Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Дмитрий Манасыпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 6
Васильевка – Бункер

 
Здесь смерть всем, не знающим уличных законов,
Здесь роли не играет наличие погон,
Здесь люди как собаки сбиваются в стаи,
Охраняя свой двор и столетние сараи.
 

«Город» (Look Inside)

В жизни не бывает случайностей. Все и всегда взаимосвязано, всему есть логическое объяснение, нужно лишь покопаться, чтобы добраться до него. Нет, бывают, конечно, вещи, которые объяснить невозможно. Иногда остается поверить в то, что это чудо, и успокоиться. Я знаю, со мной случилось такое совсем недавно, то чудо, что дало мне силы для того, чтобы начать жизнь сначала и выбраться из глубокого колодца бессилия и отчаяния. И раз есть место для него, то почему не быть месту для еще одного? Кто его знает, может быть, мы с сестрой подключились к безлимитному тарифу «Чудо плюс» и у нас в запасе есть еще несколько подобных моментов?

Как бы оно ни было, но наше чудо было очень даже материальным и сейчас вышагивало рядом со Скопой. Серьезное такое чудо, за два метра ростом, за двести килограммов весом, сопряженное из тугих клубков мышц и механических конструкций, чуть лязгающее при ходьбе правым тазобедренным механизмом. С головы до ног обряженное в странную, ни разу не виданную мною броню из композита и толстого слоя пластиковой кольчужной сетки и кевлара. С шестиствольной авиационной пушкой справа, большим коробом для ленты на спине и с металлической цепью, росшей из левой верхней конечности, увенчанной массивным крюком. Ну, вы поняли, да?.. Правильно, самый что ни на есть настоящий, реальный и осязаемый голем, да еще какой…

Сам Крюк, самый первый из всех механических здоровяков Района, живое воплощение царящего в нем биологического безумия, старожил и ветеран, сумевший сохранить в себе все, что должно быть человеческого в каждом из нас. До невозможности сильный, очень рассудительный и безумно храбрый, живое воплощение детской мечты о добром и непобедимом друге. Я сталкивался с ним раньше, когда он спас мне жизнь, уничтожив двух урсусов, решивших поиграть со мной в догонялки с летальным финалом. Встречался еще пару раз и мог засвидетельствовать, что Крюк был намного адекватнее некоторых личностей с Большой земли, занимающих очень высокие должности в администрации Района. И сейчас это полуживое-полумеханическое чудо снова спасло мою жизнь и, за что я его должник до гроба, жизнь сестренки.

Он шел рядом с нами, не так давно разогнав и уничтожив «серых», грозный и хмурый, что-то чуть ворчащий себе под нос. И лишь спустя какое-то время я понял, чего мне не хватает в нем. Не было странного вида «упряжи», которой он был перепоясан все прошлые наши с ним встречи, и его постоянного напарника, безногого парня, которого он звал Мироном. Не мое дело, и интересоваться не буду, но почему мне кажется, что этот гигант в последний раз, когда я его видел, был не таким… опустевшим, что ли? Кто знает, кто знает…

– О, брат, смотри! – Скопа ткнула пальцем в сторону гаража с распахнутыми воротами. – А вон и наш хлебобулочный друг, стоит и курит.

Да ладно, чтобы Сдобный снова закурил? Что же такое могло произойти, пока мы отстреливались от «пуритан» и готовились к торжественному и героическому переходу на тот свет, чтобы он начал дымить, наплевав на свое драгоценное здоровье?

– Эй, бледнолицый, ты рухнул с дуба?

Сдобный недоуменно уставился на меня.

– Что тебя заставило употреблять эту бестраву, о самая крутая плюшка в Районе?

– Тебя контузило, что ли, Ван Дейк недоделанный? – хохотнул напарник. – И хрена ли вы так долго, вообще? И что за оживший пылесос в военном апгрейде притащили с собой? Это же голем, где вы его нашли?

– Кому голем, – проворчала гора металла и плоти, недовольно зыркнув на Сдобного, – а кому и Крюк. Вопросы есть?

– Вопросов больше не имею. – Сдобный перестал склабиться во все передние зубы. – Приношу извинения, искуплю и исправлюсь, гарантированно.

– То-то же. – Голем хмыкнул. – А то никакой, понимаешь, субординации и уважения к возрасту. Куда идти?

Сдобный ошарашенно уставился на него. Ну, а что, вполне его понимаю. Как себя еще вести, когда такая громада собирается лезть под землю? Удивишься, волей или неволей.

– Вообще вот сюда, конечно, но ты как думаешь туда влезть?

– Да уж влезу как-нибудь, – проворчал Крюк.

Вот черт, да что же у него случилось, если каждое слово он просто выдавливает из себя? Он, помнится, всегда был не очень жизнерадостным, но ворчал не так много и не так мрачно.

– Только осторожнее, там потолок низкий… – сказал Сдобный в широченную спину и добавил чуть позже: – Еще и кабели всякие торчат из стен. Ох ты, епт, не успел.

В коридоре, который был виден в проеме пола гаража, наклонно уходящем вниз, раздался скрежет, треск и новый поток ворчания, правда, без мата. Мы помогли Сдобному закрыть ворота, и начали спускаться. Пологий пандус вел не в самый высокий проем. Коридор заканчивался металлическим люком с закрутками и толстой дверью с кодовым замком за ним. Крюк, выдравший по пути толстый кабель из нескольких жгутов, скрытых за стальной оплеткой, уже пролез дальше. Он наконец-то выпрямился и топал впереди, позвякивая на ходу чем-то.

– Круто, брат. – Скопа удивленно присвистнула. – И что, интересно, заставило тебя этакое вот искать?

– Нужда и странное ощущение, что такая вот хрень может стать просто необходимой. – Сдобный закрыл люк, закрутив механический ворот. Защелкнул дверь, набрав неуловимую комбинацию цифр, и пошел дальше. – Хочешь, верь, Скопа, хочешь, нет, но именно так все оно и было. Проснулся как-то раз утром и понял, что надо вот такую штуку себе найти. Да так, чтобы никто из местных не считал, что они здесь при чем-то. А потом, не поверишь, пришел бродяга один, с той стороны, из Черкасс, и принес мне карту и письмо от одного Измененного, которого вы знаете. И варианта не поверить ему у меня не было, слишком уж он был убедителен при встрече.

О, как… Удивил, брат, удивил, ничего не скажешь. Почему-то подозреваю, что речь идет о нашем с сестрой знакомце, у которого глаза глубокого черного цвета, спасшего ее год назад. Если это Танат, то Сдобного сложно не понять. Измененный был очень убедителен, когда говорил со мной на веранде, и сейчас, вспоминая тот разговор, понимаю, что все было сказано не просто так. Вот она и ситуация, в которой мы, можно так сказать, потребовались Радостному, если верить в то, что где-то в Районе еще осталась частичка нашего города, того самого доброго и родного, в котором мы выросли.

Посмотрим, как оно дальше повернется, но хотелось бы верить, что сразу двое Измененных, имеющих здесь немалый вес, – на нашей стороне. Тогда про успех можно думать без скрещенных пальцев на руках и мыслей о том, что шансов у нас всего десять из ста.

Впереди показалось ярко освещенное помещение, в которое нырнул невозмутимый голем, так и не подождавший нас. Мы прошли следом, оказавшись в чем-то, напоминающем и комнату хранения оружия, и место для отдыха целой караульной смены, и продовольственный склад. Во всяком случае, здесь присутствовали разложенные армейские кровати, ящики с патронами и прочими боеприпасами, а также жратва в большом количестве и ассортименте. Вот такая вот пещера Аладдина, которого зовут Сдобный.

А прямо посреди этой сокровищницы и безопасного места одновременно, скрестив на груди руки, стоял тот самый тип, которого мы с сестрой и ждали увидеть. Танат, высокий, худой, как обычно, смотрел на нас с непонятной улыбкой.

– Добрый вечер, Скопа. Здравствуй, Пикассо. – Он никогда не протягивал ладонь для рукопожатия, и почему-то я был только рад этому. Измененный, конечно, сделал для нас с сестрой очень много, если не сказать – бесконечно и безгранично много. Но было в нем что-то, что вызывало очень странное ощущение, от которого становилось не по себе. Как будто ты шмякнулся в яму, полную злющих и донельзя голодных вурдалаков, и из оружия у тебя только саперная лопатка. Вопросов-то нет, лопаткой можно и за жизнь побиться, особенно если заточена хорошо, но один хрен – не выберешься ты из этой самой ямы. Так и с ним – смотришь и не понимаешь, почему при взгляде на этого с виду совсем нестрашного, если не считать глаз, высокого мужчину пробирает оторопь.

– И тебе не хворать, – улыбнулась сестра. Она, как мне кажется, не заморачивалась подобными мыслями, памятуя о том, что Танат вытащил ее с того света после удара хвоста ракоскорпиона. – Очень рада видеть.

– Здравствуй, Танат. – Я кивнул ему, проходя к кроватям, на которых валялись наши раненые товарищи.

Так, что у нас тут? Ай, как нехорошо-то. Котенок, лежащий на животе, находился, судя по всему, под действием транквилизатора и спал. Но и так можно было понять, что ему скорее нужно выбираться на Большую землю, и дальше он пойти не сможет. Количество бинтов, которые его перепоясывали вдоль и поперек, намного увеличилось после того, как с него содрали комбинезон. Хорошо, что на импровизированном складе есть, судя по маркировке вон на том ящике, стандартные «зерцала», которые теперь точно будут нужны. Лишь бы нашелся размер для Чугуна, которому одежку наверняка делали на заказ. А что там у нас с ним, интересно?

Наш большой друг, лежавший на соседней раскладушке, не спал. Мрачно дымил сигаретой и попивал из стеклянной бутылки темное бархатное пиво. Вот барсук, ходить не может, а все туда же, пивца ему подавай.

– Ты как?

– Хреново, если честно. – Он сплюнул на пол. – Нормально идти смогу только через пару дней, не раньше. Вот, блин, и сам попал, и вас подставил, эх…

– Да бросай, брат. – Мне было одновременно и смешно, и грустно. Первое потому, что неподдельная грусть, написанная на его лице настоящего былинного Ильи Муромца, украшенного кудрями и окладистой бородой, была такой потешной. Ну, сущий ребенок, право слово. А вот второе… плохо, что так вышло. Чугун во время схватки был очень похож на атакующий БТР, причем злой и несокрушимый. Да уж, укатали местные неамериканские горки и этого мустанга-иноходца, ничего не скажешь.

– Сокол дрыхнет, что ли? – Я повернулся в сторону чего-то, закутанного в камуфлированное синтетическое одеяло и громко храпящее. – С ним что?

– Он-то еще ничего. – Рядом возник Барин, протянувший Чугуну очередную емкость с пивом. Опасаться за него не стоило, в этакую прорву его литрами заливать нужно, а кто ж ему тут такое позволит? – Сам идти сможет завтра к обеду, ну, я так думаю.

– Ясно… Ладно, пойду сам попробую чуть отдохнуть.

Судя по спокойному виду Таната и тому, что Крюк разместился у стены, заняв сразу порядочный кусок немаленькой комнаты, и правда можно чуть расслабиться. Если эти двое такие спокойные, то, скорее всего, пока опасности никакой не будет. А это хорошо, так как тело уже давно начало доказывать моему собственному мозгу, что оно устало и хочет отдыха. Причем – абсолютно и конкретно немедля, сей же секунд. Ну что же, послушаемся голоса не рассудка, а инстинкта и присядем вот на ту такую свободную и манящую к себе койку.

Ох… хорошо-то как!!! Так и тянет скинуть ботинки, из-за которых ноги налились, казалось, свинцом, вытянуть их, мои многострадальные и плоскостопные, параллельно полу, и вырубиться на сколько-нибудь там часов. А вот нельзя пока, нельзя, хоть и хочется. Ну, а как вы думали? Что мы тут все несгибаемые и несокрушимые, настоящие тягловые кэмелы, как те, что в караванах ходили? Или ходят? Да и какая разница, по сути? Просто мы такие же люди, как и все остальные. А что это такое, а? Что это вокруг вдруг стало так тепло и хорошо, и почему-то прямо на мне, вместо одеяла, откуда ни возьмись, появилась развернутая теплая куртка. Или это Скопа положила, да ты мое солнце… ага… да-да… да с вами я, с вами…

Первая мысль, пришедшая в голову после того, как проснулся, была вовсе не о том, что вырубился как последний новичок, нет… вовсе не так.

Теперь мне редко снились плохие сны, которые доводили до состояния безумия, очень редко. Нет, теперь мне снилось иное, совершенно в другую сторону направленное и намного более приятное. Вот и первая мысль была: как жаль, что сон закончился. Странные мы, люди, существа, право слово. Вот как еще думать, когда ты находишься в одном из самых опасных мест на планете, вокруг тебя творится черт-те что, а тебе наплевать, потому что не досмотрел сон? Почему?

Да потому, что каким бы крутым техасским рейнджером ты ни был, пусть даже и не рейнджером, а бойцом «морских котиков», но ты человек. И пусть где-то в домашнем сейфе у тебя хранится целая коробка побрякушек с мечами, крестами и прочей лабудой на ленточках, а в банке с формалином в самом углу лежит ожерелье из вражеских ушей или там скальпы, напоминающие о былых подвигах, но ты человек. И хочешь ты от жизни только ее саму, а в чем она выражается, скажите мне, о боги войны и герои минувших сражений? Правильно, уважаемые, конечно, вы правы. И пусть пускающие гордые слюни юные глупцы думают, что самое главное в жизни – честно выполненный долг, почести и слава. Мы-то с вами знаем, что важнее обычного человеческого счастья и душевного тепла нет ничего.

Пальмовые венки на голову тем, кто вернулся с войны, звезды героев и денежные выплаты? Ну а как же, конечно. Только заменят они то, что способно выгнать из вас отупляющий и душащий изнутри холод того, чем вы занимались? Смогут прогнать воспоминания о погибших друзьях и о тех, кто был с другой стороны, но кто тоже не вернулся? Способны ли гордые слова, которые говорят с высоких трибун во время праздников того или иного рода войск, специальностей или там краповых шнурков, если нет поблизости чего другого, убрать из памяти засохшие следы крови на штормовке того, кто еще недавно курил с тобой одну на двоих сигарету? Нет, они никогда не вылечат то, что в душе каждого, пришедшего с войны. А что здесь у нас, в Районе, как не каждодневная и затянувшаяся на годы война?

А тепла и душевности не будет, когда рядом нет того, кто вас любит. Любит по-настоящему, без скрытых мотивов, без каких-то планов, а просто так, потому что вы – есть. И только тогда ночью не снится снова лицо, перекошенное от злобы или от боли, и ты не вздрагиваешь от того, что прямо в тебя, да-да, лупят из станкача из кустов, а ты не успеваешь уйти с биссектрисы огня… только тогда. Если ты просыпаешься не от того, что обхватил ставшую насквозь мокрой от твоего собственного холодного пота подушку, а от того, что рядом есть кто-то теплый, домашний и любящий, тогда оно уйдет. То самое мерзкое чувство, что не отпускает и спустя много лет после того, как ты уже вернулся с войны, на которой оставил часть себя. А уж если война до сих пор в тебе, то тогда, будь уж добр, ищи и находи единственного человека, с которым ты будешь спокоен. И вот тогда, только тогда, счастье и покой обретет каждый из неизвестных героев, только тогда.

Проснувшись, я понял, что во сне был где-то далеко от Района, и не один, – и расстроился. Хотелось закрыть глаза и вернуться в тот странный, непонятный сон, который, казалось, вынырнул из какого-то далекого и светлого будущего, подразнив и дав почувствовать всю его сладость.

Что за комната с теплыми зелеными обоями, залитая ярким утренним светом, которого не бывает здесь, в Районе? Он, конечно, есть, но не такой теплый и мирный, дарящий радость. Почему во сне на мне был вовсе не свойственный мне сегодняшнему деловой костюм, серый, в легкую голубую полоску? Сумка из натуральной кожи… Ощущение того, что только что прилетел откуда-то… Торопливо открыл дверь в небольшой коридор, сделал несколько шагов вперед, и все… Ощущение безграничной радости от того, что я дома и что вот оно, мое счастье, сонно вставшее навстречу. Заснувшая прямо на неразобранной кровати, одетая во что-то очень домашнее, со своей самой ласковой улыбкой. И тут сон кончился, потому что кто-то рядом выругался. Ну что тут скажешь?..

Осталось только полежать немного, окунаясь снова в то, что было, и думать о том, что все-таки, видимо, начал стареть. А то, даже волосы седые появились, хотя и что с того? У Сдобного, который сейчас, судя по всему, и не думает спать, вообще половина башни белая. И ничего, это никак на нем не отражается. Так что, товарищ бывший старший лейтенант, будьте добры, в следующий раз не забудьте воспользоваться дорогущим средством из вашей собственной аптечки. Тем самым, после которого вы чувствуете в себе силы открутить голову хоть Годзилле и скачете аки новенький, только что с ручной сборки чоппер «Оборотень». А не вырубайтесь в самый неподходящий момент, право слово. Так, а кто это у нас так настойчиво трындит о чем-то интересном в дальнем углу, не давая заслуженному рейдеру предаваться мечтаниям во сне? Ну да, именно они, и чего я не удивлен… Точинов, Танат, Сдобный и Крюк, больше некому, а как же!

– Значит, контейнер не такой уж и большой, профессор? – Голос Таната удивительно напоминает мерзкий звук, который, если пофантазировать, могут издавать трущиеся друг о друга чешуйки какой-нибудь большой змеи, анаконды например. Ну, а если у нее чешуек нет, так хоть королевской кобры, хрен редьки не слаще. Короче, вы меня поняли, да? Отвратный у него голос.

– Да, Танат. Вакуумный, герметичный, корпус из металлопластика, выдерживает очень большие нагрузки. Вещество находится в сжиженном состоянии, весит довольно много, и контейнер наверняка будут нести в рюкзаке. Но поймите, небольшой – не значит маленький. Он похож на стандартный армейский термос. То есть рюкзак будет видно сразу, он минимум в два раза должен быть больше обычной эрдэшки.

– Ясно… – Это Сдобный, его-то голос я даже и во сне узнал. Точно, это он, вражина, матюгнулся. – Значит, нам нужно будет высматривать кого-то с охрененно большим вьюком на спине, ну, это не так уж и сложно.

– Ты, Сдобный, не устаешь меня удивлять. – Густой бас голема сложно спутать с кем-то еще. – А дальше-то что, после того, как ты все это увидишь? Чудится мне, по какой-то неясной причине, что возле того рюкзака народа будет больше, чем людей. И даже если мы с собой потащим несколько «Шмелей», то толку не будет, потому что на всех точно не хватит. Думать надо, думать…

Они замолчали. Эге, никак эти четверо решили разработать план кампании по уничтожению той самой дряни, что сейчас едет в нашу сторону? Ну, молодцы, что еще скажешь, прям, сука, Наполеоны вкупе с Кутузовыми и Жуковыми. Ну-ну, послушаем дальше…

– Пикассо… – Танат усмехнулся, зуб даю, что этот нелюдь именно осклабился сейчас, похохатывая надо мной. – Хорош прикидываться, что спишь. Ты уже минут пять как лежишь, не постанываешь, не пускаешь слюни и не пытаешься лобызать собственную подушку, называя ее то милой, то любимой, то еще как-то. Как он ее еще называл?

– Солнцем, счастьем и самой лучшей. – Точинов вздохнул. – Ну а что? Нам с вами остается просто позавидовать этому, в общем-то, весьма неплохому молодому человеку. Любовь у него, и нечего всяким циникам над этим ржать, это же и правда счастье. Да и порадоваться, что Скопа этого всего не слышала.

– Почему? – Сдобный явно не понял.

– Да потому что, уважаемый мой Сдобный… – Точинов снял с носа очки, чтобы протереть, и внимательно посмотрел на него. Да-да, я уже принял горизонтальное положение, наблюдая за этим советом в Филях или в Хрюшах, что ли? – Кто ей в этом сборище лихих и безбашенных героев без страха и упрека такие слова говорить будет? А она, к слову, очень красивая и молодая девушка, а им, девушкам, такое просто необходимо. Комплименты и прочее, ясно вам, господин заслуженный рейдер?

– Так точно… – Сдобный улыбнулся. – Надо ей, сразу как проснется, немедленно сказать, что она красива, как… как…

– Как она сама, – сестра буркнула это и перевернулась на другой бок. – Дайте поспать, бабники.

– Извини. – Сдобный кивнул мне, предлагая присоединиться, и отошел к самой двери. Взял один из десятка обычных армейских табуреток, стоявших в комнате, сел на него. Ну, спасибо за приглашение, что еще сказать.

Тело затекло, хотя вроде бы и лежал удобно. Правую руку вообще пришлось растирать, чтобы привести ее в нормальное состояние, но ничего. Подошел к ним. Шлепнулся на такую же табуретку, подставленную профессором. Танат молча протянул мне эмалированную кружку, в которой плескалась ядреная смоляная жидкость.

– Чай с дымком, по-цыгански… – Измененный ухмыльнулся.

– Чего?!! – Ба, да это же тот самый пароль, который Сдобный толкнул Рылу, да уж… – А отзыв?

– Без лимона, а с коньяком. Давай, бери, кружка горячая.

Как хорошо вот так, посреди ночи, если неожиданно проснешься, хлебнуть чаю, а? Вот я и хлебнул, да прилично так, памятуя Большого, который любил такой вот чаек. И понял, что насчет коньяка Танат явно не наврал, что было бы сложно, помня про его замашки сноба. Чего стоил «Баллантайн» у него в гостях.

– Так что делать будем, господа гусары? – Точинов обвел нас внимательным взглядом. – Сами понимаете, времени у нас в обрез, и что-то нужно срочно придумать.

– Это точно. – Крюк почесал в затылке. Смотрелось это страшновато. Такое ощущение, что у вас на глазах башенный кран решил, что хватит ему стоять на месте и надо бы пойти прогуляться. – Маловато нас для того, чтобы в лоб на них идти.

– Нас очень мало, – согласно кивнул Танат. – Но это не повод вешать головы. Тем более что есть кому поддержать такое благое начинание.

– Проясни, – сказал Сдобный.

– Хм… во-первых, есть Егерь, который еще присоединится к нам. А во-вторых, есть тот, кто будет мешать Создателям, это точно. А наше дело будет всем этим воспользоваться. Но, как мне кажется, нужно найти и запасной вариант. И он, как ни странно, есть.

– Интересно. – Точинов снова снял с носа очки, опять протер и водрузил на место. – А, абсолютно случайно, это не связано с тем самым делом, в котором участвовали Скопа и Пикассо, после чего познакомились с вами?

– Именно, – кивнул Танат.

Ни хрена себе коленце, етит твою за ногу!!! Это каким, интересно мне, образом тут снова всплыл прошлогодний визит, когда случилось то, что изменило наши с сестрой жизни полностью? Если они о том, что где-то в Районе остался контейнер с тем самым хитрым и убойным бульоном, который Настя должна была закачать в какую-то там систему резервного уничтожения части Ковчега, то, как же, простите?.. Ведь у нее не вышло. А то, что было у других фейсов, – пропало безвозвратно, да и было ли оно настоящим? Дела, брат Пикассо, дела так дела. Значит, если вдруг сейчас из ниоткуда вынырнет еще одна хренотень, в которой есть прямо ремедиум против язвы Района, то снова предстоит лезть под землю? Да что ж такое творится-то, право слово, в последнее время, что одна загадка налезает на другую, а ответа все не видно? Я, конечно, совсем не против того, чтобы закончить то самое дело и вернуть кое-кому должок, но снова под землю чего-то не очень хочется. Ну, правда, совсем не хочется.

– И где контейнер? – Профессор буквально впился глазами в Таната. – И откуда вы о нем знаете?

– А вот это самое интересное, уважаемые. – Измененный задумчиво поскреб подбородок. Вот чего он его скребет-то вообще, если даже бриться ему не надо? – Скажем так, я знаю, где ориентировочно может быть контейнер, если он именно такой, как вы, профессор, описывали. Был я тут на днях у нашей с вами общей хорошей знакомой, подсказать у кого, нет? Точно, Сдобный, у Бабки Матрены, у нее, родимой, и был. Эта старая перечница имеет очень даже неплохую кладовку, в которой хранит много чего ценного, если не сказать как-то посильнее. Артефактов типа «Янтаря» у нее там и близко нет, а вот с десяток «Сердец» видел. Не говоря о том, что там есть экспериментальный образец экзоскелета «Пересвет», как вам такое?

– Неужели? – Точинов даже подался к нему от удивления.

– Да-да, профессор, такие вот у нас тут порядки, в Районе. Вы там, у себя в институтах, разрабатываете, храните государственные тайны, отправляете всякую высокотехнологичную машинерию сюда на испытания, и здесь она благополучно уничтожается агрессивной средой Радостного и списывается. А потом, оба-на, раз, и всплывает в закромах наркодилера. Каково?

– Именно так, – кивнул Танат. – Да и хрен с ним, с «Пересветом», хотя штука-то хороша. Чего она ее у себя держит, так и не понял. Я на ее месте давно бы продал тем же «серым» и не заставлял его ржаветь в чулане. Хотя чуланом это назвать сложновато. Нормальное такое помещение, как по габаритам, так и по оснащению, оборудовано – прямо залюбуешься. Ну, так вот, мы с ней там прогуливались, так как мне у нее нужно было взять что-то в уплату долга, а интересного там много. Контейнер тот самый стоит на одном из стеллажей, стоит себе и ни гу-гу. Маркировки, как вы и говорили, – полосы и один-единственный значок. Вот и думайте теперь, господа рейдеры и прочие, как нам было бы удобно им воспользоваться, сняв тем самым основное опасение. Уничтожим Создателей, так и не будет ничего, никакого расширения. Думайте-думайте…

Пока Точинов и Крюк погрузились в те самые, рекомендованные Танатом, раздумья, Сдобный быстро объяснил мне то, что я проспал. Контейнер, как оказывается, просто должен был оказаться тем одним, который нес в себе настоящее вещество, предназначенное для уничтожения тех, кто сейчас управлял и Ковчегом, и Волной со Всплесками, и, соответственно, Радостным. Всего их было три, и два использовала Настя Ефремова, когда оказалась запертой в той самой комнате в лабиринте под городом. Свой и Забелина, который он передал ей перед тем, как погибнуть. И оба были ложными, как выяснилось уже на Большой земле. Кто-то из важных шишек, курировавших операцию, продался за те вещества, что поставляли из Района. Его дети, оказавшиеся на грани смерти из-за болезни, были как бы спасены с помощью артефактов. На деле оба, и мальчик, и девочка, подверглись Изменению, которое можно было контролировать только тем, что раз в месяц курьер привозил их отцу из Радостного. Вот вам и вся загадка, которая решилась просто. Но один из контейнеров, тот самый, он не успел подменить, и сложная смесь химических реактивов, синтезированных ядов и катализаторов системы охраны в Ковчеге, нашей системы охраны, была миной замедленного действия. И надо же такому было случиться, что оказался он именно у Матрены, гребаного страшилища, которое решило недавно сдать нас «серым» либо попытаться завалить собственными силами. Ай, и Бабка, ай, и шельма…

– Надо брать… – Сдобный посмотрел на меня.

Да надо, надо, как еще-то?

– Сколько у нее человек? – спросил Точинов.

– Ни одного. – Крюк хрустнул костяшками пальцев. – У нее только Измененные, их голов с двадцать осталось. Бойцы никакие, справимся.

– Это хорошо. – Точинов неожиданно улыбнулся.

Куда там, хорошо… двадцать голов. Охренеть не встать. Оно, конечно, очень круто, что так все сложилось, но! С нами есть Крюк, что дает нам охрененно большое преимущество, а вот сколько у нас бойцов на ногах? Сдобный, я, Скопа, Барин и Казак. Пять человек. Профессора мы оставим с Танатом и парнями здесь, в бункере. И то это я так думаю сейчас, когда все спокойно. А что будет утром, через пару часов, когда «серые» примчат сюда всем своим обезумевшим легионом и начнут нас отсюда выковыривать? Да уж, задача…

– Пикассо? – Танат посмотрел на меня.

– Что?

– С утра никого не будет, и днем тоже.

– Это еще почему? – удивился Сдобный, да и я тоже.

– Всплеск… – прогудел Крюк, подпирающий стену своей мощной спиной. – Там сейчас Всплеск, да такой, что раньше второй половины следующего дня не закончится.

Вот оно как, ну надо же. Неожиданно возникший Всплеск, которого нужно было ждать только через неделю, чудеса, да и только. Но удивляться опять почему-то не хотелось. Надоело уже это, вот по самое не хочу надоело. Одни какие-то самой судьбой подброшенные события, которые с самого начала похода подхватывают нас и крутят как соломинки в быстро бегущей воде. С какой стати Всплеск сейчас, кто бы мне объяснил?

Что это такое, спросите вы? Ну, как вам объяснить, что такое Всплеск? Это не то же самое, что было во время Волны, намного слабее, но от этого не лучше. Всплеск выбрасывает в Район свежую порцию того, что поддерживает жизнь в топтунах и заставляет Измененных быть такими, какие они есть. Я не знаю, додумались ли до этого всякие головастые умники вроде Точинова. Сдается, что давно уже дотумкали, и все понимают. А мы, обычные рейдеры, проверяли это просто и регулярно, самым что ни на есть жесточайшим способом. Берется одна отдельная особь обитателя эндемичной фауны Радостного, а лучше две или три. Запираются в клетки с толстенными прутьями после того, как берутся. Взять их куда как непросто, но что не сделаешь ради чистого научного эксперимента с садистским наклоном? Вот и я про то же: все, что нужно.

Так вот, берутся, значится, эти самые особи и сажаются туда, про что уже говорил. И наблюдаются вплоть до того момента, когда их звериная лютость и неуемные попытки сожрать металл ограждения прекращаются. Зверушки становятся вялыми и грустными. И есть с чего ведь. Ну а как не стать грустным церберу, к примеру, когда его замечательная шкурка начинает отслаиваться огромадными ошметками, воняя и истекая отвратного вида слизью? Потом у него медленно начинается апатия ко всему, включая сдохнувшие дополнительные головы, и через некоторое время подопытное существо счастливо испускает дух в клетке, отправляясь на наше кладбище домашних животных. Именно так и происходит с ними всеми, не исключая гуманоидных Измененных, волею судьбы таки прорвавшихся на Большую землю. Их, радующихся и пускающих довольные сопли и слюни в застенках «предварилок», вдруг начинает неотвратимо кондратить и трясти. Ну а потом все так же, как и у зверушек, даже похуже. Уж то, что страшнее, так точно.

Так что хорошо, господа рейдеры, когда Всплеск, тем более неожиданный и непонятно долгий и мощный, можно переждать в таком вот милом, сухом и теплом бункере, не опасаясь, что кто-то будет к вам ломиться.

– Так… – Сдобный задумался, покусывая нижнюю губу. – Так…

– Хорош такать, а? – Ну, а чего он из себя будильник изображает? – А как нам быть с Матреной, если там, снаружи, Всплеск?

Танат довольно кивнул, видимо ожидая этого вопроса. Да что ты, фу ты ну ты, экие мы серьезные, прям учитель на экзамене. В конце-то концов, кто здесь живет и все и про всех знает, я, что ли?

– А к Матрене можно пройти через ходы, которые прямо за той стеной. – Измененный хищно оскалился. Ох, и насолила она ему, видно, раз так-то вот ведет себя этот обычно спокойный и невозмутимый товарищ. – Крюк, сможешь провести?

– Конечно, – кивнул тот. – Бабка мне должна кое за кого, да серьезно должна, не по-детски. Ее сволочи Мирона убили…