355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Сорокин » Закрепленный участок » Текст книги (страница 1)
Закрепленный участок
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 03:57

Текст книги "Закрепленный участок"


Автор книги: Дмитрий Сорокин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Сорокин Дмитрий
Закрепленный участок

Дмитрий Сорокин

Закрепленный участок

Правдивые истории

БЕСКОНЕЧНОСТЬ

Рождённый ночью, восходит день. Смурной дворник просыпается, опрокидывает сто грамм для поправки здоровья, облачается в телогрейку, собирает орудия труда и выходит на закреплённый участок. Участок закреплён надёжно и прочно, никакому землетрясению, урагану или путчу не сдвинуть его с места. Но мусора на нём меньше не становится. И снега. Зимой. А сейчас как раз зима. Дворник Антон Павлович выходит на закреплённый участок, втыкает лопату в сугроб и глубокомысленно закуривает папиросу. К нему подходит вскормленный собакой бродячий кот Ужас, и, сонно жмурясь, приветствует своего покровителя. Ужасов хвост свёрнут баранкой и лежит на крупе, видимо, сказывается собачье воспитание. Антон Павлович приветственно гладит Ужаса и принимается за расчистку тротуара. Ужас понимающе отходит в тёплый подъезд. Смурной вид Антона Павловича объясняется проигранным давеча философским спором.

Дело было так. Сидели Антон Павлович и алкоголик Афоня со второго этажа в подсобке ДЭЗа, что на северном краю Закреплённого Участка, за ежевечерней поллитрой. Антон Павлович, по обыкновению своему, жаловался на бесконечность стремления жильцов загадить Закреплённый Участок, Афоня же сетовал на бесконечность похмелья – сколько не выпей, в лучшем случае, опять напьёшься, а на утро проснёшься – вот оно, никуда не делось. Оба сошлись на том, что преследует их некая бесконечность, но вот по поводу определения оной бесконечности мнения закадычных собутыльников коренным образом разошлись. Антон Павлович, прочитавший в своё время "Преступление и наказание", "Что делать?", и "Хождения по мукам", бесконечностью полагал пустоту абсолютную и ничем неограниченную, способную вместить всё, что угодно в сколь угодно большом количестве, без ущерба для своего вышеприведённого определения. Афоня же, из всех книг читавший только "Как нам реорганизовать рабкрин", да и то лет сорок назад, был свято убеждён, что бесконечность – это когда всего до фига и нет конца и краю этому изобилию. Антон Павлович до последней капли в бутылке и до хрипоты в голосе пытался переубедить его, склонить на свою сторону, и даже обвинил в чрезмерном оптимизме. Афоня тоже был калач тёртый, и сдаваться не желал. Антон же Павлович сдался исключительно из практических соображений: надо было как-то заканчивать вечер, так как хотелось спать, а утром ждала работа. Но о позорной этой сдаче он пожалел уже ночью, когда приснилась ему холодная, пустая и беспредельная Бесконечность. Она снилась ему всю ночь, обволакивала, затягивала, поглощала, превращая дворника в часть самой себя.

Вот и дуется Антон Павлович с утра пораньше, на себя в основном. Выполняя свои должностные обязанности, он бурчит под нос веские аргументы в пользу своей теории, готовится к серьёзному поединку со своим упрямым оппонентом. Готовится он, расчищая широкой алюминиевой лопатой заснеженный тротуар, и в какой-то момент обнаруживает погруженный почти полностью в сугроб ботинок. Антон Павлович медленно извлекает находку из сугроба. У него появляется предчувствие, что где-то он уже видел этот ботинок. Мгновением позже он вспоминает, где. И когда. И на ком. Тревожные мысли пробегают по дворницкому челу. Богатое воображение рисует нехорошие картины. В следующий момент Антон Павлович отшвыривает лопату, бежит к подъезду, врывается; забыв о возрасте, мчится на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки, лишь перед самой дверью тормозит и замирает в нерешительности: дверь приоткрыта. Самые чёрные мысли обуревают дворника, и он пулей влетает в квартиру, мигом минует маленькую прихожую, в комнату, в комнату...

Афоня, кряхтя, подымается с кровати.

– А бесконечность, Антон, это всё-таки...

– Да х... с ней, с твоей бесконечностью! Главное, живой. Вот, дурилка картонная, ботинок твой, в сугробе торчал...

Афоня расплывается в улыбке, трясущимися руками наливает по стаканам водку, подмигивает, и, ничего более не говоря, опрокидывает в глотку содержимое стакана, кряхтит и морщится.

В так и не закрытую дверь входит Ужас, он голоден и громко попрошайничает.

А в окна бьёт солнце, бесконечно яркое холодное январское солнце.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ.

Ну, расскажу я щас, в натуре, клёвую историю. На той неделе случилась, сразу после нового года. Веркин муж умотал в командировку, и мы с ней пошли шляться по Москве. Ну так, заскочили на базар, я себе там платье симпотное купила, Верка сапожками обзавелась, и решили мы это дело обмыть.Ну, поехали в кабак. Ну, сели, мартини заказали, закуски кой-какой. Выпили по одной, и тут Верку на болтовню пробило. С ней всегда так – выпьет капельку – и давай языком полы подметать. Зато после третьей она совсем неуправляемая становится, начинается полнейший ураган и всякое клёвое веселье. Так пристаёт Верка ко мне с задушевным разговором:

– Наташка, ты знаешь, что такое любовь?

– Говно вопрос, – отвечаю, – сколько парней у меня было, и не сосчитать.

– Не, не то. Я не о том, чтоб перепихнуться с кем-нибудь, а так, чтоб вот ты без него жить не могла?

– Ну ты чё, Верка, с катушек слетела? Так только в книжках и в кино бывает. А вокруг говнюки одни, и я без них прекрасно проживу.

– Нет, рано или поздно встретишь ты парня, втрескаешься в него по самую макушку, замуж выйдешь, и вся эта шелуха тебе уже не нужна будет..

Чёрта с два, думаю.То-то ты со мной мартини в кабаке хлещешь. Будто я не знаю, что командировка твоего драгоценного сюпрюга находится в соседнем доме, у Ирки, сестры Вовчика...

– Туфта всё это, Верка, – говорю, – давай лучше выпьем.

– Давай.

Ну, ясен перец, выпили. Верка салатик поковыряла, я соком запила. Со второй Верку совсем в тоску кинуло.

– Ой, хреново мне, Наташка. Мужика хочется.

– А как же твоя любовь?

– Иди ты к .......матери со своей любовью! Мне трахаться охота!

Мне тоже хотелось, честно говоря. Но дома у меня отец с матерью третий день выясняют отношения, так что придётся набиваться к кому-нибудь в гости. Тут я вспоминаю, какая Верка шебутная после третьей становится, и потихоньку наливаю нам по третьей. А Верка ещё чуть-чуть – и белугой заревёт. Я вовремя затыкаю ей пасть сигаретой, покурив, она чуть успокаивается.

– Давай, Верка, выпьем за сбытие мечт!.

Выпили. Верка ещё закурила. Смотрю, у ней в глазах сумасшедший блеск появляется, ну, думаю, щас начнётся. И точно. Через пять минут подруга моя обводит окрестности безумным взглядом, и устремляется за соседний столик, где два красных пиджака водочкой расслаблялись. Ну, я за ней. Познакомились. Миша и Витёк ребята оказались крутые, пальцы веером и все дела. Выпили за знакомство. Чуть потрепались и ещё выпили. Потом Верка и Витёк ушли в клозет трахаться, а я осталась пить водку с Мишей. Он стал задавать всякие дурацкие вопросы, типа почему я не ношу лифчик или какого цвета у меня волосы на лобке. Думал, смущусь. Хе! Не на ту напал! На первый вопрос я ему выдала, что мол, для того, чтобы он и ему подобные с ходу могли оценить то, что им предлагают. А волосы там того же цвета, что и на голове, то есть рыжие, в чём он легко сможет убедиться, когда вернутся Верка и Витёк. Он сказал, что я крутая, а я ему говорю, мол, а ты как думал?. Тут мы выпили, потом пришла Верка, Витёк следом, и мы с Мишей пошли в клозет. ............................................................................ ............................................................................ ............................................................................ ............................................................................ .................................................CENSORED................... ............................................................................ ............................................................................ ............................................................................ ............................................................................ .........................................................

Не фонтан, конечно, но случалось и похуже. Я быстро привела себя в порядок, и мы вернулись в зал. Гляжу, Верка уже танцует, причём из выреза платья у ней сиськи выпадают, а она так пьяна, что этого не замечает...

Ну, часов в одиннадцать сорвались мы оттуда и на тачке домой поехали. Выгрузились у ларька, купили пузырь мартини и пошли к Верке. Навстречу, еле разбирая дорогу, на полном автопилоте брёл бухой в корягу мужик. Веркины глаза разгорелись ещё ярче, того и гляди, взглядом прожжёт.

– Наташка, у меня идея– шепчет мне Верка и кидается на этого мужика. Ой, ма-аладой че-елавек! Познакомьтесь со мной!

– И со мной! – я распахиваю пуховик, чтоб было видно прозрачную блузку и то, что под ней.

– Иди на...-невнятно бормочет пьяный и пытается продолжить путь, но не тут-то было.

– Фи, ма-аладой челавек, какой вы грубый! Нахамили девушке, а у неё, между прочим, день рождения!

– Д-дзень р-р-ражженния? Т-тада праздравбляю.

– Спасибо, спасибо. Теперь вы просто обязаны зайти к нам в гости и выпить по рюмочке.

– В-выпить? Опять?

– Не опять, а снова. Пошли. – Мы с Веркой ухватили его под руки и потащили в подъезд. Он ещё сопротивлялся, но когда мы его впихнули в лифт, он уже смирился со своей участью. Притащили мы его к Верке, раздели, влили почти силой стакан мартини, тут он и отрубился. Тогда мы его совсем раздели, Верка ему поставила и резинкой перетянула, чтоб не падал........................................CЕNSORED....................... ....................................

Вот это было в натуре кайфно! Сколько хотела, столько и получила. Потом мы оделись и тут произошли сразу две жуткие вещи: Во-первых, я узнала наконец этого мужика. Это оказался наш историк, Андрей Васильевич .А во вторых, в то же время Верка заглянула в спальню и пулей вылетела оттуда, причём чертовски трезвая. Я спросила её, что случилось, она просто кивнула в сторону спальни и я пошла посмотреть. Вот это был номер! На постели лежали веркин муж и Ирка. Оба вдрызг пьяные, судя по ломовому запаху перегара. Ирка была совсем голая, веркин же муж снизу был гол, как сокол, зато сверху – в полной амуниции, даже куртку кожаную не снял. Тут и я протрезвела. Мы с Веркой быстро оделись, одели Андрея Васильевича, спустили его вниз и оставили в подъезде. Потом поднялись наверх, растолкали Ирку и вклеили ей хорошенько, чтоб на чужой каравай рта больше не разевала. Она была ваще никакая, и, по-моему, так и не поняла, что с ней происходит. Мы её одели и тоже вытолкали взашей. Потом прошли на кухню, повздыхали о своей нелёгкой женской доле и хлопнули ещё по стаканчику мартини. Покурили, потом Верка разделась и заняла своё законное место рядом с мужем. Будить и раздевать мы его не стали – пусть приколется по утру. А я пошла домой, время – три часа ночи, а с утра надо в школу, там контрольная по алгебре... И зачёт по истории... О, Боже мой! Но оттянулись мы на полную катушку. Клевее не бывает.

ВОСХОЖДЕНИЕ.

Та-ак, подтянуться, еще раз, и еще. Выступ. Шестой уровень. Половина пути сделана. Можно чуть-чуть расслабиться и передохнуть. Уфф! Самое время, а то лапки уже начали уставать. Никогда еще не забирался я так высоко, а ведь предстоит пройти еще столько же! Но не буду я пока об этом думать, подумаю по пути наверх.

Страшно вспомнить то, что осталось внизу. Родных, друзей, знакомых... Маленькую Айсу, с которой так приятно было поболтать вечерком. Белого голландца Ван Гога с красными глазами, который, убежав из какой-то лаборатории, прибился к нашему клану. Он научил меня всему. Старого Пасюка, политэмигранта с Украины. Вот был прирожденный рассказчик! Мать, отца, сестер, братьев... Всех. Все они плавают сейчас вверх лапками в затопленном подвале. Никто не ожидал, что чертова труба лопнет, и крутой кипяток в считанные секунды затопит наш Дом. Как мне удалось вырваться – ума не приложу. Самое ужасное, что эти двуногие позавчера залили бетоном все входы-выходы. Бригада наших разведчиков до последнего момента искала лазейку, но кроме этой крошечной дырочки, в которую я и вылез, не нашли ничего. Кошмар еще в том, что из того зала, куда вел этот лаз, выход был только один – наверх, в эту страшную шахту, по которой периодически сходят лавины, состоящие из всяких разных вещей. Некоторые из них весьма вкусны, но большинство совершенно несъедобно. Хорошо, хоть подкрепиться смог.

Ладно, лезем дальше. Хвост я все-таки обварил. Самый кончик. Поэтому он мне сейчас не помогает, а наоборот, только мешает. Седьмой уровень. Выше. Вперед. Вперед, Монах, вверх. Там – спасение. Может быть. А, может, и нет. Не знаю. Знаю только, что внизу – смерть. Кипяток, похоже, уже затопил зал под шахтой, потому что я чувствую всей своей шкуркой дыхание горячей воды там, внизу. Главное – не оглядываться. Надо глядеть только вперед. И не сдаваться. Ни в коем случае. Потому что кто тогда расскажет другим историю клана? Кто передаст молодым премудрости Ван Гога? Кто расскажет малышам прелестные сказки старого Пасюка? Восьмой уровень. О, опять этот скрежет наверху! Быстрее, Монах, быстрее! На выступ! А-а-а! Черт! Мой хвост, мой бедный обваренный хвостик! Проклятая лавина! Спокойно, спокойно, дружище. Хвост можно чуть-чуть зализать. Вот так. Уже легче, правда? Правда. А теперь соберемся с силами – и дальше, дальше, дальше. Наверх.

Когда этот старый хрыч, жрец Мышьяк, мир его вареной тушке, наложил на меня эту... как ее... слово какое-то бранное... ефи... нет, типиемью? Опять не то. О, вспомнил, епитимью. Когда он наложил на меня эту дрянь и обязал три дня ничего не жрать, я покорно ушел в свой угол, свернулся там и приготовился к голодной смерти. Тогда я был совсем юн и еще не знал, сколь долго могу обходиться без еды. К вечеру ко мне подошел Ван Гог, присел рядом.

"Что,– говорит,– голодовку объявил?". "Нет, – отвечаю, – Мышьяк поститься заставил. Я утром задал ему вопрос: а кто был вторым Создателем? Ведь, насколько я понимаю, для размножения нужны двое. Или он был гермафродитом? Ну, тут он чисто озверел. Обвинил меня в богохульстве и заставил три дня к еде не прикасаться". "Ах он penis candidae, чума на его длинный хвост! Из-за простой любознательности паренька голодать заставил! Чтоб ты был в курсе: никто не знает, кем был Создатель, да и был ли он вообще. А уж Мышьяк и подавно без понятия: он в детстве менингитом болел и с тех пор туго соображает...".

Слышишь меня, Создатель? Сколько бы тебя там ни было, кем бы ты ни был. Помоги мне. У меня лапы уже начинают неметь. А ведь я только приближаюсь к девятому уровню, а их двенадцать. Помоги, что тебе стоит? Пожалуйста. Я для тебя все, что хочешь сделаю. Хочешь, кота в жертву принесу? Хочешь? Или такую епитимью на себя наложу, если тебе так нравится, когда мы голодаем. Хочешь? Ну, скажи?

Девять. Прогресс: три четверти пути сделано. Привал. Вчера старый Пасюк рассказал сказку: сидят на хуторе близ Диканьки два толстых кота. Один сметану из крынки наворачивает, второй шмат сала терзает. И тут к ним подходит тощий, облезлый кот, явно не из местных. "Уважаемые, – говорит, дайте поесть чуть-чуть, пожалуйста. Три дня маковой росинки во рту не было." Тут кот, что сметану жрякал, поднял от крынки свою обсметаненную морду и говорит... Черт, я не смогу так сымитировать украинскую речь, я и слов-то тамошних так и не усвоил почти... Вот, говорит он: "Побачь, хлопче, за околицей – маковое поле. Росы там – просто обожрись". Ну, пришлый, конечно, обиделся, злобу затаил. Пошел на поле, посидел там, стал думать, как бы обмануть толстых котов. И тут из маков вылезает волк. Большой такой, матерый. "Ну, що, – говорит, – попався? Щас зъим!" Кот тому волку и отвечает: "Не надо меня кушать. Я давно не ел, а ходил много. Я жесткий и невкусный. Вот я сейчас двух жирных балбесов сюда позову, съешь их?". "А як же! Зъим! Тильки щоб ты не утек, ты их з краю поля кликнешь, а я за тобой спрячусь. Усек?" "Усек"– отвечает тощий кот, подходит к краю поля и орет во все горло: "Эй, вы, обжоры! Здесь жирнейшая сметана, вкуснейшее сало! И вообще жратвы навалом! Мне одному много, да и скучно. Идите сюда, скорее!". Ну, те два кота купились сразу. Подбежали, тяжело дышат, лишний вес – не шутка. "Ну, – говорят, – где жратва?" "Здесь. – говорит волк. – тильки ваш кум слегка ошибся. То я вас зъим! Коты хотели было убежать, да не тут-то было. Волк их моментом задрал и съел. А тощий кот спокойненько вернулся на хутор и доел сметану и сало. "Подлость, – подытожил Пасюк, – можно совершить только в ответ на подлость, которую сделали тебе. Никогда не делайте этого первыми. Это неблагородно, и позорит и вас, и весь клан. Только в ответ. Но если уж вас задели – тогда зуб за зуб, как предки завещали". Зуб за зуб. Только кому мстить за лопнувшую трубу?

Тараканчики. Травленые. Все равно съел. К этой химии, которой их травят, я давно уже приспособился. А есть хочется. Ван Гог учил, что в голодный год и таракан – мясо. Хотя и не очень питательное. Выше, Монах! Выше, выше! Десять. Где-то внизу сошла лавина, уровня так с седьмого. Эх, мало я в детстве уделял времени физподготовке! Левая задняя лапа уже почти ничего не чувствует. Цель близка, Монах! Не расслабляться! Мысли сбегают, остается только одна: "НАВЕРХ, НАВЕРХ, НАВЕРХ!" Она стучит в моей голове, мечется где-то между ушами вместе с ударами сердца, которое я теперь тоже слышу всем телом.

Неделю назад мы с маленькой Айсой вдвоем вылезали наверх. Ночью, конечно. Кто бы нас, молодых да здоровых, днем выпустил! Первым делом мы нашли очень много вкусной еды в большом железном ящике, и плотно поужинали. Потом мы сидели в каком-то довольно укромном местечке, и Айса долго молча смотрела на небо, пока я нежно вылизывал ее бархатистую шкурку.

– Монах, – спросила она, – ты знаешь, что это так светит сверху? Ну, эти, маленькие и блестящие?

– Знаю. Ван Гог говорил мне, что это множество других миров, многие из которых гораздо прекраснее нашего. Только вот попасть туда практически невозможно, к сожалению.

– А мне мама говорила, что это – души умерших крыс. Всех, какие когда-либо жили. И что после смерти мы с тобой тоже будем смотреть оттуда своими сияющими глазами. – тихо произнесла Айса.

– А что мы еще там будем делать?

– Не знаю. Об этом мама мне не сказала, а я не спросила. Как-то не по себе мне стало, вот я и промолчала...

Айса, милая моя маленькая Айса... Я доберусь до самого верха, снова увижу небо и обязательно найду тебя на нем... Чтобы хоть посмотреть на тебя... Вверх, вверх, фокстерьер меня подери!

Одиннадцать. Не чувствую уже вообще ничего. Даже боли в хвосте. Последний рывок. Не отдыхать, не расслабляться, никаких привалов! Я обязан дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти дойти...

Вот и двенадцать. Последний выступ. Теперь можно, и, кажется, даже нужно заползти в эту железяку, помнится, разведчики что-то говорили об этом... И расслабиться можно. Теперь осталось только ждать, когда эта штука откроется, и потом быстро бежать. Не важно, куда, лишь бы наверх, к звездам.

Скрежет, пол уходит из-под ног, слепящий яркий свет, испуганное лицо двуногого, ярко выпученные глаза, оглушительный крик... Я не знаю, как я выбежал наверх, какими путями я попал на эту огромную ровную площадку. Помню только, что по инерции пробежал довольно много, потом остановился, увидел над собой синюю бездну и упал без чувств.

КОШАЧЬЕ СЕРДЦЕ.

Афоня угомонился часов этак в пять, когда Антон Павлович уже досматривал свой последний сон, внутренне готовясь проснуться и идти приводить в порядок Закреплённый Участок. Афоня всю ночь читал. Процесс этот давался ему с трудом, поэтому через каждые полчаса приходилось восстанавливать силы стопкой водки. Вчера Антон Павлович нашёл на Закреплённом Участке книгу М.А.Булгакова "Собачье сердце", пролистал, не нашёл ничего для себя полезного, и подарил своему обычному собутыльнику с напутствием "просвещайся, Афанасий". Такая снисходительность задела Афоню за живое, он твёрдо про себя решил: "И просвещусь!", и, как только бутылка была допита, ушёл домой и начал просвещаться. Написанное потрясло старого алкоголика. Там умник-профессор, интеллигент чёртов, без особых проблем состряпал из собаки человека. Получившийся субъект, по фамилии Шариков, очень Афоне понравился: простой такой парень, в университетах не обучался, да и выпить не дурак, опять же. Было там написано и про других хороших людей, вроде товарища Швондера, но про Шарикова больше. И когда под утро расчувствовавшийся и совсем уж хмельной Афанасий дочитал книгу до финала, где негодяй профессор и подручный доктор (еврей, между прочим), скрутили несчастного Шарикова и опять превратили в собаку, старик заплакал горючими слезами, проклиная всех евреев, докторов, профессоров и вообще интеллигентов. В таком настроении он и заснул. И тут же начал смотреть сон.

Бродячий кот Ужас, вскормленный собакой, имел несчастье попасться под руку профессору-еврею с самыми садистскими намерениями. Тут же Ужас был превращён в человека, получил одежду, ордер на жилплощадь и паспорт на имя Ужасных Апофеоза Валерьяновича. Новоиспечённый гражданин время терять даром не стал, а стал вселяться в означенную в ордере жилплощадь. На этой площади, однако ж, оказался уже жилец, всем известный алкоголик Афоня. Апофеоз Валерьянович, презрев былую дружбу, вышвырнул Афоню вон вместе со всем его незамысловатым скарбом, после чего взял на пушку ближайшую сберкассу, обзавёлся мебелью, модной одеждой, всякой аппаратурой и даже автомобилем. Затем он назвал полный дом всяких девок лёгкого поведения и прочих подозрительных личностей и гулял неделю подряд. Всё это время Афоня жил у Антона Павловича, дворника, и вместе пили они водку, подаренную дворнику всё тем же гражданином Ужасных в количестве пяти ящиков. По прошествии почти месяца, когда водка закончилась, а Антона Павловича начало тяготить постоянное присутствие в его квартире Афони, они совместно стали разрабатывать хитроумный план, как им избавиться от Апофеоза Валерьяновича. Решение пришло за распитием последней бутылки из дарёных запасов.

– Сдаётся мне, – сказал Антон Павлович, – разгадка лежит где-то на поверхности.

– Это как – на поверхности?

– Ну, например, в самых обыденных его делах. Или... кстати, а как его зовут?

– Ужас.

– Нет, полностью, по-новому.

– Ужасных Апофеоз Валерьянович.

– Стоп, чую правду... А! Валерьяныч, говоришь?! Вот оно! Надо его валерьянкой напоить, он же бывший кот, и от валерьянки одуреть обязан! Так. Ты тут сиди, а я в аптеку.

Вернулся он через пять минут с двадцатью флаконами настойки валерианы. Сообща друзья перелили содержимое флакончиков в большую миску и добавили воды для объёма. После чего встали под бывшими Афониными окнами, поставили миску, хором покричали " Кс-кс-кс-кс!" и отошли в сторонку. Со всех сторон к миске мчались с диким мявом коты и кошки, а окно второго этажа распахнулось и оттуда выпрыгнул гражданин Ужасных. По старой кошачьей привычке он извернулся в полёте, чтобы приземлиться на четыре лапы, но человеческие конечности не подходят для таких экспериментов, и Апофеоз Валерьянович после приземления на четыре точки основательно приложился головой к асфальту, дёрнулся раза два, и затих. А вокруг бесновались коты, дрались за миску валерьянки, многоголосый мяв сотрясал воздух, и выглядело это настолько ужасно, что

Афоня проснулся. Схватился за голову. Плеснул в стакан остатки водки, выпил и тут же поклялся сам себе страшной клятвой, что никогда больше не прочтёт ни одной книги, какой бы интересной она ни казалась.

В дверь кто-то поскрёбся. Афоня открыл.

– Входите, дражайший Апофеоз Валерьянович, я тут вам кильки со вчерашнего дня припас.

Ужас, слегка ошалевший от такого приветствия, приглашением воспользовался и через минуту уже жадно ел кильку в томатном соусе, свернув свой хвост собачьим бубликом, как обычно.

ШЕЯ.

Помнишь, у Пушкина в "Каменном госте", когда дон Гуан впервые видит донну Анну, между ним и Лепорелло происходит следующий диалог:

Дон Гуан:

...Чуть узенькую пятку я заметил.

Лепорелло:

Довольно с вас. У вас воображенье

В минуту дорисует остальное...

Вот и у меня такое же живое воображение. Причём, когда большинство заглядывается на хорошеньких женщин, внимание обращают на ноги, фигуру, грудь... Я же первым делом смотрю на её шею. На мой взгляд, нет ничего чудеснее и изящнее в природе, чем шея молодой красивой женщины. Ну и, конечно, когда всё остальное у неё в порядке и соответствует шее, это просто великолепно. Из всего вышесказанного отнюдь не должно следовать, что у меня чистый тестостерон вместо крови. Просто я люблю женщин. А они – меня. Иногда. Фоторепортером я работаю четвертый год, а в прошлом году у меня появилась своя студия, где прекрасные женщины с потрясающими шеями иногда не отказывают попозировать мне. К тому же мне нет ещё и тридцати, так что ... ну, в общем, вот такой я человек.

Неделю назад, ну да, во вторник , сидел я вечером после работы в кафе "Бегемот", что на Патриарших, пил виски с содовой и отдыхал. Душой и телом. Народу было достаточно немного, зал был заполнен наполовину, а во втором вообще никого не было. За столиком справа сидела пожилая пара, посередине жевал обильный ужин красный пиджак с сотовым телефоном, слева два парня один высокий, как я, а второй совсем наоборот – громко обсуждали процесс сотворения компьютерной музыки, наслаждаясь пивом и фисташками. И я со своим виски и нехитрой закуской. Пока всё. За неимением лучшего, я ублажал свои глаза созерцанием шеи Тани, официантки. Таня – девушка очень приятная, шея её не эталон, конечно, но оч-чень даже ничего. Но у нее есть существенный недостаток – она замужем. И, глядя на шею её, я представляю себе, как выглядит она вся. Без одежды, естественно. Я неоднократно подъезжал уже к ней с предложением фотоуслуг, но она неизменно отказывалась. Мужа, говорит, люблю очень. Как будто я её в постель затащить собираюсь. Как будто замужние женщины мне не позировали никогда. Не далее как на прошлой неделе мне удалось заарканить обладательницу такой шикарной шеи, что я чуть не умер от восторга. Моделью она оказалась очень способной, но это не от профессионализма – терпеть не могу профессиональных моделей – а, скорее, от раскованности и богатой фантазии, в сочетании с потрясающей чувственностью и сексуальностью. Ничего более интимного у нас не вышло, да я и не предлагал, вообще-то, у меня принцип: не спать с моделями. Но, боже мой, какие снимки я сделал! Любой "Плейбой" эти три плёнки у меня с руками бы оторвал! Но фигушки. Не дам. Я жадный до красоты более, чем до денег.

О, а это еще кто? В зал вплыло нечто воздушно-прозрачное, нечто настолько хрупкое и эфемерное, что даже замечательное слово "женщина" кажется чересчур грубым, чтобы назвать им это существо. На выручку из глубин памяти поспешил все тот же Пушкин: он, кажется, называл такие создания "Гениями чистой красоты"... Она прошла в угол, неспеша присела за столик, закурила тонкую длинную сигарету. Таня тут же принесла Ей меню, в изучение которого Она и погрузилась, а я, каюсь, вылупился на нее, как старая дева на порножурнал, напрочь забыв обо всем, вплоть до элементарных приличий. Она являла собой совершенство, это было видно невооруженным глазом! Высокая, стройная, шея – просто заглядение! Аккуратные маленькие грудки, тонкие, но идеальной формы длинные ножки... И прикрыто все это великолепие было явно штучным платьем "от кутюр". Ей принесли коктейль, Она кивком отпустила Таню, докурила, пригубила коктейль, затем достала из сумочки какую-то довольно странную штуку: узкую черную прямоугольную пластину, чуть изогнутую. Оказалось, это сотовый телефон. Минуту или две она с кем-то вполголоса общалась, затем поджала губы и убрала аппарат. Я залпом допил свой виски, и, обнаглев окончательно, подошел к ней и максимально корректно предложил сфотографироваться у меня в студии. Ну ей-богу, грешно упускать такие шансы! Но что из этого вышло!

– Ты, козел до..ливый, канай на х.. с хай-спидом, если тебе дороги твои яйца! – прошипела "Гений чистой красоты" и я ретировался за свой столик в состоянии, близком к инфаркту. Конечно же, я поспешил расплатиться и уйти из кафе, но на душе было очень неспокойно. Как будто эта... уж даже не знаю, как ее и назвать-то теперь... протанцевала на своих тоненьких каблучках в самый центр моей души лишь затем, чтобы тут же навалить там огромную кучу дерьма.

Вернувшись в объективно воспринимаемую реальность, я нашел себя сидящим на лавочке на Тверском бульваре, почему-то с бутылкой крепкого пива в руках. Кажется, в полубессознательном состоянии я принял решение напиться. Уже совсем стемнело. Ну и вечерок... А с чего, собственно, я так разволновался? Ну, подумаешь, молодая и красивая сучка, не детей же мне с ней крестить... Обидно за несоответствие содержания форме? Да не будь наивным, Игорь! Это ж сплошь и рядом случается! Ну, что? Конец света отменяется? Вот и славно.

Мимо сомнамбулической походкой прошуршала цыганка с ребенком за плечами. На ходу равнодушно спросила:

– Хочешь, погадаю?

– Нет, не хочу.

Я закурил уж не помню какую по счету за день сигарету. И тут на моем горизонте возникло очередное мимолетное виденье. Виденье, одетое в драную джинсу, нетвердой походкой перемещалось в сторону метро "Пушкинская", на ходу довольно правильно напевая " I can get no satisfaction". При ближайшем рассмотрении оно оказалось подвыпившей хиппушкой. Не знаю, откуда они все еще берутся: по моим данным, хиппи вымерли примерно тогда, когда единый и могучий Советский Союз приказал долго жить.

– Отец, не в напряг, если рядом присяду? – спросила она.

– Дык! – ответил я в лучших питерских традициях.

– Ну, ёлы-палы! – расцвело это чудо. – Ты системный?

– Нет, просто в газете работаю. И потому многое знаю, о многом догадываюсь. – пиво отшлифовало виски, где-то там сбоку примостились последствия стресса, и все это вместе означало, что меня вот-вот понесет. И меня-таки понесло. Добрых полчаса я зачем-то рассказывал этой милой юной леди – она представилась, как Ящерка, – историю своей стажировки в Южно-Сахалинске. На самом деле романтики там было мало, но по пьянке этот Южно-Сахалинск из меня так и прет... Когда стрелки на циферблате близвисящих часов перевалили за полночь, Ящерка меня перебила:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю