Текст книги "Большая Охота"

Автор книги: Дмитрий Янковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 10
Каждый охотник желает…

Когда мы вернулись, обстановка в лагере мне понравилась – дайверы уже не выглядели детьми, играющими в войну. Видимо, воля Бориса все же переломила всеобщую беспечность, а иначе чего бы стоило его прошлое морского пехотинца? Но он доказал свое право руководить людьми и отвечать за их жизнь. Это еще больше подняло его в моих глазах.

Вместо малоэффективного часового на груде ящиков, которого можно было снять единственным метким выстрелом, теперь по периметру лагеря залегли два десятка бойцов с винтовками. Другие рыли небольшие окопы, третьи устанавливали систему растяжек. В общем, за ночную оборону я мог быть в какой-то мере спокоен. Если, конечно, в ход не пойдет портативная ракетная артиллерия противника. К такой атаке лагерь не был готов, но мне приходилось слышать о том, что иногда разбойники использовали для таких операций не только ракетные ружья, но и компактные безоткатные орудия. Но не рыть же бункеры, в самом деле! В нашем случае нужно было быть готовыми выйти из-под огня, рассеяться по джунглям и вести прицельный винтовочный и ракетный огонь по огневым точкам противника. Но это уже вопрос стратегии, об этом надо говорить с командиром.

Я поискал глазами Бориса, но не увидел.

– Пойдем в штаб, – предложил я Кате.

– В штаб не ходят, в штаб вызывают, – пожала она плечами.

– Не в нашем случае, – возразил я. – Или хотя бы свяжись с Борисом по рации.

Она кивнула и вышла в эфир. Оказалось, что бывший морпех находится не в штабе, а на северном, самом дальнем от нас крыле строящихся укреплений. Он готов был меня выслушать. Я поговорил с Кочей, он собирался до утра сидеть в нашей палатке, готовя парализующие шарики из собранной травы, Катя отпустила стрелков, и мы двинулись через лагерь в северном направлении.

По дороге меня осенило. Я вдруг понял, что разбойники могут оказаться гораздо большей угрозой, чем я думал вначале, что они способны не просто изводить нас осадой и стычками, а даже вложиться финансово в операцию против нас. Дело в том, что они могли знать о затопленном золоте. А соединить дайверов с подъемом драгоценного груза со дна – много ума не надо. Перед таким лакомым куском мало кто сможет устоять в наше тяжелое время.

Мы нашли Бориса на самом краю джунглей – он руководил бригадой дайверов, которые валили деревья плазменными резаками, распускали бревна, а затем выкладывали из них брустверы, годные, пожалуй, и против ракетного натиска.

– Жарко у вас тут, – сказал я Борису, окинув взглядом строительную площадку.

Дым стоял столбом, концы спиленных бревен горели, и их приходилось тушить. Наверняка разбойники, наблюдавшие за нами в бинокли, мало что могли рассмотреть.

– У вас тоже, как я понял, было не холодно, – ответил он. – Что ты хотел сообщить?

– Разбойники могут знать про золото, – ответил я. – Все же полная баржа драгоценного металла – слишком весомая цель.

– А откуда ты знаешь, что там полная баржа? – пристально глянул на меня бывший морпех.

– Ты лучше подумай, откуда вы сами о ней узнали. Но я могу сократить тебе время раздумий. Дело в том, что перед началом сезона дождей мы с Кочей сами собирались поднять этот груз по заданию администрации Рошана. Тогда город еще был цел. Мы готовы были работать за десять процентов.

– Вдвоем?

– Да.

– Неплохой кусок должен был вам отвалиться…

– Но у нас не было подводного снаряжения. Пока мы его искали, Рошан попал под обстрел и сгорел. Нет заказчика – нет финансирования. Но пока я страдал по этому поводу, Коча умудрился найти ваш клуб и пустить слушок насчет золота. Поэтому мы приехали сюда не просто так, поохотиться на торпеды, а именно с тем, чтобы войти с вами в контакт.

– Почему сразу не сказал?

– Ценю твое чувство юмора, – усмехнулся я. – Приходят два оборванца в лагерь и предлагают помощь. Самому не смешно?

– Ладно, тут ты прав, – кивнул Борис. – Значит, с нас вы тоже потребуете десять процентов? Кто вы вообще такие, кстати? Я как дурак повелся на ваши россказни про шкуры торпед! Идиотизм…

– На самом деле… – Я призадумался, вспомнив о том, как размышлял о собственных мотивациях.

Вокруг кипела работа. Мы стояли втроем – я, Катя и Борис. Никто посторонний нас не мог услышать, а этим двоим у меня был повод доверять. Не столько повод, сколько чутье мое говорило, что с этими людьми можно побеседовать начистоту.

– На самом деле золото нас вообще мало интересует, – спокойно ответил я. – Лично меня больше интересуют люди. Такие, как вы. Как ты и как Катя.

– Нда… – Борис почесал макушку. – Ты так много о нас знаешь?

– Мне не надо о вас ничего знать. К тому же я могу ошибаться. Я просто вижу в вас то, что меня интересует. Может быть, и вас заинтересует то, что интересует меня. В любом случае золото для меня лишь инструмент, но никак не цель.

– Инструмент чего? – спросила Катя.

– Инструмент достижения цели. А сама цель… – Я сделал короткую паузу. – Сама цель состоит в том, чтобы избавить человечество от биотехов. Совсем. Чтобы снова дать возможность людям выходить в океан.

Я ожидал увидеть удивление на лицах новых знакомых, но они так напряглись, что я не мог прочесть никаких эмоций.

– Вот оно как… – первым нарушил молчание Борис. – И с чего в твоем возрасте такие идеи? Можно узнать?

– Можно, – ответил я. И рассказал о «Принцессе Регине».

Мне нелегко было ворошить это в памяти, но я поведал им о событиях страшного черного дня, о тетрадях, о гибели самых близких для меня людей и об обещании, данном отцу.

– Нда… Для мошенничества можно было придумать что-нибудь и попроще, – сказал Борис, выслушав меня до конца. – Так что я тебе верю. По крайней мере, отчасти. Дорого бы я отдал за возможность просмотреть тетради твоего отца.

– Мне ничего из них не удалось почерпнуть.

– Ну, мне не десять лет. И даже не двадцать. К тому же я сталкивался с тварями еще во время войны, когда о них вообще никто ничего не знал в силу секретности проекта. А вообще забавно получается…

– Что именно? – не понял я.

– Вы назвались охотниками. И действительно умеете убивать торпеды. И наш клуб называется «Sub Hunter», то есть «Подводный охотник». Получается, что в джунглях встретились две команды охотников.

– Только дичь у нас разная. У вас золото, у меня торпеды.

– Не делай поспешных выводов, – усмехнулся Борис. – Пойдемте в штаб. Мне надо тебе кое-что показать, раз уж такой откровенный пошел разговор.

– Мне тоже? – осторожно спросила Катя.

– Пожалуй, да, – кивнул Борис. – Каждый охотник желает знать…

– Что? – не понял я.

– Есть такой стишок, – объяснил Борис. – В наше время его учили в школе, чтобы запомнить цвета спектра. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Первые буквы каждого слова соответствуют первым буквам цветов спектра.

– Катя – хороший охотник, – я решил поддержать тему. – В перестрелке с разбойниками она себя замечательно показала.

– Она себя много где замечательно показала. Пойдемте.

Когда мы вошли в штабную палатку, Борис запер вход изнутри на магнитную «молнию». Очевидно, ни с кем, кроме нас, он сейчас ничем не собирался делиться. Бывший морпех присел возле небольшого композитного сейфа, открыл его и вынул прямоугольный приборчик, сильно напоминавший уменьшенный полицейский планшет. У приборчика тоже был экран и несколько управляющих клавиш, но от планшета он отличался более топорным, грубым видом. Такой штуковиной при нужде можно было и орехи колоть. Устройство было выкрашено в грязно-зеленый цвет, и я сразу понял, что оно каким-то образом связано с военным прошлым Бориса.

– Что это? – осторожно спросила Катя.

– Портативный радарно-акустический комплекс, – ответил Борис. – Ими начали снабжать военно-морские подразделения, когда угроза перехода войны в биотехнологическую стадию стала реальностью. Один я сохранил. Именно благодаря этой штуковине мне удалось пережить первую биотехнологическую торпедную атаку.

– С его помощью можно узнать о приближении торпед? – заинтересовался я.

– Не только. По сути, это узкоспециализированный ультразвуковой локатор, объединенный с довольно продвинутым для тех времен вычислителем. Однако, кроме ультразвукового сканера, машинка оборудована высокочастотным полевым радаром, позволяющим определять местоположение подводных объектов с берега, причем со значительной дистанции. В памяти вычислителя содержатся заводские параметры нескольких видов торпед и мин, тогда их еще не запрещалось фиксировать. Прибор сам определяет, какой объект появился в зоне распознавания, показывает на экране локализацию биотехов в координатной сетке окружающего пространства, их скорость, предположительную локализацию через заданный промежуток времени, вес, скорость, стадию развития и возможную мощность взрыва.

Я предполагал, что во время войны должны были существовать подобные устройства, но никогда не думал, что доведется увидеть одно из них. У меня и в мыслях не было, что кто-то мог сохранить нечто такое, что было свидетелем первых биотехнологических атак. И вот сейчас передо мной стоял человек, воевавший с первыми биотехами, и держал в руках пусть скромненькое, но оружие против них. Несколько дней назад я и мечтать о подобном не мог.

– Это рабочий образец? – спросил я, стараясь хоть немного совладать с охватившими меня чувствами.

– Вполне, – ответил Борис.

– Тогда завтра утром он может нам пригодиться для координации действий.

– Конечно, – подмигнул бывший морпех. – Я его затем и достал. Ведь каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

– Было бы еще ружье на такого фазана, – мечтательно вздохнула Катя.

– Вот ружья нет. Поначалу никто не рассчитывал на то, что живые торпеды все же будут применены, потому оружие против них попросту не успели придумать. А потом биотехов вылупилось столько, что тратить время на создание оружия было уже бессмысленно. Всех не перебить все равно.

– Сейчас их меньше не стало, – нахмурился я.

– Причем после шторма я иногда находил в Бенкулу на пляже живые икринки, – кивнул Борис. – Это говорит о том, что, кроме рабочих биотехов, в океане полно икринок и личинок, что надолго обеспечит нам бурное будущее. Но насколько я понял, у вас с Кочей есть оружие против торпед.

– Это не совсем оружие, – покачал я головой. – Точнее, оружие, но оборонительного характера. Им можно нейтрализовать торпеды в определенной, причем не очень большой, акватории. На большее Кочино средство не годится.

– Сейчас сойдет и оно, – ответил Борис. – Но если мы поднимем золото, то можно будет подумать и о создании специального оружия.

– А чем вы во время войны были вооружены? – поинтересовалась Катя.

– Винтовками со специальными удлиненными пулями для подводной стрельбы, устойчивость которых обеспечивалась кавитацией. Но огонь из них можно было вести только на расстоянии прямой видимости под водой, а это слишком маленькая дистанция, когда речь идет о снаряженных нитрожиром скоростных торпедах. Наши винтовки были предназначены для поражения боевых пловцов. Против биотехов они оказались совершенно неэффективными.

– А обычные торпеды против биотехов применять не пробовали? – поинтересовался я. – У них дальность поражения больше.

– Зато скорость поменьше. Биотехи легко уходили от любой торпеды, даже от реактивной, поскольку, проигрывая иногда в скорости, они все равно выигрывали в маневренности. Как ни крути, а живая тварь в океане имеет преимущества перед железом. Железо для океана чужое.

– Но человек – тоже живая тварь, – возразил я. – И гораздо более умная. Знаешь, я много думал о том, каким может быть оружие против биотехов, и о том, какими должны быть подводные корабли, на которых можно установить такое оружие.

– И что? – усмехнулся Борис.

– Я не инженер, – пожал я плечами. – Но кое-какие наработки у меня есть. Скорее всего люди что-то придумали бы, но биотехов стало слишком много. Дешевле было отказаться от океана, чем пытаться бороться с ними. Я часто пытался предположить, что бы сделал на месте высшего командного состава военных флотов. Применить роботов, чтобы не рисковать людьми? Но живые торпеды и мины оказались куда более рентабельным видом оружия. Разработав технологию и модели биотехнологических вооружений, человечество получило возможность изготавливать военную биомассу почти бесплатно.

– Ну да, имея генетическую матрицу, можно клепать икру и личинки на потоке почти даром, – согласился Борис. – А вскормятся и вырастут торпеды и мины сами. В том-то и беда. Теперь человечеству, рано или поздно, придется разработать технологию уничтожения биотехов. Причем уничтожать можно только массово, как тараканов.

– Странно, что никто даже не попытался разработать подобную технологию, – задумчиво сказала Катя.

– Потому что дело не в технологии, – спокойно ответил я.

– А в чем? – покосился на меня Борис.

– В людях. В тех людях, которые будут эффективно уничтожать торпеды и мины. Понимаешь, с точки зрения любого государства легче и дешевле лет на двести отказаться от океана, чем ввязываться в дорогостоящую и опасную операцию по ликвидации биотехов. Через двести, максимум через двести пятьдесят лет биотехи почти все передохнут сами, от старости. И вопрос будет решен. После войны, после эпидемии осталось слишком мало людей, чтобы на государственном уровне ставить их под ружье и заставлять умирать на благо всего человечества. На настоящий момент ввязаться в эту битву могут только добровольцы. Только те, кто не сможет не заниматься этим. Так считал мой отец, и теперь я понимаю, насколько он был прав. Государство будет постоянно экономить, погрязать в бюрократической волоките, запутываться в им же созданных законах. А действовать надо жестко, быстро и верно.

– Но горстка людей не сможет противостоять всем биотехам, – покачала головой Катя.

– Горстка не сможет, – кивнул я. – Поэтому надо собрать каким-то образом всех, кому это может быть интересно. Собрать по всему миру.

– Все равно будет мало, – мотнул головой Борис. – Еще во время войны предлагалось колотить биотехов термоядерными глубинными бомбами. Но от этой идеи вовремя отказались, поскольку вместе с биотехами погибла бы вся без исключения океанская фауна. Проблема в том, что живые торпеды и мины внедрились в биосферу и даже заняли место в пищевой цепочке. По сути они ничем не отличаются от крупных рыб. Чтобы уничтожить биотехов, на них придется самым натуральным образом охотиться. Иначе никак.

– Я об этом и говорю. Поэтому люди важнее всего. Охотники. Но если мы за это возьмемся, нам понадобятся эффективное оружие и надежная техника. Без денег мы не справимся. Но если деньги будут, то мы сможем устроить Большую Охоту.

– Заманчиво звучит, – улыбнулась Катя.

– Осталось только достать деньги, – развел руками Борис.

– Достанем, – кивнул я. – Главное, чтобы ваша техника не подвела. А Кочино средство мы уже пробовали.

Борис включил обнаружитель биотехов, запустил тестовую программу и показал, как все работает. Мне приборчик понравился. Несмотря на то что в отличие от обычных сонаров изображение на экране не было голографическим, к каждому объекту был привязан ярлычок-подсказка, на котором, один за другим, отображались все необходимые показатели. Наличие данных о глубине вполне заменяло трехмерность экрана, а точные показатели скорости и массы давали возможность оценить, какая из целей наиболее опасна в данный момент.

– Надо бы считать данные с чипа, – прикинул я. – И сделать таких машинок побольше. На «Принцессе Регине» мы убивали торпеды из обычных ракетных ружей только потому, что точно знали, где они в данный момент находятся. Они подходили к спасательным ботикам, и мы их расстреливали, ориентируясь на ботик. К сожалению, сонары плохо справляются с обнаружением биотехов. Для сонара что рыба, что торпеда – все едино. Отличить можно только по поведению, а для этого у оператора должен быть опыт. К тому же на предельной мощности разрешение сонаров падает, так что для корректировки огня они вообще мало пригодны. А твоя машинка как раз для того и сделана.

– Если подавать данные с этого вычислителя на орудийный компьютер, то можно в автоматическом режиме вести эффективную стрельбу по торпедам, – сказала Катя. – Причем прямо с берега.

– Мы пробовали, – кивнул Борис, – но довести систему до ума попросту не успели. Война кончилась, все отпрянули в ужасе от океана и предпочли с биотехами не связываться. Дешевле было установить трансконтинентальное сообщение баллистическими транспортниками, чем ввязываться в затяжную битву с неизвестным исходом. Я вот, Андрей, до сих пор не уверен, что следует устраивать Большую Охоту, о которой ты говорил. Она может оказаться бессмысленной.

– А какой тебе нужен смысл? – пристально глянул я на него.

– Ну, не знаю… – чуть сконфузился бывший морпех. – В любой войне должна быть какая-то цель. Освобождение жизненного пространства, захват территории.

– А я не предлагаю войну, – усмехнулся я. – Я предлагаю охоту. Какой смысл в охоте? Дичь? Глупость – еду можно добыть другим образом, а часть дичи вообще не съедобна. Смысл охоты чисто спортивный. Кто кого. Охота нужна лишь затем, чтобы хоть на время забыть о том, что все мы умрем.

– Нда… – Борис кашлянул и отвел взгляд. – В чем-то я тебя понимаю. Битва ради битвы. Просто чтобы не сидеть сложа руки и не ждать наступления старости. У нас в части у одного бойца на кристалле была записана очень старая песня, века двадцатого, насколько я понял. Язык, на котором пел исполнитель, был хоть и русским, но очень архаичным. А смысл был примерно таков: «Война – дело рук молодых, лекарство против морщин».

– Примерно так, – кивнул я. – Как ты говорил? Каждый охотник желает… Каждый охотник просто желает охотиться. А у Кочи, к примеру, несколько тысяч лет в роду были одни лишь охотники.

– А у тебя? – Катя с интересом глянула на меня.

– У меня отец до войны ловил рыбу.

– В какой-то мере я тоже был когда-то охотником, – усмехнулся Борис. – За вражескими диверсантами. Только меня вот молодым никак не назвать. Хотя… Если честно, от старости тоже умирать не хочется.

– Почему сразу умирать? – вздохнула Катя. – Мы вроде поохотиться собирались.

– Дичь уж больно резвая, – ответил я. – Не каждому по зубам.

Мы с Катей покинули палатку, когда было уже темно. Борис остался в штабе, ему тоже надо было приготовиться к завтрашнему дню. Громко звенели цикады, в джунглях время от времени вскрикивали ночные обитатели.

– Ты к себе? – спросила Катя.

– Даже не знаю, – ответил я без всякой уверенности. – Коча мнет из травы парализующие клубочки в палатке. Скорее всего надо ему помочь. Завтра половину бухты придется засыпать этой травой.

– Хочешь, пойдем вместе, – предложила она. – У меня руки тоже вроде на месте. Втроем быстрее справимся.

Мы пересекли лагерь и вскоре вышли к западной окраине, где располагалась наша с Кочей палатка. Австралиец сидел у входа, в свете подвешенного на шесте электрического фонаря, и работал не покладая рук – гора травяной каши перед ним значительно уменьшилась, превратившись в несколько десятков темных мохнатых комков.

– Помощь нужна? – спросил я.

– Да, Хай. Работа простая, но ее много. Садись, смотри, как я делаю, и повторяй. На объяснения нет времени.

Мы с Катей подсели к нему, пригляделись к тому, как он сминает комочки и сколько набирает травы для каждого, а потом сами принялись за работу. Вскоре движения запомнились до автоматизма – пальцы сминали стебли и листья, а в голове продолжался анализ услышанного и увиденного за день. Катя сидела рядом, на корточках, тоже сминая траву и складывая клубочки в общую кучу. У меня мелькнула мысль, что этот день сблизил нас больше, чем некоторых людей сближает неделя, а то и месяц.

«Чем более бурно живешь, – подумал я, – тем длиннее получается жизнь, поскольку за короткий промежуток времени успеваешь сделать значительно больше».

Катя глянула на меня и улыбнулась. Я даже смутился от этого взгляда, хотя глупее смущения трудно что-то придумать. Коча делал вид, что ничего не замечает. Он умел быть очень тактичным, но я понятия не имел, свойственно это ему лично или народу, сыном которого он являлся.

Небо было безоблачным. Чем больше сгущалась тьма, тем ярче разгорались над головой звезды – огромные, лохматые, сияющие глаза ночного южного неба. Медленно всходила над океаном луна, а живность в лесу сходила с ума от всего этого – кричала, визжала, ухала. Крупные летучие мыши то и дело проносились совсем низко, мелькая в свете электрических ламп.

Мы закончили обрабатывать гору травы лишь после полуночи, когда избитая оспинами кратеров луна поднялась в зенит.

– Надо руки помыть, – сообщил Коча, поднимаясь. – А то к утру кожа совсем онемеет от сока.

– Тут недалеко есть ручей, – сказала Катя. – Можно там отмыться, чтобы не тратить технический запас воды.

Вдоль периметра, то и дело натыкаясь на недавно возведенные укрепления, мы добрались до северной оконечности лагеря. Там, на самом краю освоенного пространства, была прорублена небольшая просека до ручья. Чтобы не тянуть к воде электрические провода, дайверы осветили водозаборную площадку тремя химическими светильниками, дающими ровный голубоватый свет. Мы хорошенько отмыли руки, кожа на которых действительно начала терять чувствительность, но Коча велел протереть их еще раз с песком.

– На теплокровных существ сок этой травы действует не так сильно, как на холоднокровных, к которым относятся все биотехи, но все же полезного в нем мало. Так что протрите их хорошенько.

– А ты? – покосился я на него.

– У меня иммунитет, – рассмеялся Коча. – Мои предки использовали эту траву для охоты несколько тысяч лет. Ладно, отмывайтесь, а я пойду спать.

На миг мне показалось, что в его глазах сверкнула веселая искорка, которой я раньше не замечал. Он отвернулся и тихо, как тень, скрылся за кустами на краю просеки.

Мы с Катей еще какое-то время оттирали руки песком, затем она села на камень и задумалась о чем-то своем. Мне тоже надоели водные процедуры, и я присел рядом. Честно говоря, я бы с удовольствием придвинулся ближе к девушке, но она, на мой взгляд, не давала к этому повода. Некоторое время мы сидели молча, наблюдая, как блики от светильников играют в прозрачной и быстрой воде ручья.

– О чем ты думаешь? – осторожно спросил я.

– Об охоте, которой мы решили заняться, – тихо ответила Катя. – О том, для чего она нужна каждому из нас. Наверное, ты прав. Она нужна, просто чтобы не думать о реальной бессмысленности жизни.

– Коча объяснил более поэтично, но смысл именно таков.

– А интересно, есть ли в жизни какой-то реальный смысл?

– Наверное, у кого-то есть, – пожал я плечами. – У каждого свой. Охота ведь тоже смысл, если рассматривать ее как цель, а не как средство.

– Все же странно… – Катя подобрала камешек и бросила его в воду. – Неужели весь смысл нашего существования – просто венчать пищевую пирамиду? Не верю. Не хочу верить в то, что мы просто еда для тех червей, которые возьмутся за нас после смерти.

– У тебя всегда такие мрачные мысли? – Я осторожно придвинулся к ней.

Она не отстранилась. Вода мерно журчала у наших ног, цикады звенели повсюду, заполняя звуком все окружающее пространство.

– Нет, не всегда. Но и убиваю я не каждый день.

– Но ты же стрелок, – удивился я. – Любой человек, взявший в руки оружие, должен быть готов к тому, что убьет кого-то. По большому счету каждый стрелок стреляет сам в себя. Просто неизвестно, когда пуля настигнет цель и скольких поразит на своем пути.

– Да. Ты прав. Но все равно не очень просто смириться с тем, что нет ничего вечного. Все же должен быть какой-то объективный смысл. Что-то должно отличать нас от насекомых.

– Нас многое отличает от насекомых, – пожал я плечами.

– Многое? Но неужели обязательно рисковать собственной жизнью и убивать кого-то, чтобы придать существованию подобие смысла?

– Никогда особо об этом не думал. Но наверняка можно сделать нечто, что изменит жизнь многих людей. Или надолго останется в памяти поколений. Не обижайся, но для женщины таким смыслом может быть рождение ребенка.

– Тут не на что обижаться, – вздохнула Катя. – Но мне бы не хотелось делать этого, пока мир так плох. Интересно, долго еще продлится эта послевоенная разруха?

– Боюсь, что на наш век хватит.

Порыв свежего ветра пробежал по вершинам деревьев, лунные тени задрожали у нас под ногами.

– Ты любил кого-нибудь? – неожиданно спросила Катя.

– К чему это? – удивился я.

– Мне пришло в голову, что любовь тоже может быть смыслом. Лицо любимого человека рядом может затмить реальную бессмысленность жизни.

– Трудно сказать. В моей жизни было мало женщин. А любовь… Если она возможна в тринадцать лет, то любил.

– В тринадцать лет?

– Да. Та девчонка погибла. Она была очень смелой, и без нее мы не спаслись бы тогда на «Принцессе Регине». Ее звали Ольга.

– Как она погибла?

– Не знаю. Боюсь, что в сутолоке спасения многих ее, потерявшую сознание после взрыва одной из торпед, попросту забыли на тонущем корабле.

– Это страшно… – поежилась Катя.

– Мне бы хотелось верить, что все случилось раньше, чем она пришла в сознание и поняла, что произошло. Иногда мне снится, как она приходит в себя на палубе и смотрит вслед улетающим гравилетам. Это самый страшный из моих кошмаров.

Катя как бы невзначай тронула мою руку. Я не шелохнулся – мне было приятно ее прикосновение. Честно говоря, мне даже показалось, что это какой-то знак. Знак симпатии. Или знак желания? Я не был уверен, но вдруг ощутил, что к этой девушке меня влечет с непреодолимой силой. Осмелев, я погладил ее ладонь, затем смелее, а потом наши пальцы слились, и я ощутил, как Катя дрожит. Не от холода – это было понятно.

Осмелев до крайности, я придвинулся и легонько коснулся губами ее кожи за ухом. Она не отстранилась, а, напротив, обняла меня за шею и крепко прижалась ко мне. Через майку я ощутил, как колышется от частого дыхания ее грудь.

– Я хочу тебя, – прошептала она.

Отвечать я не стал. Меня охватило такое желание, что сдерживаться не было сил. Я обнял Катю за талию, привлек к себе и принялся жарко целовать в губы, ощущая, как мы вместе проваливаемся в бездну нарастающего наслаждения.

– Пойдем лучше ко мне… – тихонько прошептала она. – Здесь неудобно.

– В палатку? – так же шепотом спросил я.

– Да. Только тихо.

Она стиснула мою руку и потянула меня прочь от ручья. Я задыхался от желания, глядя на нее, на то, как она двигается, и на ее фигуру в полутьме – сильную, напористую, диковатую. В Кате не было ничего от журнальных красоток или от городских девчонок по вызову, наверняка большинство мужчин назвали бы ее попросту некрасивой, но я сгорал от нетерпения, широко ступая за ней к лагерю. В ней была внутренняя сила, целеустремленность, говорящая о том, что она добьется успеха во всем, за что бы ни взялась. И это возбуждало меня до спазмов дыхания.

Ее палатка приткнулась недалеко от штабной – стандартная, двухместная, но я сразу понял, что Катя живет в ней одна. Мы распахнули полог, ввалились внутрь, на ходу срывая друг с друга одежду, обнялись и слились в совершенно безумном нескончаемом поцелуе. Я хотел подхватить ее на руки и бережно отнести на кровать, но знал, что ничего у меня не выйдет – судя по всему, Катя весила немногим меньше меня. Вместо этого я бережно провел рукой по ее волосам, чуть отстранился и прошептал:

– Катюша…

Но она не дала мне говорить, снова обожгла настолько чувственным поцелуем, что я окончательно утратил контроль над собой. Помню лишь, что мы все же рухнули на кровать, свалив по дороге складной стул, а затем набросились друг на друга, как изголодавшиеся хищники набрасываются на добычу. Но в данном случае каждый из нас был хищником и добычей одновременно. Это было похоже не столько на танец, где один из партнеров все же играет ведущую роль, сколько на борьбу. Только, в отличие от борьбы, приз в конце концов достался нам обоим.

Мы лежали рядом на кровати, мокрые и уставшие, я пялился в брезентовый потолок и улыбался, как тихий умалишенный.

– Чему ты улыбаешься? – спросила Катя, укладывая мне голову на грудь.

– Просто мне хорошо.

– Очень?

– Да.

– Мне тоже. Знаешь, я никогда не думала, что смогу подарить мужчине состояние, от которого он будет так улыбаться.

– Это не подарок, – ответил я. – Это приз.

– Ты действительно так считаешь?

– Да. Мне кажется, что мы оба в равной степени его заслужили.

Она поцеловала меня в шею и крепче прижалась всем телом. Мне было легко и на удивление хорошо – как никогда в жизни.