Текст книги "Светолия"

Автор книги: Дмитрий Щербинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

И вот теперь там сгрудились пять массивных фигур старшеклассников – они то были чуть ли не на две головы выше Саши.

Один из них обернулся, увидел Сережу, прищурился своими выпуклыми и почему-то сильно обиженными глазами:

– Эй ты, мелкий, ты че тут встал? А ну вали!

Сережа вновь услышал жалобный писк, донесшийся из-за массивных спин и, не только не побежал дальше, но напротив сделал шаг на боковую аллею, навстречу к ним.

– Эй ты, ты че не понял?! – крикнул уже другой, тоже полный, сытый, в новенькой, блестящей курточке, тоже с обиженным выражением в глазах.

Третий визглявым, нервным голосом потребовал:

– А кто твой папаша или мамаша? А ну отвечай!

Сережа произнес негромким, срывающимся от волнения голосом:

– Не ваше дело, кто мой отец; сейчас его здесь нет... Но не в том дело... – он сделал еще несколько шагов, а из-за спин, теперь развернувшийся и обиженно разглядывающей его пятерки вновь раздался жалобный писк.

– ...Что вы здесь делаете? – спросил Сережа, когда до них оставалось шагов пять.

– Проваливай щенок, а то кровью блевать будешь! – выдавил тот, с визглявым, нервным голосом.

– Ну посмотри, сопля! – все они нервно и зло заржали и разошлись в стороны.

Когда Сережа увидел то, что там было: удары сердца жаркими, болевыми разрывами ворвались в его голову, он весь побледнел; сжал свои кулачки, хотел что-то сказать, да не мог – просто не мог – захлебывался...

Эти пятеро, лоснящихся от сытости, в новеньких курточках, эти пятеро нервно потешающихся изловили как-то белку, скрутили ей задние лапки, да так скрутили, что лапки переплелись и видно было какие мучения доставляла белочке вгрызшаяся в ее плоть бечевка. Они подцепили ее за задние лапки к руке нимфы, той самой легкой мраморной руке, которая на века застыла перед арфой.

Но они, для полноты развлечения, не ограничились и этим – они стянули бечевкой и передний лапки белки, и привязали к ней массивный камень – таким образом она висела, мучительно растянутая, и звала, звала... на мгновенье, перед очередным взрывом этого безумного ржанья Сережа услышал ответ: кричали бельчата, звали из какого-то дупла свою маму...

В руках одного из подонков вдруг оказалась тонкая, гибкая ветвь, он размахнулся и со всей свой здоровенной силы ударил по спинке белки. Она затрепыхалась, но потом, не желая показывать своей боли, мучителям, замерла, не издала не единого стона.

– Ну что все понял? – заржал тот с плетью и лицо его налилось краской, видно было, как он красуется перед своими дружками, видно было, как он гордится за этот картинный, так по его мнению напугавший малолетку удар; он весь как-то надулся, стал еще более здоровым, приблизил свою потную физиономию к Сереже и потребовал:

– А теперь убирайся, сопля! Настучишь директору, потом с тобой разберемся – мать родная не узнает! Будешь кровью блевать, понял меня?!

Сережа плюнул в эту потную, самодовольную физиономию (это отражало его чувства по отношению к ним, куда лучше всяких слов) – оттолкнул его, опешившего от неожиданности, от не заслуженной, по его мнению, обиды, – и бросился к белочке.

Один из них уже схватил Сережу за куртку, уже ударил его по ноге, потянул назад, шипя что-то безумное; но Сережа уже схватился за арфу, со всех сил дернулся, высвободился. Теперь он подхватил белку оторвал ее от пальцев музы, сорвав кожу с ладони освободил ее передние лапки от камня, однако задние еще оставались скрученные бечевкой.

На голову обрушился страшной силы удар, и сразу же второй – в шею, темные круги с белыми вспышками заплясали перед Сережиными глазами, боль ворвалась в голову огненным жезлом.

Его уже повалили на снег, били ногами, пытались развернуть на спину, но он не разворачивался – он зубами вцепился в бечевку стягивавшую лапки белки, пытался растянуть узел зубами, чувствуя во рту кровь и свою, и белки. Он потянул к ней правой рукой, но на руку прыгнули, и там взорвались, занимая всю весну раскаленные иглы – не чувствуя ничего кроме боли, но все же понимая, что должен держаться, Сережа заскрипел зубами, перегрызая бечевку; одновременно он дотянулся до нее левой рукой и раскрутил таки бечевку, выплевывая изо рта кровь, прохрипел:

– Беги!

Его схватили за левую руку, резко дернули куда-то вверх, так что там хрустнуло что-то; чернота, боль... волны боли, трудно думать о чем-либо, кроме этой огромной, сгибающей все тело боли, она повсюду.

Его маленькое тело дрожало от слабости; вывихнутых, отдавленных рук, он почти не чувствовал, зато видел – она, волоча поврежденную лапку, поспешала по талому, золотящемуся ручейками снегу прочь – к своим детенышам, на свободу.

А они сжимали его, маленького окровавленного в своих ручищах; не зная, что делать с ним теперь, как выместить сполна все, что хотелось, не знали, какое мученье придумать вначале.

– Да ты плюнул на меня. – совсем уж обиженным, готовым сорваться на визг голосом, просипели ему на ухо; и ударили с силой в голову так, что Сережа отлетел в снег. Но его тут же схватили за руки – хоть он уже почти ничего и не видел, и не чувствовал, его еще несколько раз ударили в живот, но этом они разъярялись только сильнее.

– Идет! – взвизгнул вдруг кто-то из них, и Сережу тут же отпустили; и он, кашляя кровью, рухнул в снег.

– Да мне-то чего! Я этого мальца сейчас!

– Да побежали, дурак, потом разбираться еще!

– А разберемся с директоришкой этим! Мой батя с ним разберется – пусть только вякнет, он с ним так разберется! Мой батя их всех: весь этот парк, всех этих статуй белок – в порошок сотрет!

– Ну, пошли в ресторан, а?! Ну, пошли, а?! Ну, охота; ну, пошли, слышь!

– А черт с ним! – обиженный возглас – Сережу еще раз ударили ногой, а затем топот их ног стал как-то мучительно медленно удалятся.

Сережа слушал, как звенят со всех сторон ручейки; чувствовал, как теплая кровь вытекает из его разбитого рта, из носа. Рук он почти не чувствовал там, словно набита была мягкая, теплая вата; зато в животе железной, раскаленной сеткой застыла боль и потому даже малое движение вырывало в нем приглушенный стон и новый взрыв кровавого кашля...

Он замер; медленно приоткрыл глаза, увидел уходящую вдаль аллею, всю переливающуюся солнечными цветами; с бегущими вдали широкими, чистенькими спинами – они уже забыли свою злость, да и вообще подзабыли, что делали теперь они ржали над чем-то другим и обиженными голосами спорили в какой бы пойти ресторан.

Сережа смотрел на ручьи, на свет разлившийся между ветвей, слышал, как дышат дерева, вдруг почувствовал запах подснежника – он не видел его, более того, он никогда и не знал, как пахнет подснежник, но, все же знал, что это именно подснежник...

Вдруг он увидел, как из солнечного света, сложились две невесомые, полупрозрачные фигуры; медленно направились к нему: приветливые, чуть печальные улыбки, виделись, на их прекрасных, сияющих внутренним чистым светом лицах. Волосы, при каждом плавном шаге, дышали, словно живая золотистая гладь, собранная с поверхности летнего пруда.

"Это ведь Лучезар и Береза" – понял Сережа и увидел, что на плечах и на руках Березы сидела спасенная им белка и ее бельчата.

"Какие они отважные и чистые сердцем герои" – подумал тогда Сережа. "-...Лучезар, Береза – вы знали, что вас смерть ждет, но все же, остались верны своему слову, свое любви. Эх, если бы мог встал поклонился бы им..."

В это время над ним склонился директор школы: в аллее он, конечно, не видел ни Лучезара, ни Березу – только мелькнувшие, да и сгинувшие вдали широкие спины; по одежкам он их узнал еще раньше, когда они еще били Сережу.

Первым порывом директора было броситься на помощь; но потом он вспомнил, что папаши этих пятерых в случае чего могли растереть в порошок всю его школу, да и Сережиных родителей тоже, что они могли купить с потрохами, все, что можно было купить и остановился – нет... направился неспешно в их сторону, чтобы они успели его увидеть и убежать.

При этом директор чувствовал себя человеком храбрым, рискнувшим жизнью для своего друга – Сережиного отца. И вот теперь он склонился над Сережей, с удивлением взглянул в его окровавленное лицо: глаза Сережины – это были святые глаза. Никогда директору не доводилось видеть таких теплых, ласковых глаз: на них повисла златая пелена летнего пруда и директора пробрала дрожь, когда понял, что Сережа видит, что-то недоступное для него...

Директор встряхнул головой, выгоняя наважденье и, стараясь не смотреть в эти очи, стал ощупывать мальчика, бормоча при этом: "Так, так... ушиб, вывих, перелома нет... слава богу, нос не сломан – просто сосудики раздроблены... ну слава богу... ну не будем шум поднимать – отведем тебя в нашу школьную лечебницу; там над тобой часок поработают, все заштопают, чтоб не таким страшным был; отведем домой, скажем – хулиганы напали. Отцу твоему больше и не надо знать, а то вспылит; погубит себя ни за что... не, не – с теми лучше никак не связываться... Все будет шито-крыто..."

Он брызнул на Сережины щеки талой водой:

– Эй, очнись! Давай-ка, до школы дойдем потихоньку.

А Сережа видел лик Березы от которого исходил такой сильный, теплый свет, что мальчик плавал в нем, словно в небесном океане. "Мы все вместе..." пела она тихими волнами далекого прилива, и Сережа чувствовал себя свободным, и видел, как небо раскрывается перед ним... открывая, какое-то необъятное таинство...

Но вот раздался испуганный голос директора:

– Очнись же!

– Да, да; пойдемте...

Директор, сожалея, что придется испачкать новое пальто, поддел руку под Сережину спину, осторожно приподнял мальчика, и по боковым аллейкам, окружным путем, что бы никто ненароком их не увидел, повел стонущего, кашляющего кровью мальчика, к школе...

Потом Сережа, помнил испуганный возглас их медсестры; потом белые, постоянно расплывающиеся в облако стены их мед. кабинета; омывающий его теплый душ, потом запах лекарств, какие-то просматривающие его тело лучи; кто-то суетливый в белый халатах...

Потом, в том же кабинете, он сидел, неотрывно смотрел в окно, на парк.

На нем уже была новая одежда; лицо распухло синими волдырями, руки были замотаны, но кровь уже не шла, и боли почти не было – только тоска по лесу, что был где-то за этим одиноким парком, за высящимся над ним городом, за полем... Где-то поблизости директор изрекал для его отца уже заученную речь про уличное хулиганье, а отец ругался, как это хулиганье и грозил посылать отныне Сережу на каждую прогулку только вместе с охранниками. Мать плакала где-то рядом, спрашивала, что-то у своего сына, а он, только кивал беззвучно головой и все смотрел в окно.

Погода испортилась: холодный, северный ветер, нагнал низких серых туч, в которые примешались блекло-желтые вкрапления из заводских труб, тучи сыпали снегом, ветер визжал в парке и деревья гнулись – мрачные и унылые, словно наступил ноябрь. А прямо за окном стоял их "джип" и там стояли двое охранников – мрачных, с непроницаемыми, чуть ли не до дрожи напряженными лицами, с быстрыми, выискивающими врагов глазками...

Когда его провели в этот "джип", он закрыл глаза и увидел себя стоящим в начале аллии, над которой куполами солнценосными сходились, увитые молодой листвой ветви. Потом он полетел по этой аллее, слыша где-то совсем рядом пение Березы, а по ветвям, рядом с ним перескакивала, распушив хвост белка, за ней же следом – маленькие, веселые и шустрые бельчата.

* * *

Он проснулся только на следующий день; приподнялся с кровати, увидел свою усталую мать, и за ней, за заснеженным окном накрытый низкими, серыми тучами мир.

И сразу стало страшно тоскливо, от понимания, что и ни в этот, и ни в какой другой день не удастся ему пойти в лес, что разболелась голова и он откинулся на подушку.

– Сереженька, как ты? – устало и заботливо поинтересовалась мать.

– Да все нормально. – вздохнул мальчик.

– Это хорошо. К тебе уже доктор приходил осматривал – сказал; две недели домашнего режима и никаких прогулок.

– Что ж поделать. – обречено вздохнул Сережа; и взглянул на компьютер и "видик" ему показалось, что они злорадно хихикнули: "Вот теперь ты останешься с нами на две недели..."

Мать еще поговорила что-то, а потом; вздохнув тоскливо, указала на принесенные мультяшки и ушла к подруге-соседке.

В квартире остались только Сережа, да котенок Томас, который сидел около их круглого аквариума и неотрывно глядел своими светло-зелеными глазищами за золотистой рыбкой:

– Томас! Кис-кис-кис...

Котенок запрыгнул на кровать и сладко мурлыча, улегся на груди у мальчика.

– Томас... Томас... – шептал Сережа, прислушиваясь к свисту ветра и глядя, как снег, отлетал вниз по стеклу.

Вдруг он увидел, что по подоконнику бегает, какая-то маленькая фигурка; он вскочил с кровати, подбежал и увидел спасенную им белку. Увидев Сережу она встала на задние лапки и пискнула:

– Открой.

Сережа, не зная что и думать, поспешил открыть балкон; белка тут же юркнула в проем, а Сережа, вздрогнув от холодного порыва тут же эту дверь и захлопнул.

Котенок и белка, словно закадычные приятели, тут же стали играть; перепрыгивать друг другу через спину, ходить на задних лапах, а потом белочка, усевшись на кресле возле Сережиной кровати пропищала:

– Неужто думаешь, я забыла про подвиг твой, маленький человек? Неужели думаешь в болезни оставлю тебя скучать? Я все уже рассказа, той кого ты зовешь Светолией и она восхищена твоим поступком. Она еще отблагодарит тебя, а пока очередь за мной... Ложись на свою кровать и ничему не удивляйся... тебе только захочется увидеть волшебство, ну а я помогу тебе.

Сережа улегся на кровать, а белка запрыгнула к нему на лоб – теперь мальчику, казалось, что там теплый блин лежит. Котенок же устроился у него на груди.

Тут мальчик увидел, что одеяло стало подниматься волной, застлало уже всю комнату и вдруг опустилось на него...

Исчез и вой ветра, и слабость в теле: Сережа стоял на лесной тропинке, а вокруг него возвышались огромные, покрытые шишковатыми наростами стволы сосен, дубов и ясеней, могучие их ветви переплетались над головой, откуда падал темно-изумрудный, туманный свет; пахло хвоей, земляной сыростью и еще чем-то древним, таинственным.

Под ногами мальчика что-то хрустнуло и нагнувшись, он увидел белку, которая только что-то разгрызла грецкий орех.

– Ну что? – пропищала белка. – Знаешь ли последний указ, повелителя древнего леса Томаса-серого?

– Как, Томаса? – удивился Сережа. – Моего Томаса.

– Указ Томаса четвертого, серого. – торжественным голосом поведала белка и тут в руке ее обнаружился свиток, который она и зачитала:

"Нынче, поданные мои, объявляю вам следующее: кто из вас добудет мне рыбку золотую, из моря-океана, да принесет во дворец мой, награжу всем чем пожелаете. Подпись: Томас". Вот взгляни-ка сам.

Сережа нагнулся и увидел, что действительно то, что прочитала белочка, было написано крупными, древними буквами на желтом толстом листе, внизу еще красовалась печать с короной, а так же изображение Сережиного Томаса, которое мяукнуло мальчику.

– Неплохой указ. – изрекла белочка и проглотила орех. – И почему бы нам счастье не испытать? К тому же, неплохой повод осмотреть владенья Томаса четвертого – серого. Ведь ты никогда не был здесь, не так ли? Ну, пойдем, я тебе все покажу.

– Пойдем, пойдем! – прошептал Сережа, ему не терпелось увидеть какие-то чудеса, а вот вопросов – что это за место, да как он в него попал, у мальчика не возникало.

Чувства его были как наяву – он мог трогать и чувствовать мшистую кору древних деревьев; но в тоже время, он почти совершенно не чувствовал своего тела и мог, если не летать, то, по крайней мере, высоко подпрыгивать.

– Ну что же. – грамота в лапках белочки скрутилась и исчезла куда-то. Белочка махнула пушистым хвостом и побежала впереди мальчика.

Вскоре с большой тропы они завернули на маленькую тропку, где Сережа задирал голову, разглядывая огромные гнезда сплетенные среди верхних ветвей; раз там даже зашумели крылья, от которых задрожали ветви и плавно кружась слетели несколько листьев.

– Вот так да! – только успел произнести мальчик, а пред ними уже открылось широченное озеро – такое, что противоположный его край едва был виден.

– Солнце, солнце помоги, мост из радуг протяни! – пропела белочка, и из теплого неба стремительно пало мягкое пышущее цветами облако; растянулось над озером в радужный мост.

– Здорово! – засмеялся Сережа. – Только мы в воду не свалимся? спрашивал Сережа, осторожно ступая на дымчатое многоцветие.

– Свалимся, не свалимся – не все одно – ты только не бойся ничего!

Белочка побежала по радуге, ну а Сережа поспешил за ней.

– Не останавливайся! Не останавливайся! – звенел тонкий голосочек; но Сережа все-таки не удержался – взглянул вниз, когда увидел под собой, в прозрачной на многие метры воде, какое-то движенье: глянь, а это русалки девы с длинными темно-зелеными, синими, или иными, цвета водорослей волосами, кружат водный хоровод. Смеются, а в центре их круга, словно пламень, колышется подводный цветок.

Радуга под Сережиными ногами расступилась и вот он уже бултыхнулся в воду; тут же погрузился в эту прохладную, пронизанную солнечными облаками глубину; забулькал, засмеялся, когда понял, что не нужен ему воздух. Русалки вместе с ним опустились на глубину, подхватили в свой хоровод, а из пещерки, которая изумрудно сияла в подводном холмике вдруг выплыл водяной, весь в изумрудной чешуе, с длинным рыбьем хвостом и с выпученными, сиреневыми глазищами. Он пригласил Сережу на пир, однако тут подплыла белочка и тоненько пробулькала, что они торопятся к морю-океану, дабы изловить золотую рыбку для его величества Томаса-четвертого серого.

– Что ж, то не простая задача. Золотая рыбка – королева морская, но испытайте счастья. Проведу я вас реками подземными да озерами до самой хрустальной горы, ну а уж дальше вы сами добирайтесь!

– Спасибо, водяной! – хором благодарствовали ему Сережа и белочка.

А водяной, как свиснет – тут же подплыли две рыбы: один осетр трехметровый, у него, между плавников золотых и устроился Сережа; ну а вторая рыба – обычная щука, у нее на спине белочка пристроилась.

Как сорвались вперед две рыбы: впереди щука летит, словно звезда падучая светит, позади Сережин осетр златом сияет, а от скорости то аж дух захватывает: по подземным переходам, по озерам, над которыми земля куполом сходится, ну а дно алмазами светит. Вылетит в таком озере осетр метров на пять из воды, метров двадцать пролетит, да и обратно в воду бултыхнется Сережа даже и закричал от восторга!

Но вот и хрустальная гора – под ней воды не текут, вынырнули на свет небесный щука, да осетр – Сережу да белочку на берег выпустили, хвостами махнули, да и обратно, в глубь водную ушли.

Смотрит мальчик по сторонам, диву дается: вокруг сады диковинные – есть там и яблони, и груши, и вишни, а есть и невиданные плоды; в воздухе бабочки, крыльями машут, и все красочно, да весело от крылышек этих. Над всеми же теми садами гора хрустальная высится, а в центре той горы, словно сердце живое бьется.

Летят тут гуси-лебеди, и уж не белочка, а сам Сережа их кличет:

– Эй, вы гуси-лебеди; перенесете ли нас через гору хрустальную, к морю синему бескрайнему?

Подхватили тут гуси-лебеди Сережу за руки, ну а белочка, одному из них на спину запрыгнула, там и сидела.

Поднялись они на ту высоту, где облака словно корабли небесные плывут: глядь, а среди них и впрямь корабль – цветом, то почти, как облако, а формой, как корабль; есть и парус на котором лик солнца ветрами дуется.

Вышел тут на палубу корабля того муж ростом высок, статен, в красном кафтане и в синем плаще, да с золотой оправкой; да с волосами золотистыми и с золотистыми же светлыми усами да бородой; а в глаза смотреть, что в яркое небо – нет ни в нем, ни в корабле его ни одной тени – свет один.

Улыбнулся тот муж, приветливо рукой махнул, а белочка молвила:

– То Дажьбог, владыка света небесного.

– Путь вам добрый... – то слова Дажьбога, словно колосья теплые да мягкие, светом его нагретые, в Сережиной голове взросли; а корабль облачный вдруг стал колесницей, а впереди него два коня огнегривых на все поднебесную раскатами вскричали, по воздуху копытами ударили, искры радужные высекли; ярко-ярко голова Дажьбога засияла, взмахнул он удилами, да и понесся над землею, все выше и выше в небо, и скоро слезой солнечной среди облаков затерялся.

– Здорово! Здорово! – смеялся Сережа, вдыхая ветер.

В это время гуси как раз перелетели, через вершину хрустальной горы и открылась даль совсем уж бескрайняя, завораживающая; степная; и столько в ней покоя, и в то же время и движения и мудрости древней было, что невозможно было окинуть вобрать ее разом; можно было только созерцать и восхищаться на эти моря трав, на залегшие среди них реки и озера, а кой-где, холмы, украшенные, где древами, кроны которых издали подобны были облачкам, прилегшим отдохнуть на грудь матери земли; где деревушкам, где городкам небольшим, ярко-купольным, сказочным.

– Как много цветов! Как много... как звезд на небе! Нет – даже больше! смеялся Сережа, а гуси уже понесли их вниз к этому травяному и цветочному морю, и когда коснулись Сережины ноги этого ковра живого, когда разошлось от этого прикосновения по поверхности волнение, словно и впрямь по водной поверхности, услышал он голос матери...

И цвета разом померкли, нахлынул густой серый туман, и тут же рассеялся, высвобождая из себя Сережину комнату, свист ветра за окном, да еще усталое, напряженное лицо матери склонившейся над ним.

– Ты заснул так крепко, что я тебя едва добудилась. – поведала она негромко.

– А белка?

– Какая белка, Сережа?

– Да так... – мальчик вздохнул покосился на окно; там все валил и валил снег и не было за ним видно уж не только леса, но и вообще ничего. Мать тоже посмотрела на балкон – когда она входила в комнату, то ясно видела, как пробежал там некий маленький зверек, хвостиком махнул, да и прыгнул прямо в метель...

* * *

– Нет, нет, не хочу. – говорил тем же вечером Сережа, разглядывая диск, принесенный ему Максимом.

Они сидели на креслах друг против друга, а рядом напряженно замер компьютер.

– Ну что ты в голову себе вбил: не буду, да не буду. – надулся Максим. Смотри, как тебя отделали, все лицо распухло; вот мы сейчас на монстрах пары выпустим.

– Максим, я понял – созерцать надо прекрасное; тогда и на сердце и на душе легко станет, и всякие там пары уйдут. Что видишь то ведь и в тебе откладывается, как ты не поймешь... А так сколько времени на все это уходит; бегаем в том аду на тусклых экранах, а жизнь вокруг огромная, необъятная. Мы не живем: понимаешь, Максим, мы не живем, а только медленно убиваем свою жизнь перед этими экранами.

– Слушай, ты сам понял чего сказал? Ты это в какой книженции вычитал и заучил? Во дурак то!.. Бр-ррр... Давай-ка играть – здесь как раз на двоих!

– Играй, если хочешь; ну а я свое слово уже сказал!

– Ну и как хочешь!

И вот Сережа стоит около окна; а там воет и воет снежный ветер, за спиной орут монстры; строчит, бабахает Максим, да еще приговаривает время от времени что-то. Тяжело, одиноко Сереже: только, что он говорил о той огромной, необъятной жизни – вот он подбежал к окну, желая увидеть ее увидеть что-то вроде тех просторов сказочных, цветочных; что днем он видел но там только ветер свистит... Вот нервно заржал на улице кто-то несчастный; вот вновь взвыл ветер, как выл он и за час до того, как он будет выть и через час, и всю ночь.

И вновь застрекотало, завизжало за Сережиной спиной; Максим в восторге произнес: – Есть! – и тут же что-то массивное рухнуло там на землю.

Двенадцатилетний Сережа развернулся: "Ну ладно – посижу хоть немного поиграю, хоть развеется тоска эта; дождусь ночи, когда вернется белка, ну и тогда вернусь на те поля".

– Ладно, давай вместе! – вздохнул он, усаживаясь рядом с Максимом.

И замелькали перед его глазами лабиринты, и неслись на него враги с перекошенными, отвратительными мордами; он крушил их без числа и без счета; даже с яростью какой-то; стрелял и стрелял – час, второй – на глаза его выступили слезы, от какой-то невыразимой словами тоски, а он в ярости все крушил и крушил эти перекошенные рожи, дробил их; разлетались кишки, мозги, а он все метался по лабиринтам...

Даже и Максим, сказал:

– Ладно, хватит что ли... Давай, "видик" посмотрим.

– Ну, давай посмотрим. – прошептал изнеможенно Сережа и следующие полтора часа наблюдал как кто-то за кем то бегал, пилил на части, визжал; видел перекошенные от ярости лица; слышал ничего не значащие признания в любви; видел взрывы; видел еще что-то...

Вошел отец и потребовал, чтобы Сережа ложился спать. Максим ушел... Пришла мать, дала ему выпить лекарство и тоже ушла; заглянул отец, разбито буркнул что-то.

Темнота, ветер визжит за окном; в доме ни звука, хотя... вот Томас перебежал из угла в угол; вот плеснулась в аквариуме золотая рыбка.

Вот раздался звук, будто по стеклу провели чем-то. Сережа уже на ногах; вот бросился к окну, покачнулся, где-то поблизости заорал монстр, что-то кровавое протянулось сквозь тьму.

Сережа был уже в нескольких шагах от балкона; вот уже видит и белочку, сидящую там; среди снега – на ветру. Она силилась перекричать, все усиливающийся, перерастающий уже в настоящую бурю вой:

– Я не могу, Сережа! Что ты сделал?! Я не могу к тебе пройти!

Сережа уже коснулся ведущей на балкон двери; как резкий порыв оттолкнул его назад; а между стеклами вдруг хлынула кишащая червями кровь. Мальчик закричал, а кровь уже загустела в железа, из которого продолжала сочится с визгливым стоном.

Мальчик оглянулся, обнаружил себя замурованным в железном кубе, который стремительно падал куда-то вниз.

– Выпустите! Выпустите! Белка, где же ты?!

Он заорал, бросился к стене, принялся молотить в нее кулаками, но в этот миг куб уже врезался в какую-то поверхность. Весь перегнулся, брызгая кровью мучительно разорвался и выбросил Сережу на ржавую поверхность.

Мальчик тут же вскочил на ноги и обнаружил себя, под каким-то рисованным розово-серым покрывалом; во все стороны, на сколько было видно, простиралось что-то унылое с перекошенными железными формами. А к рукам Сережиным прирос скорострельный бластер...

Вот забулькала зеленая лужа, и вместе с облачком пара, выпрыгнуло оттуда здоровенное чудище: формой напоминающее белку, но все покрытое извивающимися щупальцами, с хвостом усеянным шипами и, наконец, с пастью из которое вместе с изогнутыми, черными клыками, большими кусками вываливалась слизь, в которой копошились белые черви.

– Нет, я не хочу! – закричал Сережа. – Нет, пожалуйста! Я не хочу никого убивать... нет же, нет! Я не хочу видеть это!

Но его никто не слушал: чудовищная белка прыгнула на него, и Сережа нажал на кнопку "Огонь"; он заорал дико, покрылся потом; когда увидел, как белка, наскочив на его кровавые заряды, растянулась в воздухе, так будто к лапам ее прикреплены были грузы и стала рваться, заливая все вокруг кровью...

А Сережа побежал куда-то, желая найти выход из этого места, а перед ним выскакивали все новые и новые монстры и он стрелял и стрелял в них.

По мере продвижения вперед у него появлялось все более совершенное оружие, зато и монстры становились все более сложными: вот летучая стая отвратительно каркающих красноглазых слизняков, в надутых синих животах которых что-то переваривалось – они стали пеплом; вот подводный туннель; и здесь какие-то слизняки и последний – самый главный в этой части – с изумрудной чешуей, плюющий розовой, живой слизью – вот и он мертв, пошел ко дну.

Быстрее по ржавой лестнице вверх – вот здоровенное поле и спускается на него, с рисованного неба самое главное чудище: на летающим коне – у всадника голова-череп вокруг которого бледно-желтое, словно дым из заводской трубы, сияние. Он размахивает черным мечом и гогочет и визжит; вдруг вместо черепа стали поочередно появляться лица тех пятерых, из парка...

Сережа в остервенении жмет на "Огонь" увертывается от ответных выстрелов и вот, наконец, главное чудище уничтожено, разбрызгивая кровавые озера, со страшным затяжным воем падает оно на ржавую землю, и земля трясется. С неба падают рисованные лучики и Сережа в холодном поту с мученическим стоном просыпается.

На улице уже светало. Видно – потеплело: небо светло-серое и из него падает слезливый не то снег, не то дождь. А Сережа весь взмок; в ужасе бросился он к окну, распахнул его; часто вдыхая воздух, постоял некоторое время на балконе.

"Что же это... да я сам виноват... нет, не смогу оставаться здесь больше не минуты. Побегу в лес сейчас же! Прочь, прочь из этого ада!"

Стараясь не шуметь он быстро оделся – в доме еще все спали. Потом, уже в ботинках, вернулся в комнату, и дрожащей рукой вывел на листке: "Мама, папа, не волнуйтесь – я скоро вернусь".

Затем был стремительный бег по лестнице, по улице, по мосту...

Вот он уже бежит по заснеженному полю; позади чуть слышно и угрюмо ворчит пробуждающейся город, а впереди, над лесом, светло-серая пелена почти полностью разошлась, ослепительно зазолотилась, Сережиного лица коснулась.

Но на этот раз мальчик не улыбался солнечному свету, не улыбался, приближающимся с каждым мгновением лесу; лицо его по прежнему оставалось мрачным, а когда ворвался в этот свежий лес, то заплакал, споткнулся упал в тяжелый, прогибающийся к земле сугроб...

Вот перевернулся на спину, глядя на эти тонкие ветви на фоне бело-золотистого неба, чувствуя, в голове какую-то гудящую преграду между ним и всем этим...

– Светолия. – прошептал он негромко, протянул руку вверх, и вот повелительница лесная уже склоняется над ним, медленно проводит своей легкой и теплой, мягкой рукой по его лбу; и уходит гудение, и крики далеких чудищ, без следа испаряется черная кровь...

На соседней ветке запела птичка, другая ответила где-то тоже совсем близко; вот переметнулась, яркокрылая – к Светолии на плечо; весело зачирикала там, поглядывая на Сережу.

Тут на Сережино плечо перепрыгнула белка, и он знал, что это та самая спасенная им. Она провела своим пушистом хвостиком по его щеке, хрустнула орешком и протянула его своей маленькой лапкой мальчику.

– Спасибо. – поблагодарил Сережа.

– Ну что же. – молвила Светолия. – Лооо мне уже все рассказала. Твое сердце такое же мужественное, как и сердца Лучезара и Березы. – тут лесная дева опустилась перед мальчиком на колени и поцеловала его прямо в лоб.

Сережа почувствовал приток сил, и все тело его совсем излечилось, было легко и, кажется, за спиной его выросли крылья, будто во сне.

Но мальчик по прежнему не улыбался, он смотрел в эти огромные, мудрые и теплые глаза цвета весны, цвета пробуждающейся земли, и с горечью, со страданием вопрошал: