манеру почти оскорбительной.
– Мои извинения. Так вы были офицером по личному составу у Эндрю…
– Вы знали Эндрю Раванеля по Чарльстону?
– Мой одноклассник. В прежние времена я сделал бы ради него что угодно. Так в чем состояла жалоба?
Эшли произнес:
– Полковник Раванель – не джентльмен.
– У Эндрю и самого были сомнения на этот счет.
Эшли посмотрел на свои руки.
– Что ж, хорошо, если уж так хотите узнать… Наш рейд прошел не очень удачно. Бригада переправилась через Ликинг-ривер и вошла в Эллсворт в штате Кентукки, на территории Конфедерации. Дети бежали рядом, сопровождая нас криками: «Раванель! Полковник Раванель!» Женщины приветственно махали, но даже Эндрю слишком устал, чтобы махать в ответ. Он был не в духе. Поэтому командование принял Генри Кершо. Капитан Кершо расквартировал офицеров в городе, а старшина разбил бивуак для бригады к западу от него. Дозоров Генри не выставил, и, когда на рассвете налетела кавалерия федералов, все были еще в постелях. Мы с Эндрю выскочили в одних ночных сорочках. Вы знавали Генри Кершо? Крикливого, любившего выпить здоровяка?
– Вы слишком снисходительны к Генри.
– Генри не побежал. Генри Кершо схватил шляпу Раванеля с перьями и выскочил на улицу с пистолетом в руке, совершенно голый, только в шляпе, и крикнул, что он – Бог свидетель – полковник Раванель, и будь он проклят, если побежит от чертовых янки!.. Прежде чем погибнуть, он успел выстрелить. Оказалось, что на нас совершенно случайно натолкнулся эскадрон федералов-фуражиров. В бригаде услышали стрельбу и уже были в седле, когда мы до них добрались. Полковник Раванель весь позеленел. Федералам и в голову не могло прийти, что мы предпримем контратаку.
Они грабили город; один незадачливый капрал тащил напольные часы. Особого сопротивления они не оказали. Их капитан красовался в шляпе Эндрю – не хватило ума бросить. А когда он попытался отдать ее Эндрю, тот отказался: «К чему, сэр, шляпа ваша. Трофей, добытый в доблестном бою». Мы одели Генри Кершо и положили его на тележку. Обычно в такие впрягают мулов. Эндрю приказал пленникам идти следом, а сам так приладил упряжь, чтобы капитан федералов мог ее тянуть. «Генри это понравилось бы. Ведь вы не откажете убитому вами человеку в последней почести…» Когда капитан медлил, полковник Раванель хлестал его кнутом, словно погонял мула; добравшись до кладбища, федерал рухнул на колени. И снова Эндрю отказался забрать свою шляпу: «Нет, сэр. Вы за нее убили человека, и она ваша. Этим подвигом смогут хвастать ваши внуки. А теперь, ведь не оставите же вы Генри без захоронения?» Выкопав могилу, капитан распростерся возле нее, а Эндрю Раванель выстроил своих солдат и прочел заупокойную молитву. Затем он повернулся к капитану: «Вы выкопали просторную могилу, подойдет для двоих». И перед всеми солдатами, своими и нашими, этот офицер упал на колени, обхватил ноги Эндрю и стал молить не убивать его.
Ретт Батлер сжал губы.
– Эндрю никогда не задумывался о том, что творил.
В глазах Эшли появилось затравленное выражение.
– Эндрю рассмеялся ему в лицо. «Вот теперь отдайте мою шляпу, – сказал он, – Она не к лицу трусу». Мы оставили того офицера с людьми, которыми он прежде командовал, – Эшли помолчал немного, – Прежде я ценил остроумие как украшение. И никогда не думал, что оно может быть столь отвратительно.
– Красота правды, правда красоты – так, майор? – Ретт Батлер вышел из-за стола, – Я восхищаюсь этим желтым шелковым шарфом. От него веет любовью. Наилучшие пожелания вашей супруге.
Глава 20 РЕКА КРОВИ
Когда Авраама Линкольна выдвинули на второй срок, тот сказал: «Не позволяю себе даже предположить, что делегаты сочли меня самым великим человеком в Америке, скорее они решили, что коней на переправе лучше не менять…»
А переправа лежала через реку крови. Восьмого мая на четвертый год войны Улисс Грант повел весеннее наступление. К июню Грант потерял убитыми шестьдесят тысяч человек. Только у Колд-Харбор всего за восемь минут пали семь тысяч.
С запада на Атланту наступал генерал Шерман. Находившимся в меньшинстве конфедератам генерала Джонстона удалось отбить атаки у Далтона, Ресаки и Пикетс-Милл, но после каждой победы конфедератов обходили с флангов и заставляли покинуть позиции под угрозой отрезать от снабжения. Желая опровергнуть слухи, что он боится устраивать сражения, генерал Шерман дал битву у горы Кеннесо. Потеряв три тысячи солдат-федералов, Шерман познал ад войны.
Когда Мелани сообщили, что Эшли пропал без вести, беременная женщина, которая вскоре должна была родить, упала без чувств. Очнувшись, она стала умолять Ретта разузнать хоть что-нибудь о муже. Некоторые из бывших сокурсников-кадетов по Вест-Пойнту теперь стали генералами федеральных войск, и от одного из них Ретт узнал, что майор Уилкс жив и содержится в лагере для военнопленных на Рок-Айленде.
12 июля 1864 года Уильям Т. Шерман достиг холма в шести милях к северу от Атланты, где принимал радостные поздравления своих офицеров.
После нескольких месяцев обстрела федеральными войсками Чарльстон перестал быть красивым городом. Улицы, шедшие перпендикулярно направлению обстрела, пострадали сильнее всего, поскольку снаряды пробивали крыши и взрывались внутри домов, засыпая улицы щебнем. Всю Феннел-стрит теперь занимали разросшиеся брошенные сады, а на Митинг-стрит паслись коровы. Битое стекло блестело между булыжников мостовой, пылью осело на заборах и покрывало дорожки, словно капли замерзшего дождя.
Хотя соседний дом уже лежал в руинах, дом номер 46 по Чёрч-стрит пока не пострадал. Джон Хейнз отказывался его покидать. Он говорил Розмари:
– Ступай, если так нужно. В северной части города безопаснее.
Отговорить его было не проще, чем убедить призрака вернуться в мир живых.
К июлю блокада Чарльстона сомкнулась, и последнее судно, возившее грузы в обход блокады, было посажено на мель Гремучей Змеи. Спекулянты исчезли. Корабли компании «Хейнз и сын» гнили на верфи, в окнах пустых складов пауки плели паутину.
Днем Джон целыми часами сидел на кроватке дочери, глядя в пустоту. А ночью бродил по улицам среди рушащихся стен и пожаров, которые самоотверженно пытались потушить чарльстонские пожарные команды.
Розмари проводила день на недавно организованном Свободном рынке, раздавая пищу семьям солдат. Ямс по понедельникам. По вторникам – кукурузная мука. По средам окра [38]38
Окра – бобовое растение со съедобными стручками.
[Закрыть]. Дети робко цеплялись за материнские юбки. Временами в лице одного или другого ребенка Розмари чудились черты или улыбка Мег, и тогда ее сердце замирало.
По воскресеньям Свободный рынок не работал. Хотя Джон больше не ходил в церковь, Розмари посещала каждую службу, истово моля Бога открыть, зачем Он забрал ее малютку. После службы она направлялась в верхнюю часть города – особняк Фишеров на Ист-Бэй был разрушен обстрелом, поэтому Шарлотта с Джулиет арендовали небольшой дом к северу от района Шелл.
Трудная беременность Шарлотты и вынужденное близкое соседство с золовкой подвергли естественную жизнерадостность Шарлотты и умение Джулиет вести дом серьезному испытанию.
Каждый день Шарлотта писала письма мужу в тюрьму. Одни она доверяла почте, другие направляла с нанятыми курьерами. У Шарлотты Фишер Раванель были хорошие связи, поэтому часть писем отправлялась с членами комитетов по обмену пленными. Она написала Эндрю о переезде, описывая их коттедж как «уютный домик», где «превосходно и удобно». С неколебимой уверенностью поведала она Эндрю, что у него скоро родится сын. О сомнениях доктора относительно крепости ее здоровья и резких болях, пронзающих живот, она не упоминала. Подписывала свои письма Шарлотта неизменно так: «Твоя маленькая женушка, любящая супруга. Скучаю, молюсь о твоем возвращении…»
Ответа на ее письма не было.
Джулиет говорила:
– Чтобы Эндрю письма писал? Боже упаси. Не припомню, чтобы он хоть одно письмо в жизни кому составил.
– Дорогая сестра, он ведь должен понимать, как дороги мне были бы его слова?
Могу предположить тогда, что его письма конфискуются.
– Но ведь письма Джейми проходят.
Джейми Фишер подробно повествовал о томимых скукой тюремщиках и выходках заключенных. Когда же он упомянул о завладевающей Эндрю меланхолии, Шарлотта написала мужу: «Дорогой мой супруг! Вынужденное бездействие порождает уныние. Прошу тебя, не забывай регулярно делать физические упражнения! Люди пылкого нрава (как у тебя, дорогой) должны упражняться ежедневно. На улице обязательно подставляй лицо солнцу. Солнечные лучи укрепляют шишковидную железу!»
Хотя письма мужу были неизменно жизнерадостны, Шарлотта позволяла себе жаловаться Джулиет.
– Мы были совершенно счастливы. И зачем только Эндрю отправился в этот рейд по Огайо? – Шарлотта потерла поясницу, – Мне порой кажется, что я ношу не сына, а слоненка какого-то. Ах, Джулиет, отчего мужчины столь жестоки к тем, кто их любит?
– Вот уж не знаю, – отвечала Джулиет с былой язвительностью. – Кабы нам, старым девам, удавалось вернее измерять мужские сердца, не сидели бы мы незамужними.
Нестерпимо жарким августовским утром, после того как Шарлотта Раванель провела в безуспешных потугах сорок восемь часов, Розмари Хейнз приложила ухо к растянутому животу подруги. Выпрямившись, она едва заметно помотала головой: нет, сердечко не бьется.
Джулиет сказала:
– Доктор дремлет на кухне. Пойду позову его.
– Милая, не стоит беспокоить беднягу, – прошептала Шарлотта. – Погоди немного. Разве мы с вами не душа в душу жили? Лучших друзей и представить нельзя, – На губах Шарлотты Фишер Раванель появилась мечтательная улыбка, – Ну не счастливица ли я, вышла замуж за Эндрю!
Все девушки как одна хотели бы иметь его своим мужем. – Она закрыла глаза, – Ужасно хочется спать. Посплю пока рядом с ребеночком. Скажи, Розмари, верно, что у сыночка Эндрю глаза как у папы?
Затуманенное солнце зависло в белесом небе над опустевшей гаванью. Федералы атаковали последние оставшиеся в руках конфедератов укрепления. Издалека звуки выстрелов слышались не громче треска детской погремушки.
Возле дома 46 по Чёрч-стрит Джошуа седлал Текумсе.
– Что ты делаешь, Джошуа?
Слуга Джона опускал стремена.
– Масса Хейнз отправляется на войну, госпожа.
Держа в руках седельные сумки, Джон вышел из дома.
Таким энергичным Розмари его уже давно не видела.
– А, Розмари. Как Шарлотта и ребенок?
– Мертвы. Оба – и Шарлотта, и малыш. О Джон, она так хотела этого ребеночка. Она…
Словно боясь, что его объятия могут сломать хрупкую женщину, Джон нежно коснулся волос Розмари. По его добродушному, открытому лицу текли слезы.
– Милая моя, как жаль. Шарлотта была слишком нежна для нашего грешного мира.
Розмари указала на Текумсе.
– Джон, что это значит?
– Я оставил записку на твоем ночном столике. Ты обязательно бы ее заметила.
– Джон!
– Генерал Джонстон обратился с призывом к добровольцам. Компания «Хейнз и сын» разорена, корабли с тем же успехом могли бы стоять на суше. Простишь ли ты меня, Розмари? Я не в силах больше скорбеть, – Муж слабо улыбнулся, впервые за несколько месяцев. – Кто знает, может, мне даже присвоят звание. Лейтенант Хейнз – разве не звучит? Не волнуйся, дорогая. Джон Хейнз будет самым осторожным из вояк.
Он передал седельные сумки Джошуа.
– И за себя не беспокойся – Ретт вложил наши средства в британские ценные бумаги. Что бы ни случилось, ты не будешь нуждаться.
– Джон, подожди! Тебе нельзя ехать! И… и… Текумсе боится выстрелов!
Он похлопал коня по крупу.
– Я тоже. Придется, видно, нам обоим победить свой страх.
– Зачем ты это делаешь? Так нашу крошку не вернуть!
Он крепко, до боли, сжал плечо жены.
– Розмари, мне жизнь не мила. Я думал, скромность притязаний сможет уберечь нас: просто быть честным в делах, любящим мужем и отцом. Ничего больше я не желал. – Джон печально покачал головой, – Как же мы, южане, изменились…
Хотя слова «останься со мной» готовы были сорваться с губ Розмари, она не смогла их вымолвить.
Джон кивнул, словно в ответ своим мыслям.
– Поэтому я и ухожу. Как ни трудно поверить, видимо, страна не управится без помощи своих бизнесменов средних лет, пусть и с брюшком. По словам президента Дэвиса, мы еще в силах победить. Если удастся удержать Атланту, Питерсбург и Чарльстон, Авраама Линкольна не переизберут. А если Линкольн проиграет выборы, федералы прекратят сражаться. Они понесли ужасные потери, даже больше наших. И несомненно, не меньше нашего устали от всего этого жуткого дела.
– Джон, неужели ты способен лгать мне? В такое время?
С глазами, полными любви, он коснулся губами ее руки.
– Розмари, Розмари… Да, способен. – Джон перевернул ее руку ладонью кверху, словно запечатлевая в памяти каждую драгоценную линию. – Я бы солгал самому Иисусу Христу, если бы тем мог избавить тебя от страданий.
