Текст книги "Смотритель"
Автор книги: Дмитрий Вересов
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 9
Какое-то время Маруся стояла, глядя на дымившуюся, как поле битвы, реку, все еще надеясь, что в клубившемся тумане увидит хотя бы очертания дома или людей. Но утренний туман, как ему и положено, таял слишком быстро, и, когда сквозь его слои проступил пологий противоположный берег, она окончательно поняла, что надеяться больше не на что, все кончено и никогда уже впредь ей не оказаться более в том месте, о котором она мечтала с детства. И никогда не увидеть ей более того, кто воплотил все ее мечты.
Впрочем, понимание последнего пришло к ней только сейчас. И Маруся упала лицом в черничник, горько плача и пачкая лиловыми потеками лицо. Вырин же снова куда-то исчез, но, вероятно, бегал неподалеку, потому что сквозь слезы Маруся слышал какое-то его непонятное ворчание.
Отплакавшись и бесполезно долго покричав пса, она полезла вверх, потеряла окончательно порвавшуюся босоножку и, нервным движением сбросив вторую, тоскливо побрела домой, не обращая внимания на иглы и сучки. Какая-то ранняя бабка, встретившаяся ей уже у самого моста через Ящеру, взглянув на нее, поспешно закрестилась и, как-то судорожно подобрав подол, быстро юркнула за мост.
Маруся невольно усмехнулась: бабка наверняка приняла ее за одну из тех самых шишиг, что живут на опушках и играют свадьбы в то время, когда на проезжих дорогах поднимаются столбики пыли. Действительно Маруся, шлепающая босиком в порванном платье и с распухшим лицом, сплошь покрытым фиолетовыми пятнами, была похожа на обманчивого и выморочного духа Полужья. Но ей было все равно, и жалела она лишь о том, что не успела или не догадалась взять оттуда хотя бы что-то, хотя бы ветку сирени. Мысль об ирреальности всего происшедшего даже не приходила ей в голову, и первое время лишь одно причиняло боль – чувство вечной и невосполнимой утраты.
В комнате она зачем-то стала лихорадочно рыться в старых ксерах английского текста, нашла уже переведенный роман и то место, где сэр Эндрю скрывается от своих преследователей в развалинах Форума. Ей почему-то казалось, что там можно будет найти даже не разгадку – ибо ничего загадочного в случившемся теперь Маруся не видела, – а способ восстановить, вернуть ушедшее. «Вишневый плащ стал почти черным в тени двух пиний и еще ярче выделялся на белом сахаре расколотого мрамора…» Нет, никакой подсказки не было, и серые листы ксерокса были так далеки от живого дыхания дома на острове, что Маруся даже сплюнула от неожиданной примеси горечи во рту.
Весь день она безутешно корила себя за то, что зашла туда, куда заходить не следовало, и сама уничтожила сказку. Это было даже смешно: на подобных поступках построена едва ли не четверть мировой литературы, начиная от мифа о Психее и заканчивая Адлером. [55]55
Ханс Гюнтер Адлер – малоизвестный в России послевоенный австрийский писатель, узник Освенцима, прославившийся своей повестью «Путешествие».
[Закрыть]Она справедливо наказана – и только. А двое других? Она была так печальна, а он растерян, даже, кажется, испуган… Да, именно – испуган.
Маруся задумалась. Понятно, что парень оказался там приблизительно в такой же ситуации, что и она сама, и не имел отношения к тайне. К тому же он еще и явно совсем не понимал, о чем там говорилось. Современный типичный менеджер. Но как жаль, что женщину было так плохо видно – только седые волосы и дивная пластика. Ах, если б она видела ее лицо, то можно было бы взять старые журналы – из тех, что не уволок в неизвестном направлении Вырин, – и посмотреть, ибо там помещалось немало фотографий последних или предпоследних владельцев усадеб. Маруся как-то инстинктивно схватилась за журналы, но на пятом вдруг вспомнила, что обнаруженная ею пара сидела совсем в другом антураже – холодном и современном. А что было на женщине? Джинсы и футболку с надписью по плечу «Триатлон» на парне Маруся помнила точно, но женщина… На ней было платье, именно платье, цельное, даже цельнокроенное… однако фасон было никак не вспомнить – а ведь Марусе, с детства увлекавшейся стариной, казалось, что по женскому платью она могла с точностью плюс-минус пять лет определить эпоху вплоть до начала восемнадцатого века. Итак, что же теперь, искать мужчину или женщину? А в том, что теперь надо искать не место, а человека, Маруся не сомневалась. Места неверны, они меняются, обманывают, оборачиваются совсем другим, и любой знает, как, завернув в какое-нибудь старое знакомое место в непривычное время года, человек поначалу обычно пребывает в полной растерянности, не узнавая, казалось бы, прекрасно известного окружения. И к тому же место открывается не всякому, а человека можно искать и найти. И тогда останется только дождаться Вырина…
* * *
Ночь Маруся спала плохо, и ей все снилась река с настолько отлогими берегами, что разбушевавшийся ветер гнал сразу две волны, нагонную и отбивную, отчего река гневно вскипала и металась. Как следует она заснула только под утро, и разбудило ее уже очень поздно осторожное царапанье под дверью.
– Явился, полуночник, ну заходи, заходи. – Морда Вырина, несмотря на выговор, излучала лукавство и довольство. Он лизался, ласкался и всячески выражал свою любовь. – Ладно, верю, верю. А сейчас поешь и… пойдем-ка погуляем еще, а?
Маруся твердо исповедовала то, что собака прекрасно считывает не только и не столько интонацию и слова, сколько, главным образом, – внутренний посыл, который человек иногда и сам еще до конца порой не осознал. Надо только не бояться своих тайных стремлений и доверять себе, как, впрочем, и всему остальному в природе. А потому, сама еще не совсем разобравшись в своих намерениях и догадках, она переложила это на Вырина – то есть, по ее мнению, на природу или судьбу.
Вырин долго ворчал, облизывал белесые усы, изображал тяжелую сытость после еды и даже демонстративно залез на кровать, но, когда Маруся, беззаботно посвистывая, стала одеваться, не выдержал и потрусил впереди.
Как она и ожидала, пес пошел на север, но не на северо-запад, на что она втайне надеялась, а прямо вдоль шоссе. Они прошли уже и то поле, куда Маруся сворачивала, когда пыталась заклинаниями найти дом с Артемием Николаевичем, и тут ей снова припомнился совсем было забытый среди всех этих новых событий чудаковатый профессор. Такие люди – кладезь всяческих историй, и в ее поисках это вполне ей сгодится. К тому же он сам приглашал ее поговорить «о Сирине и о Вырине» и попить чайку. Только вот – где его искать?
Маруся, несмотря на всю свою явную склонность к слезам и восторгам, была тем человеком, под легкой, мягкой, увлекающейся внешней стороной которого прятались упорство, воля и недюжинная вера в собственные силы. Все эти качества в полной мере проявились для окружающих именно тогда, когда она решительно бросила Питер и поселилась в Беково. О подобном в ее кругу – негламурных и малоизвестных переводчиков, редакторов, журналистов, институтских преподов – говорилось в последние годы немало. Жизнь в мегаполисе, почти потерявшем прелесть трех столетий и ставшем вместо изысканного гризайля рекламным баннером, давно опротивела многим. Да и ради чего, собственно, было теперь в нем оставаться, чтобы дышать смогом и солью, ежедневно сталкиваться с хамством снизу и сверху, видеть, как всеми этими бездушными денежными мешками уродуются места, где ты вырос… Но, как это всегда и везде бывает, говорили об этом многие, а Маруся взяла и сделала, и пусть оставшиеся оправдывались ее одиночеством, бездетностью, спецификой работы – она уехала, и жила с наслаждением, и Петербург с той поры полюбила совсем иной любовью.
Поэтому-то, поспевая сейчас за Выриным по раскаленному тракту, она даже не сомневалась в том, что найдет профессора. Надо для начала просто зайти в музей и поинтересоваться необычным старичком, он наверняка наследил уже и там: такие всегда общительны и не оставляют без своего внимания ни одного мало-мальски интересного места в округе. Холм уже виднелся впереди в горячем мареве, но Вырин, до этого трусивший весьма уверенно и резво, вдруг принялся дурить, нырять в придорожные кусты, вопросительно оборачиваться и вообще всем своим видом выражать неуверенность и опаску.
– Что, напакостничал где-нибудь тут? – догадалась Маруся. – Отправил на тот свет пару несушек, а теперь стыдно? – Вырин съежился, поджал хвост и закрутил виновато мосластым задом. – Ясно. И очень плохо, между прочим.
Сделав соответствующее внушение, от которого ее внутренне душил смех, Маруся все же расстроилась. Теперь, пока пес не забудет своего собачьего греха, для него будет существовать граница, и свободы в его выборе – а значит и в ее поисках – не будет. Впрочем, собачья вина недолга, а сегодня, раз уж они добрались до музея, надо использовать и этот шанс.
Маруся приказала Вырину лечь внизу в тени кустов, а сама поднялась на холм и у первой же девушки спросила, не встречала ли она поблизости этакого старичка-лесовичка, а на самом деле профессора-гуманитария, встретившегося ей в лесу и пригласившего попить чаю, да вот только забывшего, видимо по старости, сообщить адрес. Девушка посмотрела на Марусю как-то странно, не то обиженно, не то испуганно, но позвала тетку постарше, успев что-то прошептать ей на ухо. И тетка вдруг стала разговаривать с Марусей, как с больной, осторожно и недоверчиво, а потом все-таки попросила описать старичка поподробнее.
– Ну, знаете, такой маленький, коренастый, седой, брови кустистые и нос луковкой. Эрудит.
Тетка подавила усмешку и призналась, что поблизости никого такого не знает, но посоветовала Марусе отправиться к бывшему директору музея, который тут знает всех и вся, и попытаться узнать что-либо у него, поскольку уж ежели не знает он, то все это Марусе просто привиделось.
Идти надо было на ту сторону, за церковь, сегодня пустую и молчаливую. Маруся решила сначала сама окунуться и искупать Вырина, но мерзавец опять куда-то удрал. Она спокойно относилась к «куриным» подвигам, считая их вполне естественными, но Вырин был сейчас нужен ей чистым и свободным и уж никак не усугубляющим свою вину.
Маруся медленно пошла по пыльной, заросшей ромашкой улочке, без труда нашла дом, каким-то непонятным образом отличавшийся от остальных домов, ибо, как подумала Маруся, если к домам применимо такое понятие, как одухотворенность, то это был именно тот случай.
На крыльце ее встретила другая пожилая женщина и, извинившись, сказала, что Сев Севыч сейчас занят, у него гость, но если она подождет вон там на верандочке и выпьет холодного домашнего кваску, то он скоро освободится и обязательно ей поможет.
Марусе так понравился дом, что она с радостью согласилась подождать и устроилась на щегольской, но удобной лавке у стены. Нагретый воздух лениво плавал повсюду, особенно сгущаясь вокруг балясин и высоких багряных цветов палисадника. Огненный петух лениво рылся в пыли, цветом и шпорами напоминая рыцаря в палестинских пустынях. Но в целом над домом и улочкой царила такая тишина, что на ум невольно приходил вечный золотой русский сон былинной страны и литературы – всепоглощающий, ничем не победимый сон… истинное подобие смерти. И Маруся невольно поддалась его обаянию; прислонившись головой к сладко пахнущим смолой и лесным медом доскам, она задремала. И в эту ее легкую прозрачную дрему неожиданно стали вплетаться странные голоса, говорившие странные вещи.
– Видите ли, основа гуманности – это быт, да, быт, то есть дом, язык, родина. Быт был одухотворен и гуманен, потому что именно в нем человек существует, и он – самое первое, самое естественное проявление человеческого. А они начали разрушать его всяческим техническими усовершенствованиями еще до коммунистов.
– Но позвольте, вы что, отрицаете прогресс, цивилизацию, приносимые ею удобства и призываете сидеть при лучине, что ли?
– Увы, нынешняя цивилизация приносит быт лишь видимый, технический, так сказать, автоматизированный. Автоматизированный быт лишен гуманности, это ее эрзац, в нем нет неба… Да, соответственно, и человека нет. Помните:
– Нет, не помню, то есть не знаю. Но все же вы как-то ловко увели меня не туда.
– Это вы о деньгах?
– Нет, деньги не главное, хотя получить их, конечно же, все-таки хотелось бы. Что же касается главного, честно говоря, мне трудно даже сформулировать… Словом, вы верите в морок, в потустороннее? Ах, нет, не то! В общем, знаете, в журналах и по Ти-Ви утверждают, что есть на земле такие места, где люди исчезают во времени, перемещаются в пространстве, ну и так далее?
– Как же-с. Знаю. Вот на Псковщине, неподалеку от нашей границы есть местечко, всего километра полтора овражек, а, смотришь, человека три дня нет. Потом вдруг как ни в чем не бывало явится и либо про сражение с поляками, либо про курганы нарасскажет всякого или же уверяет, что заблудился всего-то минут на пятнадцать, и со своими часами в руках доказывает. Уж и корреспонденты приезжали и…
– А здесь, у вас… поблизости нет ничего подобного?
Последовала длинная пауза, во время которой Маруся ощутила сильное желание очнуться, но, как это бывает обычно во снах, ресницы ее никак не хотели размыкаться. А может быть, она вновь просто боялась спугнуть то, что и сама искала в реальности?
– У нас-то? Да нет, ничего такого не замечено. Повешенный один бродит, [57]57
Речь снова идет о К. Рылееве.
[Закрыть]а так ничего. Да вы про какое «у нас» говорите-то? С той иль с этой стороны реки?
– Наверное, с этой, – как-то несколько неуверенно ответил мужской голос.
– А, где повешенный. Ну, с этой, конечно, всякое может быть, места нездоровые, Питером сильно подпорченные. А что, видели что-то?
– Шубу вашу видел!
– Так она на дело там оставлена. Кстати, вот вам ваши денежки, не переживайте и – спасибо преогромное.
– А зачем вы меня туда завели и бросили?
– Я?! Господь с вами, я вам в благодарность экскурсию по полной программе по «Другим берегам», а вы – «бросили». А потом, смотрю, устал человек, прикорнул да заснул, чего, думаю, мешать. Село близко, не заблудится, ну и ушел, у меня и другие посетители имеются. А вы разве испугались? Что ж, видно, прав был покойный Иван Александрович – ежели вера в призраки и пропала, то осадочек-то от страха и тоски остался… остался… Экий типический случай…
– Хорошо, хорошо, прав. А собаки дикие тут водятся?
– У нас, батюшка, не Австралия, чтобы диким-то водиться. А в деревнях все дикие, поскольку сами себе корм промышляют.
– Тогда последний вопрос: какие-нибудь очень-очень богатые дамы тут живут поблизости?
– Что же таким дамам делать в наших краях, где болотина да сплошные дачники?
– Ну… из прихоти, может быть?
– Из прихоти? Плохо вы таких дам знаете. Да и плохо их прихоти кончаются, да-с. Вот, помню, одна московская барынька…
Однако о злоключениях московской дамы Маруся уже не узнала, поскольку окончательно провалилась в тягучий летний сон и не услышала, как хозяин тихо выпроводил гостя, охраняя его от разволновавшегося петуха, как затем пожилая женщина указала ему на спящую Марусю, и как они улыбнулись, переглянувшись, и оставили ее спать, прикрыв вышитой старомодной гладью накидкой. И снились Марусе детские сны, волшебная сторона, где всякое дерево превращается в великана, куст – в разбойника, копны сена свободно разгуливают по полю – но нет там ни зла, ни хлопот, ни печалей…
* * *
Проснулась Маруся от кукареканья того же петуха, на закате совсем слепившего глаза своим пламенем, и пришла в ужас. Проспать полдня на чужой террасе! Она осторожно постучалась, и вышедшая женщина действительно подала ей сначала холодного квасу, а потом сказала, что хозяин давно ушел в музей, так как приехала делегация из Овстуга, и вернется теперь не раньше полуночи.
– Вы в другой раз приходите, он всегда гостям рад.
– А вы… – рискнула вдруг Маруся. – Может, вы знаете тут такого старичка с носиком-луковкой, наверняка какой-нибудь университетский на пенсии. Он еще по лесу любит гулять…
– …и красных девушек пугать! – закончила, рассмеявшись, женщина. – Эх, старый греховодник, а! – Она вытерла набежавшие от смеха слезинки. – Так это вы о нем пришли узнать? Нет, милая, не знаю, а муж знает, наверняка знает, так что вы и вправду приходите еще. Да вот хоть завтра, хорошо?
Маруся уехала несолоно хлебавши восвояси последним автобусом, так и не дождавшись Вырина, который, как ей вдруг показалось, хочет непременно сцапать того самого рыжего петуха, для чего и сидит, мерзавец, где-нибудь в засаде, наплевав на хозяйку. И она решила завтра же предупредить хозяев, а до тех пор попытаться разобраться в происходящем, тщательно разложив на разные полочки явь и сны.
Глава 10
Павлов, которого хозяин любезно и даже как-то принудительно под видом защиты от рыжего разбойника проводил за калитку, сел в машину совершенно обескураженный. Деньги он как-то машинально тут же вернул, но теперь ему казалось, что сделал это зря. С другой стороны, он подумал, что, наоборот, не взяв со старичка деньги, он гораздо скорее доберется до разгадки. Впрочем, теперь все равно было уже, разумеется, поздно что-либо менять в этом. Однако, хотя он как будто бы ничего толком и не выяснил, Павлову вдруг стало окончательно ясно и то, что хитрый музейщик много чего знает, но ничего просто так не расскажет. Да и что это за идиотские речи про негуманный быт? И, вообще странный дедок. Словом, оставалось одно: все искать самому, самому облазать весь район. Впрочем, решить это было легко, а вот сделать… Полужье занимает никак не меньше шести тысяч квадратных километров, по меньшей мере половина из которых леса, а по Оредеже – так особенно. Мелких же речонок вообще никто не считал. Павлов достал из бардачка карту: синими прожилками без названий была испещрена вся северная часть. Всякие там Сабы, Сабицы и Подсабки, тьфу! На это уйдет много месяцев, а зимой до многих наверняка даже не добраться. «О чем я думаю? – вдруг мелькнуло у Павлова. – Каким образом я, нормальный тридцатитрехлетний и вроде неглупый мужик, вдруг оказался втянутым в какой-то полоумный бред? С чего? И… когда?»
Павлов расслабился на сиденье и на лобовом стекле, заигравшем от слепящего солнца золотом, попытался, как на экране, прокрутить последние события. Конечно, все началось с этой безумной дороги из никуда в никуда. Он живо ощутил ту жуть, охватившую его, когда машина неслась по идеально ровному шоссе, а лес вокруг, благодаря отсутствию какого-либо разнообразия, сливался в ничто, в пустоту. И эти полчаса любви с Ольгой, такие неожиданные и странные, не давшие удовлетворения, но словно открывшие в душе некие шлюзы и пробудившие призрак неких возможностей…
Тем не менее, как человек совсем не книжный, Павлов затруднился точнее определить то свое состояние, хотя и понимал, что теперь именно в точном определении может заключаться какая-то часть отгадки: ведь назвать – значит почти понять. Потом подобранный Сирин, в исчезновениях которого тоже крылась какая-то тайна, может быть, как казалось теперь Павлову, ничуть не меньшая, чем в стеклянном шале и седой женщине. Затем ко всему этому добавился старик со злополучной шубой, к несчастью, оказавшийся совсем не сумасшедшим. И, наконец, появление еще двух персонажей – нет, даже трех, поскольку помимо шале обнаружились остатки какой-то старой музейной развалины.
Все эти события, с одной стороны, были никак между собой не связаны, за исключением собаки на обратном пути. Но с другой стороны – и Павлов был готов отдать голову на отсечение! – они все-таки все были каким-то образом слиты в некое неразрывное единство. И теперь было необходимо найти этот связующий момент, и, быть может, тогда все встанет на свои места, и можно будет…
Но стоп! Что тогда будет можно? Вернуть ту удивительную женщину, которой впервые в жизни оказалось столь волшебным образом очаровано все его существо? Но он не знает о ней ровным счетом ничего. Или понять, почему это произошло именно с ним – и для чего произошло? В конце концов, от выбора цели наверняка зависит и выбор средств… и шансы на победу. Павлов, несмотря на свой бизнес, относительную обеспеченность и непоколебимый пофигизм, был все-таки человеком тонким – тонко чувствующим и порой даже тонко думающим, что встречается гораздо реже. И пусть он сейчас не мог себе объяснить последнего утверждения, он вполне отчетливо знал, что оно безошибочно.
Итак, что именно он должен искать и, главное – зачем? Тут вдруг на мгновение у него мелькнула здравая и трусливая мысль бросить все и жить себе дальше спокойно, как жил столько лет, но Павлов снова вспомнил то пьянящее ощущение едва уловимого касания ее руки и лиловатые глаза под серебром волос… Ах, как легко было бы затеять все эти поиски только ради женщины! И даже как сладко… Но…
Он посмотрел на часы: до темноты оставалось еще достаточно времени, и добраться до спрятанной лодки он вполне успеет. И Павлов рванул.
* * *
Часть пути он проехал прямо по полям, безжалостно сминая кольцовские цветочки [58]58
Имеется в виду распространенный мотив поэзии А. Кольцова – луговые цветы.
[Закрыть]и в одном месте – даже какие-то злаки. Потом бросил «Шкоду» прямо на опушке и быстро углубился в лес, уверенно следуя своим еще даже не успевшим окончательно завянуть паттеранам. [59]59
Знак в виде скрещенных веточек двух разных деревьев, указывающий направление пути, который широко использовался североамериканскими индейцами.
[Закрыть]Как здорово, что в детстве он так любил Купера и Лондона! И кто мог бы подумать, что те детские навыки пригодятся ему в двадцать первом веке в пяти десятках километров от второй столицы.
Лодка тоже стояла нетронутой, и уже через несколько мгновений Павлов спокойно выгреб на середину реки. Он двинулся по течению, заставляя себя по возможности не думать ни о каком острове, а просто отдаваться созерцанию окружающего. Река почти не петляла, как обычно петляют маленькие лесные речки. На песчаных откосах левобережья стыли любопытные цапли, в заводях резвились подросшие уже утята, а луга одуряюще пахли запоздалыми травами. Ох, как сладко вдыхать чистый мед!
Однако правая сторона темнела хвойной непроницаемой массой, неприступная и мрачная, словно ощетинившаяся частоколом деревянных крепостей и лесом пик. Но если в ней чувствовалась откровенная хмурость и настороженность, то левая при всей своей пасторальной прелести словно таила какой-то скрытый подвох. «А ведь я подошел именно оттуда, – нехотя признался себе Павлов. – Оттуда, с этой, казалось бы, столь благостной стороны. Но в ней есть что-то… что-то… – Он снова мучительно долго подыскивал слово, – неестественное?..» И как-то подсознательно Павлов стал держаться правой стороны. И надо признать, что там было, хотя и поглубже, зато поменьше корявых коварных топляков.
Взгляд Павлова рассеянно скользил по черничному откосу и совершенно механически остановился на ярко-голубом пятне, выглядевшем здесь чужеродным и потому особенно ярким. Он подплыл поближе и с удивлением обнаружил рваную женскую босоножку. Интересно, кто же ходит в такую глушь в босоножках? А вдруг это она? Сердце у Павлова сладко защемило, и он веслом достал босоножку из примятого в этом месте черничника.
Увы, она оказалась хотя и маленького размера, но не только рваной, а еще и совсем простой. Тата никак не могла носить подобную дешевку рублей за триста из магазинов для бедных. Наверняка эту штуку здесь потеряла какая-нибудь местная красотка. С другой стороны, кто из местных пойдет в лес в такой обуви? Это может сделать только женщина чужая, пришлая и, видать, не от мира сего.
А вдруг с ней что-то случилось? Яхтенные походы научили Павлова анализировать каждую мелочь, совсем незначительную на первый взгляд, ибо в воде невнимательность и шутки с окружающим миром могут порой закончиться весьма плачевно. Он выпрыгнул на берег и по расположению смятых кустиков с раздавленными ягодами увидел, что потерявшая босоножку особа, видимо, лежала здесь, а рядом топтался еще кто-то, легко и не по-человечески осторожно ступающий. Павлов вдруг вспомнил рассказы своей дряхлой прабабки, к которой возили его в раннем детстве на Вологодчину, о лешаках, преследующих красных девушек неуемным сладострастием. «И дана им, окаянным, на то, чтоб сманить девку, всего-то одна минуточка в сутки…» – ни с того ни с сего пропел у него в ушах бессильный старческий голос.
Павлов даже выругался, но тут ему, будто специально продолжая его поддразнивать, вспомнилась и прочая бабкина нежить, вроде лешух и лешеней, а также бесконечные рассказы о тех проклятых людях, которые в ожидании светопреставления проказят в лесу от безделья, отчего и зовутся шутихами. Заодно со всем этим баснесплетением вспомнил он и строжайшее ее наставление о том, что ругаться в лесу категорически нельзя. Морок пропал. Наступал вечер, и надо было возвращаться.
Павлов решительно выкинул босоножку из лодки и переплыл на левый берег. Там, поначалу даже не поверив своим глазам, он вытащил лодку на песок в том же самом месте, где спустил ее на воду. Но ведь он явно проплыл пару километров вниз – в этом его никто не смог бы разубедить. Однако вот и береза, к которой он привязывал Сирина, вон и следы от цепи на белой коре, а вот и ивняк, где он прятал плоскодонку. Павлов только скрипнул зубами, снова схоронил лодку и почти бегом вернулся к машине.
Неожиданно уже у самого оредежского моста выяснилось, что бензин на нуле. Действительно, в связи с последними событиями он не обращал внимания на щиток. А запасную канистру давно уже не возил с собой из-за какой-то очередной глупой приметы, происхождение которой уже не помнил, но выполнял свято. И, надо сказать, за все четырнадцать лет ни разу не получил даже царапины. Впрочем, он знал – все это происходит потому, что он просто везунчик.
И вот, едва взобравшись на шоссе, «шкода» зачихала. К счастью, ближайшая заправочная станция была прямо в Рождествено. Павлов проехал еще немного вперед, однако вдруг обнаружил, что зеленые огоньки заправки не горят. Дьявольщина! До Гатчины ему точно не дотянуть, значит, придется поворачивать к Мшинской.
Стояла та самая пора вечернего неверного серо-сиреневого света, которую так любят романтики и ненавидят шоферы. В открытое окно с лугов тянуло сыростью, пахнувшей горечью полыни и выхлопов, а справа лениво выползала луна. Памятуя утреннюю конфузию с бабкой, Павлов сбросил скорость перед очередной деревенькой, ухнул в огромную выбоину, и в тот же момент ему в глаза метнулась та самая голубая босоножка, жалко валявшаяся на обочине совсем рядом с дорогой. От растерянности он едва не въехал в кювет, остановился и выскочил, даже не закрыв дверцы.
Это был не глюк – перед ним лежала правая, тоже порванная, спутница лесной потеряшки. Постояв немного, он зачем-то поднял ее и с босоножкой в руках вернулся к знаку с названием деревни. На ней значилось «Беково».
– Беково. Беково… При чем тут беки-то? Или это от блеющих баранов? Хотя у нас какой только бессмыслицы не увидишь, вроде Псоеди или Морды, а то встречаются названия и похлеще. Ладно, посмотрим, какие тут беки.
Но ветхие дома были темны, как один, и не пучилась на огородах капуста, и не отсвечивали стекла тепличек, а только яблони провисали под мелкими задичавшими яблоками. Павлов толкнулся на авось в пару домов, ему не ответили, и на шум не залаяла ни одна собака. Тогда он снова достал карту и обнаружил, что странная деревенька даже на ней обозначена как нежилая. Он длинно присвистнул. Неужели обладательница ветхих сандалий выбросила обувь на обочину из окна какого-нибудь «ауди»? Впрочем, в России все бывает.
С другой стороны, если деревня мертва, то зачем она вообще обозначается на картах и дорожных знаках? Или это опять этакий подпоручик Киже? [60]60
Имеется в виду рассказ Ю. Тынянова «Подпоручик Киже», несуществующий персонаж которого стал синонимом канцелярской ошибки.
[Закрыть]
И, громко смеясь над собой, благо вокруг не было ни души, Павлов все же решил обойти селение, чувствуя себя одновременно идиотом и принцем из сказки Перро.
Как бывает в августе, незаметно стало совсем темно, и вокруг Павлова быстро смыкался какой-то влажный мрак. И одновременно с темнотой его все сильнее охватывало ощущение бесплотности и безвременности. Он пробирался по усеянным пересохшими рытвинами улочкам, и на ум ему приходили гоголевские деревеньки с их тайной, пестрой и нечистой внутренней жизнью. Однако где-то далеко сквозь перебрехивание собак все же явственно заливался петух. И оставленные дома слепыми окнами глядели мирно, как доброжелательные старики, отчего ощущения Павлова, словно по мановению волшебной палочки, из Малороссии перескочили в Венецию, где заброшенность палаццо и особняков выглядит далеко не так мирно, а наоборот, угрожающе, проявляясь как грозное «Memento mori». [61]61
Латинское выражение – «Помни о смерти».
[Закрыть]
Здесь же был практически тихий русский погост, невзрачный и неброский, ненавязчиво предлагающий остаться и заснуть в нестрашном успокоении, зная, что не теряешь, в общем-то, ничего. И Павлову на мгновение действительно захотелось войти в первый попавшийся дом и остаться там, и жить… Он громко рассмеялся подобной ерунде и смехом своим, разумеется, прогнал и желание, и кажущуюся таинственность этой заброшенной дыры.
Наконец, он выбрался на восточный конец деревни, и в глаза ему сверкнули два огонька в окнах почти друг напротив друга. Значит, кто-то здесь все-таки живет! Но куда постучаться сначала, направо или налево? Павлов, как человек, постоянно чувствующий себя в оппозиции, выбрал последнее.
Однако, уже подходя к покосившемся дому, он вдруг пожалел об этом: вряд ли в таком рассыпающемся строении может жить молодая обладательница рваных босоножек – скорее, древняя полуслепая старуха. Тем не менее было уже поздно, рассохшиеся ступеньки крыльца пронзительно заскрипели, и эхо его одиноких шагов вкупе с этим скрипом могло поднять с постели мертвого. Павлов остановился перед обитой железными полосками дверью, давая время хозяину прийти в себя от такого вторжения. Он стоял, подозрительно втягивая воздух, но тот пах вовсе не мышами и деревенским нужником, как опасался Павлов, а кофе и поздними мальвами.
Потом послышались легкие шаги, и не менее легкий голос произнес:
– Вырин, это ты?
Павлов опешил, но тут же вспомнил, что места тут сплошь пушкинские, и фамилия несчастного пушкинского старика наверняка до сих пор часто встречается среди местного народа. И дамочка наверняка ждет своего подгулявшего мужа. Ощущение человека, когда его приняли за другого, по большей части неприятное, если это не маскарад, и в любом случае ставит его в несколько неловкое положение.
– Извините, – отчетливо и как можно вежливее ответил он, – я только хотел спросить, не знаете ли вы…
Но, не давая ему закончить, дверь, очевидно вообще незапертая, открылась, и на пороге показалась высокая фигура, закутанная в длинный широкий платок. Молодая женщина стояла чуть в глубине, в сенях было темно, и Павлов почти не видел ее лица. Женщина некоторое время внимательно смотрела на него, потом как-то странно отшатнулась. «Я действительно выгляжу идиотом с этой босоножкой», – успел подумать он, и тут она сдавленно прошептала:
